Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
В эту минуту к королю подошел лакей и доложил:
– Сир, один монах уверяет, что у него есть разрешение вашего величества явиться к королю в любое время дня и ночи; он ожидает в передней.
– Он сказал, как его зовут?
– Аббат Доминик, ваше величество.
– Это он! – вскричал король. – Проводите его ко мне в кабинет.
Обернувшись к удивленным министрам, король прибавил:
– Господа! Приказываю всем оставаться на местах до моего возвращения. Мне доложили о человеке, появление которого может изменить ход событий.
Министры в изумлении переглянулись. Однако приказ короля был категорическим, и нарушить его не представлялось возможным.
По дороге в кабинет король встретил начальник охоты.
– Что я слышу, сир? – спросил тот. – Неужели завтрашняя охота не состоится?
– Это мы скоро узнаем, – отвечал Карл X. – А пока ждите моих приказаний.
Он продолжал путь в надежде, что этот неожиданный визит повлечет, быть может, изменение тех ужасных мер, которые ему предлагали принять на следующий день.
XXXIГЛАВА, В КОТОРОЙ ОБЪЯСНЯЕТСЯ, ПОЧЕМУ ГОСПОДИНА САРРАНТИ НЕ ОКАЗАЛОСЬ В КАМЕРЕ СМЕРТНИКОВ
Когда король вошел к себе, прежде всего он заметил в другом конце кабинета монаха, бледного, неподвижного, застывшего, словно мраморная статуя.
Не имея возможности сесть, он прислонился к стене, чтобы не упасть.
Король замер при виде этого подобия призрака.
– A-а, это вы, отец мой, – произнес наконец Карл X.
– Да, ваше величество, – отозвался священник так тихо, словно то был голос привидения.
– Вам плохо?
– Да, сир… Я исполнил свой обет и прошел около восьмисот льё пешком. В ущельях Мон-Сени я заболел, подхватив лихорадку в Мареммах. Месяц я провел на постоялом дворе, оставаясь между жизнью и смертью. Потом наконец, поскольку время подгоняло и день казни моего отца становился все ближе, я снова пустился в путь. Рискуя умереть стоя у какого-нибудь придорожного столба, я за сорок дней прошел сто пятьдесят льё и прибыл два часа назад.
– Почему же вы не наняли экипаж? Да вас из милосердия избавили бы от тягот пути!
– Дав обет совершить пешее паломничество в Рим и вернуться пешком, я был обязан его исполнить.
– И вы его исполнили?
– Да, сир.
– Вы святой.
На губах монаха мелькнула невеселая усмешка.
– Не торопитесь называть меня так, – остановил он короля. – Напротив, я преступник и явился просить справедливости для других и для себя.
– Прежде всего я бы хотел узнать об одном, сударь, – проговорил Карл X.
– Спрашивайте, ваше величество! – с поклоном предложил Доминик.
– Вы ходили в Рим… с какой целью? Теперь можете мне об этом сказать?
– Да, сир. Я ходил умолять его святейшество снять наложенную на мои уста печать и разрешить мне нарушить тайну исповеди.
– Значит, вы по-прежнему убеждены в невиновности своего отца, но не принесли доказательств этой невиновности? – огорченно вздохнул король.
– Напротив, сир, у меня в руках неоспоримое доказательство.
– Говорите же!
– Король может уделить мне несколько минут?
– Сколько пожелаете, сударь. Ваша история очень меня заинтересовала. Но сядьте! Мне кажется, у вас вряд ли хватит сил говорить стоя.
– Доброта короля возвращает мне силы, которых я едва не лишился. Я буду говорить стоя, ваше величество, как и подобает верноподданному… или даже опущусь на колени, как положено преступнику, разговаривающему со своим судьей.
– Подождите, сударь, – остановил его король.
– Почему, сир?
– Вы собираетесь открыть мне то, на что не имеете права: тайну исповеди. А я не хочу участвовать в святотатстве.
– Да простит мне король, но как бы страшен ни был мой короткий рассказ, ваше величество может теперь его выслушать, не опасаясь святотатства.
– Я вас слушаю, сударь.
– Сир! Я стоял у смертного одра одного человека, когда меня пригласили к другому – умирающему. Мертвому больше не нужны были мои молитвы, зато умирающий нуждался в отпущении грехов. И я пошел к умирающему…
Король подошел к священнику поближе, потому что с трудом разбирал его речь. Он не стал садиться, а лишь оперся рукой о стол.
