Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
ГЛАВА, В КОТОРОЙ МАДЕМУАЗЕЛЬ ФИФИНА, САМА ТОГО НЕ ЖЕЛАЯ,
ОКАЗЫВАЕТ НЕМАЛУЮ УСЛУГУ САЛЬВАТОРУ
На следующий день после этих событий, около шести часов утра, Сальватор переступил порог низкой двери в доме по Грязной улице, где жили Жан Бык и его рыжая подружка, мадемуазель Фифина.
Еще задолго до того, как он добрался до пятого этажа, где находилась квартира плотника, Сальватор уловил единственный в своем роде речитатив, который, как мы помним, ему уже не раз доводилось слышать в этом доме, но особенно в тот день, когда он пришел просить Бартелеми Лелона сопровождать его в замок Вири.
Мадемуазель Фифина изрыгала на плотника весь свой репертуар отборной брани; великан что-то бормотал, подобно Полифему, увидавшему Галатею подле Акида.
Однако на сей раз, в чем скоро убедятся читатели, речь шла не о любви.
Сальватор громко постучал.
Мадемуазель Фифина, растрепанная, с выпученными глазами, в спадающем с нее платье, отворила дверь, задыхаясь и раскрасневшись от гнева.
– Ну что это? Каждый раз, приходя сюда, я становлюсь свидетелем вашей ругани! – строго глядя на любовницу плотника, сказал Сальватор.
– Это все он виноват! – пожаловалась мадемуазель Фифина.
– Она просто негодяйка! – взревел Жан Бык, бросился на мадемуазель Фифину и занес над ее головой кулак.
– Ну-ну, еще слишком рано, чтобы бить женщину, Жан Бык! Вы ведь пока даже не пьяны! – с трудом сдерживая улыбку и стараясь говорить строго, заметил Сальватор.
– На этот раз, господин Сальватор, – прорычал плотник, – я вас послушаться не могу; у меня уже час как руки чешутся обломать бока этой мерзавке!
На Жана Быка было страшно смотреть. Воздух с шумом рвался из его груди, будто из кузнечных мехов; сжатые губы побелели и тряслись, блуждающие глаза налились кровью и метали молнии.
Мадемуазель Фифина давно привыкла видеть гиганта в ярости, но на этот раз почувствовала, как от страха в жилах у нее стынет кровь; она поняла, что, если комиссионер немедленно и решительно не вмешается, – ей конец. Она бросилась к гостю, обняла его своими длинными руками и, со страхом заглядывая ему в лицо, взмолилась:
– Спасите меня! Небом вас заклинаю, господин Сальватор, спасите!
Сальватор, не скрывая отвращения, разжал ее пальцы, потом встал между Жаном Быком и его подругой, с силой схватив его за руки.
– В чем дело? – спросил он.
– А в том, – отвечал великан, невольно успокаиваясь под взглядом Сальватора, – что это негодяйка, гнусное создание, по которому плачут каторга и эшафот; если я ее и убью, то этим избавлю от Гревской площади.
– Что она сделала? – поинтересовался Сальватор.
– Во-первых, это настоящая шлюха! Не знаю уж, с кем в квартале она свела новое знакомство, но теперь она целыми днями шляется неведомо где.
– Ну, эта история стара как мир, бедный мой Бартелеми. Если она не выкинула чего-нибудь поновее, то к этому-то тебе пора привыкнуть.
– Она как раз и выкинула кое-что поновее, – скрипнул зубами плотник.
– Что еще? Говори!
– Она меня обобрала! – взвыл Жан Бык.
– Обобрала?! – переспросил молодой человек.
– Да, господин Сальватор.
– Что она у тебя украла?
– Все вчерашние деньги.
– То, что ты заработал за день?
– Нет, ночную выручку: пятьсот тысяч франков франков.
– Пятьсот тысяч франков?! – вскричал Сальватор и обернулся, ожидая подтверждения мадемуазель Фифины: он полагал, что она все еще стоит у него за спиной.
– Деньги у нее, и я хотел их отобрать, когда вы вошли. Из-за этого мы и поссорились! – крикнул Жан Бык, пока Сальватор оборачивался.
Тут оба они вскрикнули: мадемуазель Фифина исчезла.
Нельзя было терять ни минуты.
Не прибавив больше ни слова, Сальватор и Бартелеми выбежали на лестницу.
