Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Да, господин Сальватор.

– Когда мы убедимся, что бояться нам нечего, ты упрешься плечами в плиту и нажмешь с силой, но в то же время не торопясь, так чтобы плита приподнялась, но не откинулась совсем, иначе ты разбудишь охрану. Когда ты почувствуешь, что плита приподнялась, дерни меня за рукав; остальное я сделаю сам. Ты все понял?

– Да, господин Сальватор.

– Тогда в путь! – приказал Сальватор.

Жан Бык снял первую решетку, нырнул в подземелье и стал пробираться вперед так быстро, насколько позволял его огромный рост.

Сальватор последовал за ним спустя несколько мгновений.

Под камерой смертников они очутились почти одновременно.

Там Жан Бык обернулся и прислушался. Сальватор тоже насторожился.

Вокруг них и над ними царила глубокая тишина.

Не услышав ничего подозрительного, Жан Бык втянул голову в плечи, уперся руками в колени и изо всех сил нажал на плиту; через несколько секунд он почувствовал, что плита поддалась.

Он дернул Сальватора за рукав.

– Готово? – спросил тот.

– Да, – с трудом переводя дух, ответил плотник.

– Хорошо! – сказал молодой человек и приготовился действовать. – Теперь дело за мной. Толкай, Жан Бык!

Тот снова уперся, и плита стала медленно подниматься.

В подземелье проник слабый свет, похожий на отблеск лампады над покойником. Сальватор просунул голову в образовавшуюся щель, окинул быстрым взглядом камеру и в ужасе вскрикнул.

Камера была пуста!

XXIX
ЧТО ПРОИЗОШЛО В ТО ВРЕМЯ, КОГДА
ГОСПОДИН ЖАКАЛЬ АРЕСТОВАЛ САЛЬВАТОРА,
А САЛЬВАТОР АРЕСТОВАЛ ГОСПОДИНА ЖАКАЛЯ

Чтобы найти объяснение тайне, которая привела в ужас Сальватора, надо вернуться к г-ну Жерару, когда тот вышел из кабинета г-на Жакаля с паспортом в руках, торопясь уехать из Франции.

Мы не станем описывать противоречивые чувства, охватившие ванврского филантропа, пока он шел длинным коридором и темной винтовой лестницей из кабинета г-на Жакаля во двор префектуры; собратья честнейшего г-на Жерара стояли группами или бродили под мрачным сводом, уже исчезнувшим ныне или готовым вот-вот исчезнуть и напоминавшим, без преувеличения будет сказано, отдушину преисподней; сами же полицейские казались г-ну Жерару демонами, готовыми броситься на него и вонзить ногти в его плоть.

Он бросился бегом через двор, будто боялся, что полицейские его узнают и арестуют, и еще быстрее выскочил за ворота, словно боялся, как бы они не захлопнулись у него перед носом и он не оказался пленником.

У ворот стоял его конь, порученный заботам посыльного; г-н Жерар рассчитался с ним и прыгнул в седло с легкостью жокея из Ньюмаркета или Эпсома.

Дорога показалась ему нескончаемым кошмаром; бешеный галоп был сродни фантастической скачке Ольхового короля через лес.

После грозы, обрушившей на землю гром и молнию, огромная черная туча заволокла небо и луну. Зарницы – последний трепет бури – время от времени еще беззвучно бороздили темное небо, бросая зловещий мертвенный отблеск на необычного путешественника. Господину Жерару припомнились его детские страхи; если бы он посмел, то осенял бы себя крестным знамением при каждой вспышке. Ночь была настолько темная, что испугался бы и не такой грешник, а ванврский филантроп, отдававший себе отчет в собственных преступлениях и далекий от того, чтобы записывать себя в разряд праведников, почувствовал, как он обливается холодным потом, а кровь застывает у него в жилах.

Еще десять минут бешеной скачки – и он достиг Ванвра. Но как ни был вынослив его конь, он не мог вынести постоянного понукания от самой Иерусалимской улицы, потому что еще не успел отдохнуть от первой скачки. Конь нетвердо стоял на ногах и был готов вот-вот рухнуть. Он с шумом втягивал широко раздувавшимися ноздрями ночной воздух, но тот, казалось, до легких не доходил.