Было заметно, что король приготовился слушать с огромным вниманием.
– Умирающий начал свою исповедь, но не успел он произнести и нескольких слов, как я его остановил.
"Вы – Жерар Тардье, – сказал я ему, – я не могу слушать вас дальше".
"Почему?" – спросил умирающий.
"Потому что я Доминик Сарранти, сын того, кого вы обвиняете в краже и убийстве".
И я отодвинул свой стул от его постели.
Но умирающий удержал меня за полу рясы.
"Отец мой! – проговорил он. – Наоборот, само Провидение привело вас ко мне. О, я пошел бы за вами хоть на край света, если бы знал, где вас искать! Я хочу, чтобы вы услышали мое признание… Монах! Я вверяю вам тайну моего преступления. Сын! Я возвращаю вам невиновность вашего отца. Я скоро умру. После моей смерти расскажите обо всем, что от меня узнаете…"
И он поведал мне ужасную историю, сир: сначала он обокрал самого себя, чтобы подозрения пали на моего отца, который в тот день, будучи замешан в заговоре против вашего брата, оказался вынужден бежать.
Затем этот человек совершил преступление, настоящее преступление, сир!..
– Как вы можете все это мне говорить, сударь, если узнали это на исповеди и, значит, обязаны молчать?
– Позвольте мне договорить, сир… Говорю, заверяю, клянусь, что я не введу вас в грех. Я один рискую погубить свою душу… или, вернее, – Господи Боже мой! – уже погубил! – прибавил он, подняв глаза к небу.
– Продолжайте, – разрешил король.
– Жерар Тардье мне рассказал, как, уступая уговорам своей сожительницы, он решил отделаться от двух своих племянников. Разумеется, такое решение далось ему не без колебаний, борьбы, угрызений совести. И все же он пошел на это… Двое соучастников распределили роли: он взял на себя мальчика, она – девочку. Он преуспел, бросив племянника в пруд и добивая веслом всякий раз, как мальчик появлялся на поверхности…
– Как ужасно то, что вы мне рассказываете!
– Да, сир, я знаю, это ужасно.
– И вы обязаны представить мне доказательства своих заявлений.
– Я представлю вам доказательства, сир. Итак, женщине убить девочку не удалось. В ту минуту как она была готова прирезать несчастную крошку, на крики примчался пес, сорвавшийся с цепи, разбил окно, вцепился женщине в горло и задушил ее. Обливаясь кровью, девочка бежала…
– Она жива? – спросил король.
– Не знаю. Ваша полиция ее похитила, дабы убрать свидетеля невиновности моего отца.
– Сударь, даю вам слово дворянина, что виновные будут сурово наказаны… Но доказательства, доказательства!
– Вот они, – сказал монах, вынимая из кармана связку бумаг.
Он с поклоном передал королю свиток, на котором было написано:
"Это моя полная исповедь перед Богом и людьми; при необходимости она может быть предана гласности после моей смерти.
Подписано: Жерар Тардье".
– Как давно у вас эта бумага? – поинтересовался король.
– Она была при мне все время, сир, – ответил монах. – Убийца отдал ее мне, думая, что скоро умрет.
– И, имея эту бумагу, вы ничего не сказали, не представили ее судьям, не дали ее мне?
– Ваше величество! Разве вы не видите, что здесь написано: исповедь преступника могла быть предана гласности лишь после его смерти.
– Он, стало быть, умер?
– Да, сир, – кивнул монах.
– Давно?
– Три четверти часа назад; именно столько времени мне понадобилось, чтобы добраться из Ванвра в Сен-Клу.
– Должно быть, самому Господу стало угодно, чтобы негодяй умер вовремя.
– Да, я думаю, что Господу была угодна его смерть, сир… Однако, – продолжал монах, опускаясь на одно колено, – я знаю человека столь же ничтожного, еще большего негодяя, чем этот.
– Что вы хотите этим сказать? – спросил король.
– Я хочу сказать, что господин Жерар умер не своей смертью, сир.
– Он покончил с собой? – воскликнул король.
– Нет, сир, он был убит!
– Убит?! – вскричал король, и вдруг его словно озарило. – Кто же его убил?