Жан Бык не спустился, а скатился вниз.
– Беги направо, – приказал Сальватор, – а я – налево!
Жан Бык со всех ног кинулся в сторону площади Обсерватории.
Сальватор в два прыжка очутился в конце Грязной улицы и оказался на распутье: направо уходила дорога к дровяному складу монастыря капуцинов, прямо начиналась улица Сен-Жак, позади – предместье.
Он вгляделся вдаль. В этот ранний час улица была совершенно пуста, лавочки еще не открылись; мадемуазель Фифина либо скрылась за поворотом, либо спряталась в одном из соседних домов.
– Что же делать? Куда идти?
Сальватор был в растерянности. Вдруг молочница, торговавшая на углу улицы Сен-Жак и Грязной напротив винной лавки, окликнула его:
– Господин Сальватор!
Комиссионер обернулся на зов:
– Что вам угодно?
– Вы меня не узнаете, дорогой господин Сальватор? – спросила молочница.
– Нет, – признался он, продолжая озираться по сторонам.
– Я Маглона с Железной улицы, – продолжала молочница. – Торговля цветами принесла одни убытки, и я перешла на молоко.
– Теперь я вас узнаю, – проговорил Сальватор. – Но, к сожалению, сейчас мне недосуг. Вы, случайно, не видели тут высокую блондинку?
– Видела! Она бежала со всех ног.
– Когда?
– Да только что.
– А куда?
– На улицу Сен-Жак.
– Спасибо! – крикнул Сальватор, устремляясь в указанном направлении.
– Господин Сальватор! Господин Сальватор! – подбежала к нему молочница. – Погодите! Зачем она вам?
– Хочу ее догнать.
– И куда вы направляетесь?
– Прямо.
– Далеко вам бежать не придется.
– Вы знаете, куда она вошла? – спросил Сальватор.
– Да, – подтвердила торговка.
– Говорите скорее! Где она?
– Там же, куда ходит каждый день тайком от своего воздыхателя, – сказала молочница, указывая пальцем на дом под номерами 297 и 299, известный в квартале под названием Малый Бисетр.
– Вы уверены в том, что говорите?
– Да.
– Так вы ее знаете?
– Она покупает у меня молоко.
– А зачем она туда пошла?
– Не спрашивайте, господин Сальватор, я честная девушка.
– Значит, она ходит к кому-нибудь?
– Да, к полицейскому.
– И зовут его?..
– Жамбасье… Жюбасье…
– Жибасье! – вскричал Сальватор.
– Именно так, – подтвердила молочница.
– Право же, это сама судьба! – пробормотал Сальватор. – Я как раз пытался выяснить, где он живет, а мадемуазаль Фифина привела меня к нему. Ах, господин Жакаль! До чего же вы были правы, когда сказали: "Ищите женщину!" Спасибо, Маглона. Как чувствует себя ваша матушка?
– Спасибо, господин Сальватор. Она, бедняжка, очень вам признательна за то, что вы устроили ее в приют для хронических больных.
– Ладно, ладно! – махнул рукой Сальватор.
И он направился в Малый Бисетр.
Надо было прожить какое-то время в квартале Сен-Жак и исследовать его во всех направлениях, чтобы не заблудиться в темном, тошнотворном, зловонном, загаженном лабиринте, носившем тогда название Малого Бисетра. Это было нечто вроде мрачных и сырых подвалов Лилля, но только расположенных один над другим.
Сальватор знал это место, так как не раз бывал там с филантропическими целями; итак, ему нетрудно было пробираться по этому лабиринту.
Он вошел в левую часть дома и взлетел на шестой этаж под самую крышу. В грязном коридоре было семь или восемь дверей.
Он стал прикладываться ухом к каждой из них и слушать.
Ничего не услышав, он собирался спуститься этажом ниже, как вдруг через разбитое еще в незапамятные времена и оставшееся в таком состоянии окошко он увидел на площадке шестого этажа правой лестницы силуэт мадемуазель Фифины.
Он сбежал вниз, снова поднялся, но теперь уже по другой лестнице, ступая неслышно, так что мадемуазель Фифина, барабанившая в дверь со все возраставшим нетерпением, не заметила его появления.
Продолжая стучать, она кричала:
– Да открывайте же, Джиба, это я, я!