Господин Жерар бросил пронзительный взгляд вдаль, пытаясь определить, как скоро он будет на месте. Он удерживал коня поводьями и крепко сжимал коленями, понимая, что, если хоть на минуту остановится, его конь рухнет. Господин Жерар безжалостно пришпорил несчастное животное.

Примерно через пять минут, показавшихся ему часами, он различил в темноте очертания своего особняка. Еще несколько мгновений спустя он стоял перед дверью.

Произошло то, что он и предвидел: в ту минуту как он остановился, лошадь пала.

Он ожидал, что так и случится, а потому принял необходимые меры предосторожности и оказался на ногах раньше, чем конь рухнул наземь.

Это событие в любое другое время заставило бы г-на Жерара расчувствоваться, так как зачастую он переносил свою филантропию с людей на животных, однако сейчас он остался равнодушен. Его стремлением, его единственной целью было, насколько возможно, опередить погоню, если г-ну Жакалю вздумается – а г-н Жерар знал, каким мастером на всякого рода выдумки был его покровитель! – послать за ним своих подручных. Господин Жерар прибыл к себе – он достиг своей цели; какое теперь ему было дело до того, что погибло спасшее его благородное животное?

Читатели знают, что ванврский филантроп отнюдь не являл собой образец благодарности.

Он бросил лошадь, не расседлав ее и не думая, что станется с трупом; по всей вероятности, животное должны были обнаружить лишь на следующее утро, так как оно пало у дома, а не на дороге. Господин Жерар торопливо отомкнул дверь, еще быстрее запер ее за собой на два замка и три задвижки, взбежал на второй этаж, вынес из комнаты, где хранилась обувь, огромный кожаный чемодан, затащил его в спальню и зажег свечу.

Там он немного передохнул… Сердце у него стучало так, что казалось: вот-вот оно разорвется. Он постоял, прижав руку к груди и пытаясь справиться с сердцебиением. Когда дыхание стало ровнее, он занялся подготовкой к отъезду, или, как говорят, стал укладываться.

Если бы самый непроницательный человек прятался сейчас в уголке этой спальни, он понял бы, что перед ним преступник: достаточно было увидеть, как бездумно г-н Жерар занимался делом, требующим обыкновенно сосредоточенности. Он бросал на дно огромного чемодана белье, верхнюю одежду из зеркального шкафа и ящиков комода, валил в одну кучу чулки и воротнички, рубашки и жилеты, засовывал сапоги в карманы фрака, а туфли – в рукава редингота. Он вздрагивал при малейшем шуме и останавливался, чтобы смахнуть рубашкой или полотенцем пот со своего бледного лица.

Когда пришло время запирать чемодан, тот оказался настолько забит, что г-н Жерар не смог закрыть его; он налег на него всем телом, но безуспешно. Тогда он наугад выбросил из чемодана охапку одежды и наконец закрыл его.

Затем он подошел к секретеру и достал из ящика, запиравшегося на два оборота ключа, портфель, в котором было на два не то на три миллиона ценных бумаг английских и австрийских банков: для такого случая он держал эти бумаги наготове.

Он снял пару двуствольных пистолетов, висевших в изголовье его кровати, быстро спустился с лестницы, побежал в конюшни, сам запряг пару лошадей в коляску. Он рассчитывал доехать в ней до Сен-Клу; там он наймет почтовый экипаж, поручит хозяину заботу о собственных лошадях до своего возвращения, а сам поедет в Бельгию.

Через двадцать часов, рассчитываясь с форейторами двойными прогонными, он пересечет границу.

Когда коляска была готова, он сунул пистолеты в карман дверцы, распахнул ворота, чтобы лишний раз не спускаться с козел, и поднялся в дом за вещами.

Чемодан оказался неподъемным. Господин Жерар попытался взвалить его на плечо, но понял, что это бесполезно.

Он решил дотащить его до кареты волоком.