Монах вынул из-за пазухи нож, которым он убил г-на Жерара, и положил его к ногам короля.
Нож был в крови.
Рука монаха тоже была в крови.
– О! – вскрикнул король и отпрянул. – Значит, убийца – это…
Он не решался договорить.
– Это я, сир, – склонил голову монах. – Это был единственный способ спасти честь и голову моего отца. Эшафот уже стоит, сир. Прикажите, и я взойду на него.
На мгновение воцарилось молчание. Монах стоял все так же, не поднимая головы в ожидании приговора.
Но, к величайшему удивлению аббата Доминика, король, отступивший при виде окровавленного кинжала, смягчился; не приближаясь к монаху, он произнес:
– Встаньте, сударь. Вы совершили, без сомнения, ужасное, отвратительное преступление. Однако оно вполне объяснимо, если даже и непростительно, ведь вы действовали из преданности отцу: это сыновняя любовь вложила вам в руки нож, и, хотя никому не дано право мстить за себя самому, закон все учтет, мне же нечего сказать, я ничего не могу сделать до тех пор, пока вам не будет вынесен приговор.
– А как же мой отец, сир? Мой отец?! – вскричал молодой человек.
– Это другое дело.
Король позвонил, на пороге появился придверник.
– Передайте господину префекту полиции и господину хранителю печатей, что я жду их здесь.
Монах по-прежнему стоял на одном колене, несмотря на разрешение короля подняться.
– Да встаньте же, сударь! – повторил Карл X.
Монах повиновался, но был очень слаб, и ему пришлось опереться на стол, чтобы не упасть.
– Садитесь, сударь, – пригласил его король.
– Сир!.. – пролепетал монах.
– Я вижу, вы ждете приказа. Итак, приказываю вам сесть.
Монах почти без чувств упал в кресло.
В эту минуту префект полиции и министр юстиции явились по королевскому приказу.
– Господа! – весело проговорил король. – Я был прав, когда говорил вам, что приход лица, о котором мне доложили, может изменить ход событий.
– Что хочет сказать ваше величество? – спросил министр юстиции.
– Я хочу сказать, что был совершенно прав, когда уверял, что к осадному положению придется прибегнуть лишь в самом крайнем случае. Благодарение Богу, мы до этого не дошли!
Он повернулся к префекту полиции:
– Вы мне сказали, сударь, что если похороны Манюэля будут проходить не в один день с казнью господина Сарранти, вы сумеете справиться с ситуацией без единого выстрела.
– Да, сир.
– Вы можете не опасаться осложнений. С этой минуты господин Сарранти свободен. У меня в руках доказательства его невиновности.
– Но… – ошеломленно начал префект.
– Вы возьмете с собой в карету вот этого господина, – сказал король, указав на брата Доминика, – поедете с ним в Консьержери, и там немедленно освободите господина Сарранти. Повторяю вам, что он невиновен, а я не хочу, чтобы невинный оставался хоть на минуту под замком с того момента, как его невиновность доказана.
– О сир! Сир! – благодарно воскликнул монах, протягивая к королю руки.
– Ступайте, сударь, – приказал Карл X префекту, – и не теряйте ни минуты.
Король повернулся к монаху:
– Я вам даю неделю на то, чтобы вы оправились после нелегкого путешествия. Затем вы сдадитесь властям.
– О да, сир! – воскликнул монах. – Должен ли я вам поклясться?
– Я не прошу от вас никакой клятвы, мне довольно вашего слова. Идите, сударь, – продолжал король, обращаясь к префекту, – и пусть моя воля будет исполнена.
Префект полиции поклонился и вышел в сопровождении монаха.
– Не соблаговолит ли ваше величество объяснить мне… – отважился заговорить министр юстиции.
– Объяснение будет кратким, сударь, – сказал король. – Возьмите этот документ: в нем содержится доказательство невиновности господина Сарранти. Поручаю вам передать его господину министру внутренних дел. По всей вероятности, он испытает унижение, когда прочтет имя настоящего убийцы и узнает в нем того, чью кандидатуру он сам поддерживал. Что касается монаха, то справедливость должна свершиться: позаботьтесь о том, чтобы его дело было рассмотрено на ближайшем заседании суда… Ах да, возьмите этот нож, сударь: это вещественное доказательство.