Однако Жибасье не отворял, хотя ему, должно быть, нравилось, когда его звали на итальянский манер.
Вернувшись к себе в четыре часа утра, он, вероятно, еще видел во сне ночное происшествие, из которого выпутался с помощью своего доброго гения, и радовался счастливому избавлению от опасности, столь же неминуемой, сколько и неожиданной.
Вдруг в дверь постучали.
Но Жибасье решил, что это все еще сон. Он был убежден: нет такого человека на свете, который бы любил его настолько горячо, чтобы навещать в столь ранний час; посетить его мог разве только какой-нибудь кошмар. Жибасье решительно отвернулся к стене и попытался снова заснуть, не обращая внимания на шум и приговаривая:
– Стучите, стучите!
Однако мадемуазель Фифина судила иначе, потому продолжала барабанить еще сильнее, называя каторжника самыми нежными именами.
Произнося эти ласковые призывы, она вдруг почувствовала, как ей на плечо тихо и властно легла чья-то рука.
Она обернулась и увидела Сальватора.
Мгновенно оценив положение, она открыла было рот, чтобы позвать на помощь.
– Тихо, негодяйка, если не хочешь сейчас же отправиться в тюрьму! – прошипел Сальватор.
– В тюрьму? За что?
– Прежде всего, за воровство.
– Я не воровка, слышите? Я честная девушка! – взвыла распутница.
– Не только воровка, у которой при себе принадлежащие мне пятьсот тысяч франков, но и…
Он шепнул ей на ухо несколько слов.
Девица смертельно побледнела.
– Это не я! – запричитала она. – Я его не убивала! Это все любовница Багра, Бебе Рыжая!
– Иначе говоря, ты только лампу держала, пока она убивала его каминными щипцами. Впрочем, все эти подробности вы обсудите, когда окажетесь в одной камере. Теперь будешь кричать или мне крикнуть?
Девица издала стон.
– Пошевеливайся, я тороплюсь! – прибавил Сальватор.
Дрожа от ярости, мадемуазель Фифина запустила руку под косынку на груди и достала из-за пазухи охапку банковских билетов.
Сальватор пересчитал их. Было всего шесть пачек.
– Хорошо! – сказал он. – Еще четыре, и закончим этот разговор.
К счастью для Сальватора, а возможно, и для нее самой, – ибо Сальватор был не из тех, кого можно было захватить врасплох, – у мадемуазель Фифины не оказалось при себе никакого оружия.
– Ну-ну, давай-ка сюда четыре остальные пачки! – повторил Сальватор.
Фифина скрипнула зубами, снова запустила руку за корсаж и вынула две пачки.
– Еще две! – приказал Сальватор.
Мошенница сунула руку туда же и достала предпоследнюю пачку.
– Ну, еще одну, последнюю! – нетерпеливо топнув, сказал молодой человек.
– Это все! – возразила она.
– Всего было десять пачек, – заметил Сальватор. – Ну, давай поскорее последнюю, я жду.
– Если и была десятая пачка, я, стало быть, обронила ее дорогой, – решительно отвечала мадемуазель Фифина.
– Мадемуазель Жозефина Дюмон! – произнес Сальватор. – Берегитесь! Вы играете с огнем.
Девица вздрогнула, услыхав свое настоящее имя.
Она для виду снова пошарила за пазухой.
– Клянусь вам, что больше у меня ничего нет! – вскричала она.
– Ложь! – заявил Сальватор.
– Да хоть обыщите меня! – нагло возразила она.
– Я бы согласился скорее лишиться пятидесяти тысяч франков, чем прикасаться к такой змее, как ты, – отвечал молодой человек с выражением крайней брезгливости. – Ступай вперед, первый же жандарм тебя обыщет.
Он подтолкнул ее локтем к лестнице, словно не хотел прикасаться к ней рукой.
– Заберите свои деньги и будьте прокляты вместе с ними! – прошипела она.
Выхватив последнюю пачку, она в бешенстве швырнула ее под ноги.
– Отлично! – сказал Сальватор. – А теперь ступай просить прощения у Бартелеми. И если он еще пожалуется мне на тебя, я отдам тебя в руки правосудия.
Мадемуазель Фифина спустилась по лестнице, грозя Сальватору кулаком.