Но в ту минуту как он наклонился, чтобы взяться за кожаную ручку, со стороны лестницы ему послышался едва уловимый шум, похожий на шорох одежды.

Он резко обернулся.

В темном дверном проеме возник белый силуэт.

Дверь напоминала нишу, белая фигура – статую.

Что означало это видение?

Кто бы это ни был, г-н Жерар отступил.

Призрак, словно с трудом отрывая ноги от земли, сделал два шага вперед.

Если бы не пошлая и гнусная физиономия убийцы, можно было подумать, что вы присутствуете на представлении "Дон Жуана", в тот момент как Командор, неслышно шагая по плитам пиршественной залы, заставляет отступать перед собой испуганного хозяина.

– Кто здесь? – спросил наконец г-н Жерар, стуча зубами от страха.

– Я! – отозвался призрак глухим голосом, словно исходившим из глубины склепа.

– Вы? – переспросил г-н Жерар, вытянув шею и пристально вглядываясь; он безуспешно пытался разглядеть вновь прибывшего: от страха ему словно упала на глаза пелена. – Кто же вы?

Призрак ничего не ответил и сделал еще два шага вперед. Он очутился в круге дрожащего света, отбрасываемого свечой, и опустил капюшон.

Пришелец и в самом деле походил на привидение: никогда более пожирающая худоба так деспотически не овладевала человеческим существом, никогда более мертвенная бледность не была разлита по человеческому лицу.

– Монах! – вскричал убийца тем же голосом, каким он сказал бы: "Я погиб!"

– Наконец-то вы меня узнали! – сказал аббат Доминик.

– Да… да… да… Я вас узнаю! – пролепетал г-н Жерар.

И, подумав, что вряд ли стоит опасаться физически слабого монаха, призванного выполнять на земле скромную и благочестивую миссию, он чуть смелее продолжал:

– Что вам от меня угодно?

– Я сейчас все объясню, – тихо проговорил монах.

– Не сейчас! – остановил его г-н Жерар. – Завтра… послезавтра.

– Почему не теперь же?

– Я на сутки уезжаю из Парижа, я очень спешу и не могу отложить свой отъезд ни на минуту.

– Вам все-таки придется меня выслушать, – настаивал монах.

– В другой раз, не сегодня, не сейчас.

Господин Жерар взялся за чемодан. Он сделал два шага к двери и потянул его за собой.

Монах отступил, загородив собой дверь.

– Вы не пройдете! – сказал он.

– Пустите! – взвыл убийца.

– Нет! – спокойно, но твердо возразил монах.

Господин Жерар понял, что между ним и этим живым призраком должно произойти нечто страшное.

Он бросил взгляд на то место, где обычно висели пистолеты.

Он только что сам их снял и отнес в коляску.

Он огляделся в поисках хоть какого-нибудь оружия.

Ничего!

Он судорожно порылся в карманах, надеясь обнаружить нож.

Нет!

– A-а! Ну да! Вы хотите меня убить, как убили своего племянника! – сказал монах. – Но даже если бы у вас в руках оказалось сейчас оружие, вам меня не убить. Господу угодно, чтобы я жил!

При виде его уверенного лица, слыша его торжественный голос, г-н Жерар почувствовал, как им снова овладевает ужас.

– Не угодно ли вам все-таки выслушать меня? – продолжал монах.

– Говорите! – скрипнул зубами г-н Жерар.

– Я пришел в последний раз, – печально обратился к нему монах, – просить вашего разрешения обнародовать вашу исповедь.

– Вы же требуете моей смерти! Это все равно, что отвести меня за руку на эшафот. Никогда! Никогда!

– Нет, я не требую вашей смерти. Если я получу ваше разрешение, освобождающее меня от клятвы хранить молчание, я не стану мешать вашему отъезду.

– Ну да! А как только я ступлю за порог, вы на меня донесете, сообщите обо мне по телеграфу, и через десять льё отсюда я буду арестован… Никогда, никогда!

– Даю вам слово, сударь – а вы знаете, я раб своего слова, – что я воспользуюсь этим разрешением завтра не раньше полудня.