Предоставив хранителю печатей самому сделать выбор: удалиться или последовать за королем, его величество в прекрасном расположении духа вернулся в гостиную, где его ожидал начальник королевской охоты.
– Ну что, сир? – спросил тот.
– Охота состоится завтра, дорогой граф, – сказал король, – и постарайтесь, чтобы она прошла удачно!
– Позволю себе заметить, – ответил начальник королевской охоты, – что я еще никогда не видел ваше величество таким веселым.
– Вы правы, дорогой граф, – подтвердил Карл X, – вот уже четверть часа как я помолодел на двадцать лет.
Затем он обратился к застывшим в изумлении министрам с такими словами:
– Господа! После полученных только что известий господин префект полиции ручается на завтра за спокойствие города Парижа.
И, жестом отпустив их, он в последний раз обошел гостиные, предупредил дофина, что охота состоится, сказал комплимент ее высочеству герцогине Ангулемской, поцеловал ее высочество графиню Беррийскую, потрепал за щечку своего внука, герцога Бордоского, точь-в-точь как сделал бы буржуа с улицы Сен-Дени или с бульвара Тампль, и вернулся в спальню.
Там он подошел к барометру, висевшему против кровати, радостно вскрикнул, увидев, что он предвещает ясную погоду, прочел молитву, лег и уснул, успокоив себя перед сном такими словами:
– Слава Богу! Завтра будет прекрасная погода для охоты!
Вот как вышло, что Сальватор, проникнув в камеру г-на Сарранти, не застал там пленника.
XXXIIРАССУЖДЕНИЯ О ЗЛОБОДНЕВНОЙ ПОЛИТИКЕ
Среди персонажей, сыгравших зловещую роль в драме, которую мы представляем вниманию наших читателей, есть такой, что, надеемся, еще не забыт окончательно.
Мы говорим о графе Рапте, отце и муже Регины де Ламот-Удан.
Само собой разумеется, что благодаря займу у метра Баратто, а также операции по возврату денег у Жибасье дело о письмах не получило огласки.
Тем не менее, чтобы последующие сцены были лучше поняты, мы просим у читателей позволения в нескольких словах повторить то, что мы уже рассказывали более подробно о графе Рапте.
Петрус так описал его внешность:
"Все в этом человеке холодно и неподвижно, будто он каменный. И потом, он слишком приземлен. У него тусклые глаза, тонкие и плотно сжатые губы, мясистый нос, землистый цвет лица. Он двигает головой, а черты лица остаются неподвижны! Если бы можно было холодную маску обтянуть человеческой кожей, в которой перестала циркулировать кровь, этот шедевр анатомии дал бы представление о графе".
Регина же дала его моральный, или, точнее, аморальный портрет.
В день свадьбы она сказала ему во время уже описанной нами ужасной сцены:
"Вы честолюбивы и вместе с тем расточительны. У вас большие запросы, и эти запросы толкают вас на страшные преступления. Перед этими преступлениями другой, может быть, отступил бы, но не вы! Вы женились на родной дочери ради двух миллионов; вы продали бы собственную жену, чтобы стать министром…"
Еще она прибавила:
"Хотите, сударь, я буду с вами до конца откровенной? Хотите, наконец, узнать, что я о вас думаю? Я испытываю к вам то самое чувство, которое вы питаете ко всему миру и которое я никогда не испытывала ни к кому! Я вас ненавижу!.. Ненавижу ваше честолюбие, вашу гордыню, вашу трусость! Я ненавижу вас с головы до ног, потому что вы весь пронизаны ложью!"
Перед отъездом в Санкт-Петербург, куда, как помнят читатели, граф Рапт был отправлен с чрезвычайным поручением, он в физическом смысле имел мраморное лицо, а в нравственном отношении – каменное сердце.
Посмотрим, изменила ли, оживила ли его поездка к северному полюсу.
Дело происходило в пятницу 16 ноября, то есть накануне выборов, около двух месяцев спустя после событий, послуживших сюжетом для наших предыдущих глав.
Шестнадцатого ноября в "Монитёре" появился ордонанс о роспуске Палаты и созыве избирательных коллегий на 27-е число того же месяца.