Тот провожал ее взглядом до тех пор, пока она не скрылась за одним из поворотов огромной винтовой лестницы, после чего наклонился, поднял пачку, отделил десять билетов и положил их в бумажник, а девять нетронутых пачек вместе с начатой засунул в карман.
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПОКАЗАНО, КАК ОПАСНО НЕ ПОЛУЧАТЬ, А ДАВАТЬ РАСПИСКИ
Едва мадемуазель Фифина исчезла, а Сальватор убрал в бумажник десять тысяч франков, а девять полных пачек и одну распечатанную положил в карман, дверь Жибасье распахнулась и достойный предприниматель появился на пороге в белых мольтоновых штанах; на голове у него была повязана косынка, а на ногах надеты расшитые туфли.
Стук в дверь, нежные имена, которыми называла его через дверь девица, ее испуганный крик при виде Сальватора, препирательства, последовавшие за их встречей, нарушили, как мы уже сказали, сон честнейшего Жибасье. Он решил посмотреть, что происходит у него за дверью, вырвался из сладких объятий сна, вскочил с постели, натянул штаны, сунул ноги в туфли и неслышно подкрался к двери.
Не уловив ни малейшего шума, он подумал, что там уже никого нет.
Велико было его удивление, когда он увидел на лестнице Сальватора. Мы должны заметить, к чести осторожного Жибасье, что при виде незнакомца он хотел сейчас же захлопнуть дверь.
Но Сальватору был знаком каторжник и в лицо и понаслышке; знал он, какую роль сыграл Жибасье в деле похищения Мины, и с тех пор следил за ним прямо или косвенно; Сальватор с таким трудом его разыскал, что не мог дать ему исчезнуть, как только тот появился.
Он придержал рукой готовую захлопнуться дверь и как можно любезнее спросил:
– Я имею честь говорить с господином Жибасье?
– Да, сударь, – недоверчиво глядя припухшими со сна глазами, отозвался тот. – С кем имею честь?
– Вы меня не знаете? – спросил Сальватор, пытаясь приотворить дверь.
– Нет, клянусь честью, – проговорил каторжник, – хотя я, несомненно, где-то видел ваше лицо, но черт меня побери, если я знаю, где именно.
– Вы можете определить по моему костюму, кто я такой, – заметил Сальватор.
– Комиссионер! А как вас зовут?
– Сальватор.
– A-а, кажется, ваше обычное место на Железной улице? – с некоторым испугом спросил Жибасье.
– Совершенно верно.
– Что вам угодно?
– Я буду иметь честь сказать вам об этом, если вы позволите мне войти.
– Хм! – с сомнением обронил Жибасье.
– Вы меня боитесь? – спросил Сальватор, проскользнув в щель.
– Я?! С какой стати мне вас бояться? Я не сделал вам ничего дурного, зачем же вам причинять мне зло?
– Да, я желаю вам только добра и пришел как раз затем, чтобы вам помочь, – подтвердил Сальватор.
Жибасье вздохнул. Он так же мало верил в то, что кто-то желает ему добра, как мало сам заботился о благе других.
– Вы сомневаетесь? – спросил Сальватор.
– Признаться, я не очень в это верю, – ответил каторжник.
– Вы сможете судить об этом сами.
– Извольте сесть.
– Это ни к чему, – возразил Сальватор. – Я очень спешу, и, если то, что я предложу в двух словах, вам подойдет, мы сейчас же заключим сделку.
– Как вам угодно… А я сяду, – сказал Жибасье, чувствуя ломоту во всем теле после ночных злоключений. – Вот так! – прибавил он, усаживаясь на стуле. – Теперь, если вам угодно мне сообщить, чем я обязан удовольствию вас видеть, я слушаю.
– Можете ли вы освободиться на неделю?
– Смотря по тому, на что я должен буду употребить эту неделю; ведь это тысяча семьсот шестнадцатая часть человеческой жизни, учитывая последние статистические данные, согласно которым средняя продолжительность человеческой жизни – тридцать три года.
– Дорогой господин Жибасье! – ласково улыбнулся Сальватор. – Допуская эту статистику для остального человечества, я рад видеть, что вы составляете исключение из этого правила. И хотя вы не выглядите много старше этого возраста, вам, бесспорно, уже давно перевалило за тридцать.
– Стоит ли этим хвастаться? – философски-меланхолично заметил достойнейший Жибасье.
– Вопрос не в этом, – продолжал Сальватор.
– В чем же?