– Нет, нет, нет! – повторил г-н Жерар, находя удовольствие в жестокости своего отказа.

– Завтра в полдень вы уже будете за пределами Франции.

– А если вы добьетесь моей выдачи?

– Я не стану этого делать. Я миролюбивый человек, сударь, и прошу, чтобы грешник раскаялся, а вовсе не требую его наказания, хочу не вашей смерти, а того, чтобы остался в живых мой отец.

– Никогда! Никогда! – завопил убийца.

– Это невыносимо! – проговорил аббат Доминик, словно разговаривая сам с собой. – Вы меня не слышите? Не понимаете моих слов? Не видите, как я страдаю? Не знаете, что я прошел восемьсот льё пешком, побывал в Риме, добивался от его святейшества разрешения обнародовать вашу исповедь и… и не получил такого разрешения?

Господину Жерару показалось, что над ним пролетела сама Смерть, но на сей раз она не задела его своим крылом.

Негодяй воспрял духом.

– Как вам известно, – сказал он, – ваше обязательство передо мной остается в силе. После моей смерти – да! Но пока я жив – нет!

Монах вздрогнул и машинально повторил:

– После его смерти – да! Пока он жив – нет!..

– Дайте же мне пройти, – продолжал г-н Жерар, – вы против меня бессильны.

– Сударь! – сказал монах и, раскинув белые руки в стороны, чтобы загородить преступнику путь, стал похож на мраморное распятие; сходство подчеркивала бледность его лица. – Вы знаете, что казнь моего отца назначена на завтра, на четыре часа?

Господин Жерар промолчал.

– Знаете ли вы, что в Лионе я слег от изнеможения и думал, что умру? Знаете ли вы, что, дав обет пройти весь путь пешком, я был вынужден одолеть сегодня около двадцати льё, так как после болезни смог продолжать путь лишь неделю назад?

Господин Жерар опять ничего не сказал.

– Знаете ли вы, – продолжал монах, – что я, благочестивый сын, сделал все это ради спасения чести и жизни своего отца? По мере того как на моем пути вставали преграды, я давал слово, что никакие препятствия не помешают мне его спасти. После этой страшной клятвы я увидел, что ворота, которые могли оказаться закрыты, незаперты, а вы не уехали, и я встречаю вас лицом к лицу, хотя все могло сложиться совсем иначе, верно? Не угадываете ли вы во всем этом Божью десницу, сударь?

– Я, напротив, вижу, что Бог не хочет моего наказания, монах, если Церковь запрещает тебе обнародовать исповедь; вижу, что ты напрасно ходил в Рим за папским разрешением!

Он угрожающе замахнулся, показывая, что, раз у него нет оружия, он готов сразиться врукопашную.

– Дайте же пройти – прибавил он.

Но монах снова раскинул руки, загораживая дверь.

Все так же спокойно и твердо он продолжал:

– Сударь! Как вы полагаете: чтобы убедить вас, я употребил все возможные слова, мольбы, уговоры, способные найти отклик в человеческой душе? Вы полагаете, есть другой способ для спасения моего отца, кроме того, который я вам предложил? Если такой существует, назовите его, и я ничего не буду иметь против, даже если мне придется поплатиться за это земной жизнью и погубить душу в мире ином! О, если вы знаете такой способ, говорите! Скажите же! На коленях умоляю: помогите мне спасти отца…

Монах опустился на колени, простер руки и умоляюще посмотрел на собеседника.

– Не знаю я ничего! – нагло заявил убийца. – Дайте пройти!

– Зато я знаю такой способ! – воскликнул монах. – Да простит меня за него Господь! Раз я могу обнародовать твою исповедь только после твоей смерти – умри!

Он выхватил из-за пазухи нож и вонзил его негодяю в самое сердце.

Господин Жерар не успел даже вскрикнуть.

Он упал замертво.

Аббат Доминик встал и, наклонившись над трупом, понял, что все кончено.

– Боже мой! – взмолился он. – Сжалься над его душой и прости его на небесах, как я прощаю его на земле!