Итак, избирателям предоставлялось всего десять дней, чтобы собраться, договориться, выбрать своих кандидатов. Этот поспешный созыв неизбежно должен был (по крайней мере, так мечтал г-н де Виллель) внести раскол в ряды избирателей оппозиции, ведь, захваченные врасплох, они потеряют время на обсуждение кандидатур, тогда как сторонники кабинета министров – сплоченные, выступающие единым фронтом, дисциплинированные, послушные – проголосуют как один человек.
Но весь Париж уже давно предчувствовал роспуск Палаты и готовился к тому, чтобы мечта г-на де Виллеля не осуществилась. Пытаться ослепить этот великий город Париж – напрасный труд: у него, как у Аргуса, сто глаз, он видит в темноте; его, как и Антея, нельзя повергнуть: подобно Антею, он черпает новые силы, едва коснувшись земли; а когда его считают мертвым, не стоит, как и Энкелада, пытаться его закопать: всякий раз, переворачиваясь в могиле, он, подобно Энкеладу, приводит в движение весь мир.
Весь Париж, ни слова не говоря – в молчании кроется его красноречие, его дипломатия, – ожидал, краснея от стыда, с разбитым кровоточащим сердцем; весь Париж, угнетенный, униженный, порабощенный, как могло бы показаться на первый взгляд, изготовился к бою и молча, со знанием дела выбрал своих кандидатов.
Один из них – нельзя сказать, чтобы он произвел наихудшее впечатление на население, – был полковник граф Рапт.
Читатели не забыли, что он был официальным владельцем газеты, яро защищавшей законную монархию, а тайно являлся главным редактором журнала, беспощадно нападавшего на правительство и замышлявшего против него в пользу герцога Орлеанского.
В газете он неуклонно поддерживал, превозносил, защищал закон против свободы печати, зато в следующем номере журнала воспроизводил речь Ройе-Коллара, в которой, между прочим, можно было прочесть такие строки, красноречивые и в то же время насмешливые:
"Вмешательство направлено не только против свободы печати, но против любой естественной свободы, политической и гражданской, ибо она по сути своей вредна и губительна. Глубокий смысл закона заключается в том, что была допущена неосторожность в великий день творения, когда человеку позволили ускользнуть в мир свободным и наделенным разумом; вот откуда проистекают зло и заблуждение.
Но высочайшая мудрость исправит ошибку Провидения, ограничит неосмотрительно данную свободу и окажет мудро изувеченному человечеству услугу: поднимет его наконец до уровня счастливого неведения скотов".
Шла ли речь об экспроприации, о насильственных, жульнических, тиранических мерах, имевших целью разорить полезное предприятие, журнал вовсю осуждал произвол и аморальность этих мер, которые, в свою очередь, газета яростно защищала.
Не раз г-н Рапт с гордостью откладывал перо, нападавшее в журнале, но защищавшее в газете, и мысленно поздравлял себя с изворотливостью своего таланта и ума, позволявшей ему приводить блестящие доводы в защиту двух противоположных мнений.
Таков был полковник Рапт во все времена, но в особенности накануне выборов.
В день своего прибытия он отправился к королю с отчетом о результатах переговоров, и король, воодушевленный проворством и ловкостью, с какими граф выполнил поручение, намекнул ему на министерский портфель.
Граф Рапт вернулся на бульвар Инвалидов, очарованный своим визитом в Тюильри.
Он сейчас же принялся обдумывать предвыборный циркуляр, который самый старый дипломатический эксперт вряд ли смог бы растолковать.
Циркуляр получился донельзя неопределенный, двусмысленный, расплывчатый. Король, вероятно, был от него в восхищении, сторонники Конгрегации довольны, а избиратели оппозиции приятно удивлены.
Наши читатели оценят этот шедевр двусмысленности, если пожелают присутствовать во время нескольких сцен, разыгранных этим великим комедиантом перед некоторыми своими избирателями.
Театр представляет собой рабочий кабинет г-на Рапта. В центре – стол, покрытый зеленым сукном и заваленный бумагами; за столом сидит полковник. Справа от входа, у окна – другой стол, за которым сидит секретарь будущего депутата, г-н Бордье.
Скажем несколько слов о г-не Бордье.
Это тридцатипятилетний господин, худой, бледный, с запавшими глазами, как у дона Базиля, – так он выглядел внешне.
В нравственном отношении он воплощал собой лицемерие, коварство, злобу – второй Тартюф.