– Миновав роковой возраст, вы, по всей вероятности, дважды пройдете среднюю отметку, то есть доживете до шестидесяти шести лет. Из этого следует, что для вас неделя – всего три тысячи четырехсотая часть жизни. Прошу поверить, что я не собираюсь торговаться по поводу цены вашей недели; я лишь внес некоторое уточнение в ваше суждение о собственном вашем долголетии.
– Да, да, – согласился Жибасье; его, видимо, убедили рассуждения Сальватора на этот счет. – Однако буду ли я занят в эту неделю чем-нибудь приятным?
– Приятным и полезным! Вы исполните – что бывает редко на этом свете – предписание Горация, с чьими трудами такой ученый муж, как вы, наверняка знаком: "Utile dulci"[14]14
«Полезное с приятным» (лат.).
[Закрыть].
– О чем идет речь? – заинтересовался Жибасье; его, как артиста в своем роде, увлек выразительный слог Сальватора.
– О путешествиях.
– A-а, браво!
– Вы любите путешествовать?
– Обожаю.
– Видите, как все удачно складывается!
– И какую же страну мне надлежит увидеть?
– Германию.
– Germania mater[15]15
Мать Германия (лат.).
[Закрыть]… Чем дальше – тем лучше! – вскричал Жибасье. – Я тем более готов послужить в Германии, что отлично знаю эту страну и мои путешествия туда всегда заканчивались очень удачно.
– Это мне известно, поэтому вы и получили такое предложение. Удачный исход дела напрямую зависит от вашего счастья.
– Как вы сказали? – спросил Жибасье.
Он был еще несколько оглушен после столкновения с плотником, и ему послышалось "от вашей чести".
– Счастья! – подчеркнул Сальватор.
– Очень хорошо, – сказал Жибасье. – Ну что ж, все это вполне возможно, я был бы рад случаю уехать на несколько дней из Франции.
– Видите, как все совпало!
– В Париже у меня ухудшается здоровье.
– Да, у вас в самом деле припухли глаза, на шее синяки; видимо, кровь приливает к голове.
– До такой степени, дорогой господин Сальватор, что этой ночью, – отвечал Жибасье, – я, стоящий сейчас перед вами, едва не умер от апоплексического удара.
– К счастью, вам, очевидно, вовремя пустили кровь? – с наивным видом спросил Сальватор.
– Да, – отозвался мошенник. – Кровь мне пустили, и довольно старательно.
– Вы, стало быть, как нельзя лучше чувствуете себя перед путешествием: в теле появилась легкость…
– Да, удивительная легкость!
– Значит, мы можем приступить к обсуждению этого вопроса?
– Приступайте, сударь мой, приступайте! О чем идет речь?
– Да дело-то чрезвычайно простое – нужно передать письмо. Вот и все.
– Хм-хм! – проворчал сквозь зубы Жибасье; у него в уме снова зашевелились тысячи подозрений. – Посылать человека в Германию только затем, чтобы передать письмо, когда почтовая служба великолепно организована. Дьявольщина!
– Как вы сказали? – переспросил не спускавший с него глаз Сальватор.
– Я сказал, что если это чертово письмо, которое вам нужно переслать, такое же, как все остальные, – покачал головой Жибасье, – то почему бы вам не отправить его почтой? Я полагаю, это обошлось бы вам дешевле.
– Вы правы, – подтвердил Сальватор. – Это очень важное письмо.
– Связано с политикой, вероятно?
– Исключительно с политикой.
– Очень деликатная миссия?
– Чрезвычайно деликатная.
– И, стало быть, опасная?
– Опасная, если бы не были приняты все меры предосторожности.
– Что вы подразумеваете под предосторожностями?
– Это письмо будет представлять собой чистый лист бумаги.
– А адрес?
– Вам передадут его устно.
– Значит, письмо написано симпатическими чернилами?
– Изобретенными человеком, который пишет это письмо, и его изобретение бросает вызов даже господину Тенару и господину Орфила.
– В полиции умеют разгадывать химические секреты получше господина Тенара и господина Орфила.
– Эти чернила бросают вызов самой полиции, и я очень рад сообщить вам это, дорогой господин Жибасье, чтобы у вас не возникло желания продать письмо господину Жакалю за двойную цену.
– Сударь! – вскочил Жибасье. – Неужели вы считаете меня способным?..