Он спрятал на груди окровавленный кинжал и, не оглядываясь, вышел из комнаты; потом спустился по лестнице, медленно прошел через парк и вышел через те же ворота, в какие входил.

Небо было безоблачное, ночь ясная; луна сияла, похожая на топазовый шар, а звезды переливались, как бриллианты.

XXX
ГЛАВА, В КОТОРОЙ КОРОЛЬ СОВСЕМ НЕ ЗАБАВЛЯЕТСЯ

Как мы уже сказали, во дворце Сен-Клу был вечер, точнее праздник.

Невеселый праздник!

Несомненно, всегда унылые и хмурые лица господ де Виллеля, де Корбьера, де Дама, де Шаброля, де Дудовиля и маршала Удино – впрочем, сияющая физиономия довольного собой г-на Пейроне служила им противовесом – не способствовали буйному веселью. Но и придворные в эту ночь были гораздо печальнее обыкновенного: в их взглядах, словах, жестах, манере держаться, в малейшем движении читалось беспокойство; они переглядывались, словно спрашивая друг друга, как выйти из затруднительного положения, в котором все оказались.

Карл X в генеральском мундире, с голубой лентой через плечо, со шпагой на боку печально прохаживался из комнаты в комнату, отвечая рассеянной улыбкой и небрежным поклоном на знаки уважения, оказываемые ему со всех сторон при его приближении.

Время от времени он подходил к окну и пристально вглядывался в ночь.

На что он смотрел?

Он любовался звездным небом этой прекрасной ночи и, казалось, сравнивал свой мрачный королевский бал с блестящим радостным праздником, который луна дала звездам.

Иногда он глубоко вздыхал, словно находился один в спальне и звали его не Карл X, а Людовик XIII.

О чем он думал?

О невеселых результатах законодательной сессии 1827 года? О несправедливом законе против печати? О тяжких оскорблениях, нанесенных останкам г-на де Ларошфуко-Лианкура? Об обиде, пережитой во время смотра на Марсовом поле? О роспуске национальной гвардии и вызванном им возмущении? О законе, касающемся списка присяжных, или законе об избирательных списках, породившем в Париже такое сильное брожение? О последствиях роспуска Палаты депутатов или о восстановлении цензуры? Или о самом этом очередном нарушении данных им обещаний, новость о котором облетела Париж и потрясла население? Наконец, может быть, о смертном приговоре г-ну Сарранти, который должны были привести в исполнение на следующий день, а это в свою очередь, как мы видели из разговора Сальватора с г-ном Жакалем, могло вызвать в столице настоящие волнения?

Нет.

Короля Карла X занимало, волновало, беспокоило, печалило последнее черное облачко, упрямо остававшееся на небе после урагана и заслонявшее светлый лунный лик.

Король опасался, как бы ураган не разразился вновь.

Дело в том, что на следующий день была объявлена большая ружейная охота, организованная в Компьенском лесу, и его величество Карл X, как всем известно, величайший охотник перед Господом со времен Нимрода, страдал при мысли, что охота могла сорваться или хотя бы пойти не так, как было задумано, из-за плохой погоды.

"Чертова туча! – ворчал про себя король. – Проклятая луна!"

При этой мысли он так хмурил свое олимпийское чело, что придворные вполголоса спрашивали друг друга:

– Вы не знаете, что с его величеством?

– Вы не догадываетесь, что с его величеством?

– Только подумайте: что может быть с его величеством?

– Несомненно, – говорили они, – Манюэль умер! Но эта тяжелая для оппозиции утрата не может представлять собой несчастье для монархии и так занимать короля!

– Подумаешь! Во Франции стало одним французом меньше! – прибавляли они, пародируя словцо в национальном духе, сказанное Карлом X, который, въезжая в Париж, произнес: "Во Франции стало одним французом больше, только и всего".

– Конечно, – говорили они, – завтра состоится казнь господина Сарранти, который, как утверждают некоторые, не виновен ни в краже, ни в убийстве, вменяемых ему в вину; но если он не вор и не убийца, то бонапартист, что гораздо хуже! И если бы его оправдали по первому обвинению, его трижды можно было бы осудить по второму. Словом, и здесь не из-за чего хмуриться августейшему челу его величества.