Господин Рапт долго искал, как Диоген, но не просто человека, а именно этого человека.
Наконец он его нашел: есть такие люди, которым везет.
Мы поднимаем занавес, когда часы показывают около трех пополудни. Один из этих двух персонажей хорошо знаком нашим читателям, а второму мы просим уделить внимания не больше, чем он того заслуживает.
С самого утра г-н Рапт принимает выборщиков: в 1848 году кандидат ходил в поисках выборщиков, а вот двадцатью годами раньше они еще сами приходили к кандидату.
По лицу г-на Рапта струится пот; он выглядит уставшим, словно актер, что отыграл пятнадцать картин драмы.
– В приемной еще много посетителей, Бордье? – впав в отчаяние, спрашивает он у секретаря.
– Не знаю, господин граф, но это можно выяснить, – отвечает тот.
Он подходит к двери и приоткрывает ее.
– Человек двадцать, – докладывает он, отчаиваясь не меньше хозяина.
– Никогда у меня не хватит терпения выслушать все эти глупости! – вытирая лоб, говорит полковник. – С ума можно сойти! Клянусь честью, у меня одно желание: никого больше не принимать!
– Мужайтесь, господин граф! – изнемогающим голосом говорит секретарь. – Поймите, что среди этих выборщиков есть такие, что располагают двадцатью пятью, тридцатью и даже сорока голосами!
– А вы уверены, Бордье, что никто из них не пробрался сюда контрабандой? Заметьте: ни один из этих типов не предложил свой голос просто так, каждый норовит приставить мне нож к горлу – иными словами, непременно просит что-нибудь для себя или для своих!
– Я полагаю, вы, господин граф, не сегодня научились ценить бескорыстие рода человеческого? – говорит Бордье тоном Лорана, отвечающего Тартюфу, или Базена – Арамису.
– Вы знаете этих выборщиков, Бордье? – делая над собой усилие, спрашивает граф.
– Я знаком с большинством из них, господин граф. Во всяком случае, у меня есть сведения о каждом из них.
– Тогда продолжим. Позвоните Батисту.
Бордье позвонил в колокольчик; лакей явился на зов.
– Кто следующий, Батист? – спросил секретарь.
– Господин Морен.
– Подождите.
Секретарь стал вполголоса читать то, что ему удалось разузнать о г-не Морене:
"Господин Морен, оптовый торговец сукном, имеет фабрику в Лувье. Очень влиятелен, располагает лично восемнадцатью-двадцатью голосами. Слабохарактерен, мечется от красного знамени к трехцветному, от трехцветного – к белому. В поисках личной выгоды готов отражать все цвета радуги. Имеет сына – шалопая, невежду и лентяя, до времени транжирящего отцовское наследство. Несколько дней назад обратился к господину графу с просьбой пристроить этого сына".
– Это все, Бордье?
– Да, господин граф.
– Какой из двух Моренов здесь, Батист?
– Молодой человек лет тридцати.
– Значит, это сын.
– Пришел за ответом на письмо отца, – тонко подметил Бордье.
– Просите! – уныло приказал граф Рапт.
Батист отворил дверь и доложил о г-не Морене.
Еще не успело отзвучать имя посетителя, как в кабинет вошел с независимым видом господин лет двадцати восьми-тридцати.
– Сударь! – начал молодой человек, не дожидаясь, пока с ним заговорит г-н Рапт или его секретарь. – Я сын господина Морена, торговца полотном, обладающего всеми избирательными правами в вашем округе. Мой отец обратился к вам недавно с письменной просьбой…
Господин Рапт не хотел показаться забывчивым и перебил его.
– Да, сударь, я получил письмо вашего уважаемого отца. Он обратился ко мне с просьбой найти вам место. Он мне обещает, что, если я буду иметь счастье оказаться вам полезным, я могу рассчитывать на его голос, а также голоса его друзей.
– Мой отец, сударь, влиятельнейший человек в квартале. Весь округ считает его самым горячим защитником трона и алтаря… да, хотя он редко ходит к обедне, ведь он очень занят. Да и все эти внешние обряды, знаете, одно кривлянье, не так ли? Не считая этого, он воплощение порядка. Он готов умереть за своего избранника. И раз он выбрал вас, господин граф, то будет настойчиво бороться с вашими противниками.