– Человек слаб, – заметил Сальватор.
– Вы правы, – вздохнул каторжник.
– Как видите, – продолжал Сальватор, – вы совершенно ничем не рискуете.
– Вы говорите это затем, чтобы я согласился исполнить поручение за бесценок?
– Вы не угадали: поручение будет оплачено с учетом его важности.
– А кто назначит цену?
– Вы сами.
– Прежде всего я должен знать, куда именно я еду.
– В Гейдельберг.
– Отлично. Когда я должен отправляться?
– Как можно раньше.
– Завтра – не слишком рано?
– Лучше сегодня вечером.
– Сегодня я слишком устал, у меня была тяжелая ночь.
– Беспокойная?
– Очень.
– Хорошо, пусть будет завтра утром. Теперь, дорогой господин Жибасье, скажите, сколько вы хотите за свою работу?
– За поездку в Гейдельберг?
– Да.
– Я должен пробыть там какое-то время?
– Нет, получите ответ на письмо и – назад.
– Ну что ж… Тысяча франков не слишком много?
– Я поставлю вопрос иначе: достаточно ли этой суммы?
– Я бережлив. Экономя в пути, я доберусь до места.
– Итак, договорились: тысяча франков за доставку письма. А чтобы вы привезли ответ?
– Та же сумма.
– Значит, всего две тысячи: одна – за поездку туда, одна – обратно.
– Одна – за поездку туда, одна – обратно, совершенно верно.
– Мы обсудили дорожные расходы; осталось решить вопрос о плате за доверие, то есть за само поручение.
– Разве плата за поручение не включена в эти две тысячи франков?
– Вы отправляетесь в путешествие в интересах чрезвычайно богатого дома, дорогой господин Жибасье; тысячей больше, тысячей меньше…
– Не будет ли слишком большой смелостью с моей стороны попросить две тысячи франков?
– Ваши запросы более чем разумны.
– Итак, две тысячи на дорожные расходы, две тысячи за выполненное поручение… Всего – четыре тысячи франков.
Произнося эти слова, Жибасье вздохнул.
– Вы находите, что это слишком мало? – спросил Сальватор.
– Нет, я думаю…
– О чем?
– Ни о чем.
Жибасье лгал. Он думал о том, с каким трудом ему предстоит заработать четыре тысячи франков; а ведь всего несколько часов назад он с такой легкостью, не утруждая себя, получил пятьсот тысяч!
– Однако, – заметил Сальватор, – как говорится, лишь неудовлетворенное сердце вздыхает.
– Алчность человеческая неутолима, – проговорил Жибасье, отвечая изречением на пословицу.
– Наш великий знаток нравов Лафонтен написал на эту тему басню, – сказал Сальватор. – Впрочем, вернемся к нашим баранам.
Он пошарил в кармане.
– Письмо у вас при себе? – спросил Жибасье.
– Нет, оно должно быть написано только после того, как вы согласитесь исполнить это поручение.
– Я согласен.
– Хорошенько подумайте, прежде чем соглашаться.
– Я подумал.
– Вы едете?
– Завтра на рассвете.
Сальватор вынул из кармана бумажник и раскрыл его так, чтобы Жибасье увидел пачку банковских билетов.
– Ах! – вырвалось у Жибасье, словно при виде денег в сердце ему вошел острый нож.
Сальватор как будто ничего не заметил. Он отделил два билета от остальных и обратился к Жибасье:
– Без задатка нет и сделки. Вот вам на дорожные расходы, а когда вернетесь и привезете ответ, получите еще две тысячи.
Жибасье медлил, и Сальватор уронил билеты на стол.
Каторжник взял их в руки, внимательно осмотрел, ощупал большим и указательным пальцами, проверил на свет.
– Настоящие, – удостоверил Жибасье.
– А вы полагали, что я могу дать вам фальшивые?
– Нет, однако вас самого могли обмануть; с некоторых пор фальшивомонетчики достигли больших высот.
– Кому вы об этом рассказываете! – хмыкнул Сальватор.
– Когда я снова вас увижу?
– Сегодня вечером. В котором часу вы будете дома?
– Я не собираюсь никуда выходить.
– Ах, нуда, вы устали…
– Вот именно.
– Хорошо, в девять вечера, если угодно.
– В девять, идет.
Сальватор шагнул к двери.