Среди гостей начала распространяться настоящая тревога и они уже были готовы разбежаться, как вдруг король, продолжавший стоять прислонившись лбом к стеклу, громко вскрикнул от радости, и его восклицание, подобно электрической искре, отозвалось в душах всех присутствовавших, быстро прокатилось по всем залам и достигло приемных.

– Его величество радуется, – облегченно вздохнули гости.

Король действительно радовался.

Черная туча, заслонявшая луну, не исчезла вовсе. Она лишь сдвинулась с места, которое так долго занимала, и, подхваченная двумя противоположными воздушными потоками, заметалась с запада на восток и обратно, словно волан меж двух ракеток.

Это-то и развеселило его величество; именно при виде этого зрелища он радостно вскрикнул, что так обрадовало придворных.

Однако его блаженство – счастье создано не для смертных! – длилось недолго.

Пока небо прояснялось, земля погружалась во тьму.

Доложили о префекте полиции.

Тот вошел еще более мрачный, чем сам король.

Он подошел прямо к Карлу X и склонился перед ним с почтением, как того требовали не только высокое положение короля, но и его почтенный возраст.

– Сир! – сказал он. – Я имею честь, учитывая серьезность обстоятельств, просить ваше величество разрешить мне принять все меры, каких требуют важные события, ареной которых может стать завтра столица.

– В чем же состоит серьезность обстоятельств и о каких событиях вы говорите? – спросил король; он не понимал, как может на всем земном шаре происходить нечто более интересное, чем игра ветра с тучей, застилавшей луну.

– Сир! – заговорил г-н Делаво. – Я не сообщу вашему величеству ничего нового, напомнив о смерти Манюэля.

– Это мне в самом деле известно, – нетерпеливо перебил его Карл X. – Он был человек весьма достойный, как я слышал. Но говорят также, что это был революционер, и его смерть не должна огорчать нас сверх меры.

– Смерть Манюэля меня печалит или, вернее, пугает совсем в другом смысле.

– В каком же? Говорите, господин префект.

– Король помнит, – продолжал тот, – о прискорбных сценах, причиной или, точнее, поводом для которых послужили похороны господина де Ларошфуко-Лианкура?

– Помню, – подтвердил король. – Эти события имели место не настолько давно, чтобы я о них забыл.

– Эти печальные события, – продолжал префект полиции, – вызвали в Палате волнение, передавшееся значительной части вашего славного города Парижа.

– Моего славного города Парижа!.. Моего славного города Парижа! – проворчал король. – Продолжайте же!

– Палата…

– Палата распущена, господин префект: не будем о ней больше говорить.

– Как прикажете, – слегка растерялся префект. – Однако именно потому, что она распущена и мы не можем на нее опереться, я и пришел просить непосредственно у вашего величества позволения ввести осадное положение, дабы предупредить события, которые могут произойти во время похорон Манюэля.

Тут король более внимательно стал вслушиваться в слова префекта полиции, после чего дрогнувшим голосом спросил:

– Неужели опасность столь неотвратима, господин префект?

– Да, сир, – непреклонно произнес г-н Делаво, набиравшийся храбрости по мере того, как читал в лице короля все большее беспокойство.

– Объясните свою мысль, – попросил Карл X.

Он обернулся к министрам и поманил их к себе.

– Подойдите, господа!

Король подвел их к оконной нише. Видя, что Совет почти в полном составе, он повторил, обращаясь к префекту:

– Объясните свою мысль!

– Сир! – отвечал тот. – Если бы я опасался лишь беспорядков во время похорон Манюэля, я не стал бы докучать королю своими опасениями. В самом деле, объявив, что похороны начнутся в полдень, я приказал бы вынести тело в семь или восемь часов утра и тем легко избежал бы волнения масс. Но пусть король соблаговолит подумать вот о чем. Если трудно подавить уже одно мятежное движение, то становится и вовсе невозможно его обуздать, когда к нему присоединится второе.

– О каком движении вы говорите? – удивился король.

– О бонапартистском движении, сир, – пояснил префект полиции.