– Я счастлив узнать, сударь, что ваш уважаемый отец составил обо мне столь лестное мнение, и от всей души желаю оправдать его ожидания. Но вернемся к вам: какое место вы желали бы получить?
– Откровенно говоря, господин граф, – проговорил молодой человек, развязно похлопывая себя тросточкой по ноге, – я затрудняюсь ответить на этот вопрос.
– Что вы умеете делать?
– Не много.
– Вы учились праву?
– Нет, я ненавижу адвокатов.
– Вы изучали медицину?
– Нет, мой отец терпеть не может врачей.
– Вы, может быть, занимаетесь искусством?
– В детстве я учился играть на флажолете и рисовать пейзажи, но бросил. Отец оставит мне после себя тридцать тысяч ливров ренты, сударь.
– Вы хотя бы получили образование, как все?
– Несколько меньше, чем все, сударь.
– Вы посещали коллеж?
– Там всегда жульничают с питанием. От этого страдает мое здоровье, и отец забрал меня оттуда.
– Чем же вы занимаетесь в настоящее время?
– Я?
– Да, сударь, вы.
– Абсолютно ничем… Вот почему дорогой папочка хочет, чтобы я занялся чем-нибудь.
– Вы, стало быть, продолжаете учебу? – усмехнулся г-н Рапт.
– Ах, прелестно сказано! – воскликнул г-н Морен-младший, откинувшись назад, чтобы вволю посмеяться. – Да, я продолжаю учиться. Ну, господин граф, я повторю вашу шутку нынче же вечером в Кружке.
Господин Рапт окинул молодого человека презрительным взглядом и задумался.
– Вы любите путешествовать? – спросил он наконец.
– Страстно!
– Значит, вы уже путешествовали, сударь?
– Никогда, иначе мне бы, вероятно, уже опротивели путешествия.
– В таком случае я отправлю вас с поручением в Тибет.
– И должность мне какую-нибудь определите?
– Черт возьми! Что же за место без должности?
– Так я и думал. И что вы из меня сделаете? Ну-ка! – проговорил г-н Морен-младший с видом человека, уверенного в том, что он способен ввести в замешательство любого.
– Вы получите назначение главного инспектора по метеорологическим феноменам на Тибете. Вы знаете, что Тибет – страна феноменов?
– Нет. Я знаю только о существовании тибетских коз, из шерсти которых делают кашемир. Но я даже никогда не дал себе труда посмотреть на них в Ботаническом саду.
– Ничего! Вы увидите их в естественных условиях, что гораздо интереснее.
– Несомненно! Прежде всего, потому что так можно увидеть много больше. Однако вам придется кого-нибудь сместить ради меня?
– Не волнуйтесь, этого места пока не существует.
– Если так, сударь, – вскричал молодой человек, полагая, что его мистифицировали, – как же я смогу занять это место?
– Его создадут нарочно для вас, – ответил граф Рапт, поднимаясь и тем давая понять г-ну Морену, что аудиенция закончена.
Граф произнес последние слова так серьезно, что молодой человек успокоился.
– Будьте уверены, сударь, – сказал он, прижав руку к груди, – в моей личной признательности, а также – что гораздо важнее – в благодарности моего отца.
– Буду рад новой встрече, сударь, – кивнул граф Рапт, в то время как Бордье позвонил.
Вошел лакей. В дверях он почти столкнулся с г-ном Мореном-младшим, который выходил, восклицая:
– Какой великий человек!
– Какой идиот! – заметил граф Рапт. – И подумать только: такой человек, как я, вынужден обхаживать подобных людей!
– Кто следующий, Батист? – спросил секретарь.
– Господин Луи Рено, аптекарь.
Наши читатели, несомненно, помнят славного фармацевта из предместья Сен-Жак, столь ревностно помогавшего Сальватору и Жану Роберу, когда они пускали кровь Бартелеми Лелону (ему угрожал апоплексический удар, после того как Сальватор спустил его с лестницы в ночь с последнего дня масленицы на первый день Поста).
Именно из его двора, как, вероятно, помнят читатели, двое молодых людей услыхали нежные аккорды виолончели, которые привели их к нашему другу Жюстену (мы рано или поздно встретимся с ним в укромном месте, где он прячется вместе с Миной).
– Кто такой господин Луи Рено? – спросил граф Рапт, в то время как слуга пошел за аптекарем.