Он уже взялся за ключ, как вдруг воскликнул:
– Подумать только, ведь мне пришлось бы возвращаться с другого конца Парижа!
– Зачем?
– Я забыл одну малость.
– Какую же?
– Попросить у вас расписку. Вы же понимаете, что эти деньги не мои: у бедного комиссионера не может быть в бумажнике десяти тысяч франков, он не платит своим курьерам по четыре тысячи!
– Меня бы тоже это удивило.
– Я даже не понимаю, почему это не вызвало у вас подозрения.
– Подозрение уже начинало шевелиться у меня в душе.
– Тогда напишите мне расписочку на две тысячи франков, и делу конец.
– Совершенно справедливо! – подтвердил Жибасье, подвигая к себе письменный прибор и лист бумаги.
Он обернулся к Сальватору:
– Простую расписку, да?
– О Господи, да самую обыкновенную!
– Без целеуказания?
– Укажите только сумму. Мы же знаем, за что вы получили эти деньги, ну и довольно.
Жибасье то ли машинально, то ли потому, что знал, как легко могут улететь билеты, и опасался, что и этих может неожиданно лишиться, прижал их к столу левым локтем и стал выводить расписку изящнейшим почерком.
Затем он протянул ее Сальватору, тот внимательно ее прочел, с довольным видом сложил и неторопливо убрал в карман.
Жибасье наблюдал за ним с некоторым беспокойством.
Ему не понравилась усмешка Сальватора.
Но невозможно описать, что он почувствовал, когда Сальватор скрестил руки на груди, посмотрел Жибасье прямо в лицо и, не скрывая насмешки, произнес:
– Надобно заметить, господин мошенник, что вы не только на редкость неосторожны, но и крайне глупы. Как?! Вы поверили в мою сказку? Вы, как ребенок, попались в ловушку? Невероятно! Неужели ночное происшествие ничему вас не научило и вы думали, что никто не станет вас искать? Вы не сообразили, что довольно одного подозрения, и получить образец вашего почерка совсем не трудно. Неужели на службе у господина Жакаля вы проявляете такую же глупость и также нагло крадете деньги, которые он вам выделяет! Садитесь-ка, господин граф Эрколано, и слушайте меня внимательно.
Жибасье слушал начало этой речи со все возраставшим удивлением. Сообразив, какую глупость он допустил, дав Сальватору собственноручную расписку, он решил забрать ее назад и попытался наброситься на него. Но Сальватор, безусловно, предвидел все и предупредил нападение: он выхватил из кармана заряженный пистолет, приставил его к груди каторжника и повторил:
– Садитесь, господин граф Эрколано и слушайте, что я вам скажу.
Жан Бык отнял у Жибасье во время ночной схватки все оружие. Впрочем, мошенник привык действовать скорее хитростью, чем силой, и решил, что ему ничего не остается, как подчиниться приказанию Сальватора. Он рухнул на стул, зеленый от злости и мокрый от пота.
Жибасье понимал, что у него, как у маршала де Вильруа, тоже наступила такая пора жизни, когда удача нас покидает и нам остается ждать лишь поражений.
Сальватор обошел стол, сел напротив Жибасье и, поигрывая пистолетом, повел речь в таких выражениях:
– Вас приговорили к каторге за кражи и подлоги, в которых вас изобличили, и вы чудом избежали казни за убийство, потому что ваша вина не была доказана. Убийство было совершено в притоне на улице Фруаманто: погиб провинциал по имени Клод Венсан. Вашими сообщницами были карлица Бебе и мадемуазель Фифина. Я могу доказать, что именно вы нанесли первый удар каминными щипцами, оглушив несчастного, а довершили дело две мерзавки, одна из которых уже находится в руках правосудия за другое преступление, а другая принесла вам сегодня утром пятьсот тысяч франков, которые вы украли у графини Рапт, а я приказал отнять их у вас. Я могу хоть завтра передать вас и мадемуазель Фифину в такие руки, что господин Жакаль, как бы ни был он могуществен, поостережется вас выручать… Верите ли вы, что я имею такую власть и что вы подвергаетесь некоторому риску, если не пожелаете мне подчиниться?
– Верю, – печально прошептал Жибасье.