– Это призрак! – вскричал король. – Оборотень, которым пугают женщин и детей! Бонапартизм свое отжил, он умер вместе с господином де Буонапарте. Давайте не будем о нем говорить, как и о волнениях в Палате – также мертвой. Requiescant in расе![22]22
  «Да почиют в мире!» (лат.)


[Закрыть]

– Простите мою настойчивость, сир, – не уступал префект. – Партия бонапартистов цела и невредима; вот уже месяц как бонапартисты опустошили все лавки оружейников, а оружейные фабрики Сент-Этьена и Льежа работают исключительно на них.

– Да что вы тут рассказываете?! – изумился король.

– Правду, сир.

– Тогда выражайтесь яснее, – потребовал король.

– Сир, завтра состоится казнь господина Сарранти.

– Господина Сарранти?.. Погодите-ка! – напряг память король. – По просьбе одного монаха я, кажется, помиловал осужденного?

– По просьбе его сына, просившего у вас трехмесячной отсрочки, чтобы успеть сходить в Рим, откуда он должен был, как уверял, доставить доказательство невиновности своего отца, вы, ваше величество, предоставили отсрочку.

– Вот именно.

– Три месяца, сир, истекают сегодня, и во исполнение полученных мною приказаний казнь должна состояться завтра.

– Этот монах произвел на меня впечатление достойного молодого человека, – задумчиво проговорил король. – Похоже, он был уверен в невиновности своего отца.

– Да, сир, но он не представил доказательств, он даже не явился после путешествия в Рим.

– И вы говорите, завтра – последний день отсрочки?

– Да, сир, завтра.

– Продолжайте.

– Один из самых преданных императору людей, тот самый, что предпринял попытку похитить Римского короля, истратил за неделю более миллиона ради спасения господина Сарранти, своего товарища по оружию и друга.

– Верите ли вы, сударь, – спросил Карл X, – что вор и убийца мог бы внушить кому-нибудь подобную преданность?

– Сир, он был осужден.

– Хорошо! – смирился Карл X. – И вам известно, какими силами располагает генерал Лебастар де Премон?

– Достаточными, сир.

– Противопоставьте ему силу вдвое, втрое, вчетверо большую!

– Необходимые меры уже приняты, сир.

– Чего же вы, в таком случае, боитесь? – нетерпеливо проговорил король и посмотрел на небо сквозь оконное стекло.

Туча совсем исчезла. Вслед за небосводом лицо короля тоже просветлело.

– У меня вызывает опасение то обстоятельство, ваше величество, – продолжал префект, – что похороны Манюэля совпадут с казнью Сарранти. Это послужит поводом для объединения бонапартистов и якобинцев. Оба эти человека пользуются известностью среди членов своих партий. И наконец, налицо разнообразные тревожные симптомы, например похищение и исчезновение одного из самых ловких и верных полицейских вашего величества.

– Кто похищен? – спросил король.

– Господин Жакаль, сир.

– Как?! – растерянно воскликнул король. – Неужели господин Жакаль похищен?

– Да, сир.

– Когда это произошло?

– Около трех часов тому назад, сир, по дороге из Парижа в Сен-Клу; он отправился в королевский дворец, чтобы встретиться со мной и министром юстиции и переговорить о новых, по-видимому, только что обнаружившихся обстоятельствах. Имею честь, сир, – продолжал префект полиции, возвращаясь к первоначальной теме разговора, – просить вашего позволения объявить Париж на осадном положении в предвидении неисчислимых несчастий.

Не говоря ни слова, король покачал головой.

Видя, что король не отвечает, министры тоже отмалчивались.

Король не отвечал по двум причинам.

Во-первых, такая мера представлялась ему слишком серьезной.

Во-вторых, читатели не забыли о прекрасной ружейной охоте в Компьене, намеченной за три дня и обещавшей королю настоящий праздник. Было бы непросто охотиться в открытую в тот самый день, как Париж объявлен на осадном положении.

Карл X был знаком с газетами оппозиции и прекрасно понимал, что, если он представит им такую прекрасную возможность, они не преминут ею воспользоваться.