– Погодите, это еще не все. Через несколько дней после побега с каторги вы похитили девушку из версальского пансиона по приказанию господина Лоредана де Вальженеза. Ваши сообщники отняли у вас вашу долю и бросили вас в колодец, откуда вам помог выбраться господин Жакаль. С того дня вы его преданнейший раб, однако ни вы, ни он не смогли мне помешать отнять Мину у господина де Вальженеза и спрятать ее в надежном месте. Как видите, метр мошенник, я могу бороться с вами и одерживать победы. Сегодня речь идет о деле гораздо более серьезном, чем похищение девушки. Этому делу я готов отдать, если понадобится, не только пятьсот тысяч франков, которые по моему приказанию отобрали у вас этой ночью, но вдвое, втрое, вчетверо больше этой суммы. Горе тому, кто встанет у меня на пути: я раздавлю его как червя. Кто со мной – выиграет, кто против меня – все потеряет. Теперь слушайте внимательно.
– Я вас слушаю.
– Когда истекает срок, предоставленный аббату Доминику для совершения паломничества в Рим?
– Сегодня.
– Когда должны казнить господина Сарранти?
– Завтра в четыре часа пополудни.
Сальватор побледнел и невольно вздрогнул, услышав, как уверенно говорит об этом отъявленный негодяй, с которым ему приходилось иметь дело. Однако он сдержался, словно у него еще оставалась последняя надежда, и внезапно переменил тему:
– Вы знакомы с честнейшим господином Жераром из Ванвра? – спросил он у Жибасье.
– Он мой коллега и друг, – отвечал тот.
– Знаю… Он уже приглашал вас к себе в загородное имение?
– Никогда.
– Неблагодарный! Неужели в эти прекрасные дни ему ни разу не пришла в голову мысль пригласить друга на деревенский обед в ванврский особняк?
– Такая мысль ему не приходила.
– Словом, если бы представился случай слегка наказать его за неблагодарность по отношению к вам, вы не упустили бы такой возможности?
– По правде говоря, нет: я очень чувствителен в подобного рода вопросах.
– Думаю, такая возможность представляется вам сегодня же.
– Неужели?
– Господина Жерара только что назначили мэром Ванвра.
– Везет же некоторым! – вздохнул Жибасье.
– Имейте терпение, и вам может повезти не меньше, – пообещал Сальватор. – Ведь вы только попытались убить человека, а господин Жерар убил! Вы уже побывали на каторге, теперь его очередь, если только он не отправится еще дальше. После всего сказанного, если вы, жертва дружеских чувств, которые вы к нему питаете, хотите дать современным историкам один из величайших примеров дружбы, дошедших до нас с древних времен, и, как Нис, умереть вместе со своим Эвриалом…
– Нет!
– Я думаю, это разумно. Тогда необходимо в точности исполнить то, о чем я вам скажу.
– Чем я рискую?
– Ничем. Вы только поможете честному человеку сделать доброе дело. Я знаю, что этого недостаточно для такого рассудительного ума, как ваш. Но, помогая этому честному человеку в его добром деле, вы отработаете аванс в десять тысяч франков, который считали потерянным.
– A-а, вы имеете в виду десять тысяч, которые я одолжил своему крестнику?
– Совершенно верно.
– Ах, клянусь честью, вы правы: я действительно считал эти деньги потерянными.
– А они не пропали! И доказательство тому – эти две тысячи франков, которые вы уже можете положить себе в карман.
Сальватор кивнул Жибасье на два банковских билета, продолжавших лежать на столе.
– А вот еще три тысячи, которые вы можете прибавить к первым двум, – закончил молодой человек.
– И в них я уже не должен давать вам расписки? – спросил Жибасье.
– Вы человек сообразительный, – промолвил Сальватор.
– Это меня и губит! Слишком богатое у меня воображение, сударь, слишком богатое! Впрочем, продолжайте: что я должен делать, куда мне отправляться?
– В Ванвр.
– Это рядом.
– Раз уж вы были готовы поехать в Гейдельберг за четыре тысячи франков, надеюсь, вы не откажетесь прокатиться в Ванвр за десять.
– Запять.
– Остальные пять получите, когда вернетесь.
– Я готов поехать в Ванвр. Но что я должен там делать?
– Сейчас я вам скажу. В честь своего назначения господин Жерар дает сегодня ужин на двенадцать персон. Он вас не пригласил из опасения, что вы окажетесь тринадцатым и принесете ему несчастье.