Париж объявлен на осадном положении, а король в тот же день охотится в Компьене! Нет, это было невозможно, приходилось отказаться либо от охоты, либо от осадного положения.

– Итак, господа, что думают ваши превосходительства о предложении господина префекта полиции? – спросил король.

К величайшему его изумлению, все высказались за осадное положение.

Дело в том, что кабинет министров Виллеля, крепко спаянный за пять лет, чувствовал по глухим подрагиваниям приближавшееся землетрясение и ждал или, точнее, искал лишь повода, чтобы дать Франции решительный бой.

Такое категоричное мнение, похоже, не пришлось королю по вкусу.

Он снова покачал головой; это означало, что он не одобряет мнение Совета.

Вдруг его словно осенило и он вскричал:

– А что, если я помилую господина Сарранти? Я не только вполовину сокращу вероятность бунта, но и привлеку на свою сторону немало сторонников.

– Сир, – заметил г-н де Пейроне, – Стерн был абсолютно прав, утверждая, что в душе у Бурбонов нет ни крупицы ненависти.

– Кто так сказал, сударь? – спросил явно польщенный Карл X.

– Один английский автор, сир.

– Он жив?

– Нет, умер шестьдесят лет назад.

– Этот автор хорошо нас знал, сударь, и я сожалею, что не был с ним знаком. Впрочем, мы отклонились от темы. Повторяю: эта история с господином Сарранти представляется мне не вполне ясной. Я не хочу, чтобы меня упрекали в смерти новых Каласов и Лезюрков. Повторяю: я хочу помиловать господина Сарранти.

Однако их превосходительства, как и в первый раз, хранили молчание.

Они напоминали восковые фигуры из салона Курциуса, еще существовавшего в те времена.

– В чем дело? – немного раздраженно проговорил король. – Вы не хотите отвечать?

Министр юстиции оказался смелее своих коллег или счел, что вопрос входит в его компетенцию; он шагнул навстречу королю и поклонился:

– Сир, если ваше величество позволит мне говорить открыто, я осмелюсь заметить, что помилование осужденного произведет удручающее впечатление на верноподданных короля. Они ждут казни господина Сарранти, надеясь, что с ним придет конец бонапартистской партии. Его помилование будет встречено не как акт милосердия, а как слабость. Умоляю вас, сир, – надеюсь, что я сейчас выражаю общее мнение всех своих коллег – дать возможность свершиться правосудию.

– Неужели таково мнение Совета? – спросил король.

Все министры в один голос ответили, что разделяют мнение министра юстиции.

– Ну, пусть будет по-вашему, – вздохнул король.

– Значит, король мне позволяет ввести в Париже осадное положение? – спросил префект полиции, обменявшись многозначительным взглядом с председателем Совета.

– Увы, придется, – неохотно уступал король, – раз вы все так считаете, хотя, по правде говоря, эта мера представляется мне слишком строгой.

– Бывают минуты, когда строгость необходима, сир, – заметил г-н де Виллель, – а король справедлив и понимает, что мы переживаем именно такое время.

Король тяжело вздохнул.

– Могу ли я высказать королю пожелание? – осмелел префект полиции.

– Какое?

– Я не знаю ваших намерений относительно завтрашнего дня, сир.

– Черт побери! – вскричал король. – Я собирался поохотиться в Компьене и приятно провести время.

– Тогда я обратил бы свое пожелание в нижайшую просьбу и умолял бы короля не уезжать из Парижа.

– Хм! – обронил король, обводя взглядом всех членов своего Совета.

– Мы тоже так считаем, – подтвердили министры. – Мы все вокруг короля, но и король – среди нас.

– Не будем больше возвращаться к этому вопросу, – ^; предложил король.

Он вздохнул так, что у присутствовавших защемило сердце, и приказал:

– Пусть вызовут начальника моей охоты.

– Ваше величество намерены приказать?..

– Отложить охоту до другого раза, господа, раз уж вы так этого хотите.

Он бросил взгляд на небо и пробормотал:

– Какая хорошая погода! Вот не везет!