Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
– Я и впрямь заметил, что он очень суеверен, – подтвердил Жибасье.
– Мне кажется, что это прекрасный случай навестить его и преподать ему урок вежливости, как вы полагаете?
– Никак не полагаю! Я вообще вас не понимаю.
– Постараюсь выражаться яснее. Я вам говорил, что господин Жерар, ваш коллега, пригласил на сегодня двенадцать человек и среди прочих – своего помощника, мирового судью и трех-четырех муниципальных советников. Мне нужно – для чего, об этом я говорить не стану, – чтобы господин Жерар исчез во время сегодняшнего ужина на час-другой. Дорогой господин Жибасье! Для осуществления этого плана я рассчитываю на вас.
– Каким образом я могу вам в этом помочь, господин Сальватор?
– Очень просто. Господин Жерар не может, учитывая его отношения с полицией, не подчиниться приказанию господина Жакаля.
– Это физически невозможно.
– Предположим, что господин Жакаль приказывает господину Жерару оставить все дела и немедленно отправиться в гостиницу "Черная голова" в Сен-Клу. Господин Жерар должен будет в ту же минуту поехать туда, где господин Жакаль назначит ему свидание.
– Так я полагаю.
– Значит, вы отлично все поняли. Вы приедете в Ванвр к господину Жерару во время ужина, в половине седьмого. Чтобы насладиться последними погожими деньками, за стол садятся в пять часов в саду. Вы прибудете как раз во время перемены блюд, подойдете, дружески улыбаясь, к господину Жерару и скажете: "Дорогой коллега! Господин Жакаль, наш общий начальник, просит вас немедленно отправиться для исполнения дела чрезвычайной важности в гостиницу "Черная голова" в Сен-Клу".
– И это все, чего вы от меня требуете?
– Все.
– Мне представляется, что дело это довольно несложное; впрочем, я говорю "довольно", а ведь я не прав.
– Как это?
– Я рискую вызвать недовольство господина Жакаля… Послушайте, нет ли более удачного способа выманить господина Жерара из дому?
– Поверьте, дорогой господин Жибасье, – возразил Сальватор, – что, если бы я знал другой способ, более удачный, как вы выражаетесь, я не преминул бы вам его предложить. Но лучше того, что я вам изложил, просто не существует. Прошу заметить: речь идет не только о том, чтобы выманить господина Жерара из дому, но и удержать его на два часа. Три четверти часа уйдут на то, чтобы добраться из Ванвра в Сен-Клу, полчаса – на безрезультатное ожидание господина Жакаля, три четверти часа – на обратный путь. Вот вам ровно два часа, которые мне так необходимы.
– Не будем об этом больше говорить, господин Сальватор. Все будет сделано, как вы того хотите, хотя, признаться, я не горю желанием вызывать гнев своего начальства.
– Вы можете его избежать.
– Каким образом?
– Ничего нет проще. Не расставайтесь с господином Жераром, проводите его в Сен-Клу, сделайте вид, что вас тоже расстроило опоздание господина Жакаля. Через полчаса вы расхохочетесь и скажете: "Дорогой господин Жерар! Как вам нравится моя шутка? Хе-хе-хе!" "Какая шутка?" – спросит он. "Да обыкновенная! – ответите вы. – Я услышал, что вы устраиваете пикник на своей ванврской вилле. Вы меня не пригласили; я счел, что такая забывчивость непростительна, и отомстил вам этой мистификацией. Господин Жакаль ничего не приказывал кроме того, чтобы передать вам самые горячие поздравления". На этом вы раскланяетесь и предоставите ему вернуться к гостям. Таким образом никто на вас не рассердится, кроме господина Жерара, а на его гнев, как я понимаю, вам наплевать.
Жибасье восхищенно посмотрел на Сальватора.
– Решительно, вы великий человек, господин Сальватор! И если бы я не опасался, что вы сочтете мою просьбу чересчур вызывающей, я почел бы за честь пожать вашу руку.
– Да, – сказал Сальватор. – Вы, видимо, хотите убедиться, насколько сильна рука, которую вы пожимаете. Вы видите, что она небольшая и белая, и полагаете, что без труда раздавите ее в своей? Еще одно заблуждение, из которого следует вас вывести, дорогой господин Жибасье. Я только надену перчатку.
Сальватор разрядил пистолет, положил его в карман, надел на правую руку темную перчатку, какие носят щеголи по утрам, и протянул Жибасье руку, изящную как у женщины.
Жибасье уверенно схватился за нее своей тяжелой лапой и попытался зажать ее в своих узловатых пальцах.
Но едва их руки соприкоснулись, как на лице Жибасье мелькнуло удивление, мало-помалу сменившееся выражением нестерпимой боли, а потом и отчаянной муки.
– Ах, черт подери! Тысяча чертей и преисподняя! Да вы сломаете мне руку! – закричал он. – Смилуйтесь! Сдаюсь!
Он упал перед Сальватором на колени, а у того лопнула на руке перчатка, зато улыбка во все время схватки так и не сошла с губ.
Сальватор наконец выпустил руку, которую он сжимал до тех пор, пока из-под ногтей у его противника не выступила кровь.
– К вашему сведению, господин Жибасье, и во избежание опасностей, которым вы могли бы подвергнуть себя по незнанию, – сказал Сальватор, – я хотел доказать вам, что если я употреблю против вас какое-нибудь оружие, то лишь потому, что не хочу дотрагиваться до вас без крайней необходимости. Вы пожелали, чтобы я оказал вам честь, пожав вашу руку. Постарайтесь же запомнить надолго честь, которую я вам оказал.
– Ах, черт побери! Да, я о ней не забуду, – пообещал каторжник, расправляя левой рукой пальцы правой, вдавленные друг в друга. – Спасибо за науку, господин Сальватор, она пойдет мне на пользу, и вы не раскаетесь, что потеряли время. За ученого двух неученых дают.
– Пора заканчивать, – сказал Сальватор.
– Ваши последние приказания?
– В половине седьмого вы должны быть у господина Жерара. Отпустите его не раньше восьми часов. Завтра утром придете за пятью тысячами франков ко мне по адресу: улица Макон, дом номер четыре. Ваш так называемый крестник Петрус будет с вами, таким образом, в расчете.
– Я понял.
– И зарубите себе на носу. Если вздумаете сыграть со мной дурную шутку, считайте, что вы покойник. Будете иметь дело либо со мной, либо с правосудием.
– Обещаю, что ни о чем другом и не помыслю, – заверил каторжник, низко кланяясь Сальватору.
Молодой человек торопливо сбежал по лестнице и отправился на поиски Жана Быка, которого он послал на площадь Обсерватории.
XIXУЖИН НА ЛУЖАЙКЕ
В центре огромной лужайки, похожей на ковер, брошенный к подножию особняка, из которого вели великолепные каменные ступени, г-н Жерар приказал накрыть стол; за столом сидели одиннадцать человек, приглашенных достойнейшим хозяином под предлогом ужина, а в действительности – чтобы обсудить приближавшиеся выборы.
Господин Жерар постарался ограничить число приглашенных до одиннадцати, а вместе с хозяином за столом сидело ровно двенадцать человек. Господин Жерар умер бы от страха или, во всяком случае, ужинал бы без всякого аппетита, если бы их оказалось тринадцать. Честнейший человек был невероятно суеверен.
Все одиннадцать приглашенных были именитые граждане Ванвра.
Они с готовностью приняли приглашение владетельного сеньора.
Ведь г-н Жерар вполне мог сойти за ванврского сеньора. Они питали к честнейшему человеку, ставшему по воле Провидения их согражданином, благоговейное почтение; можно было заставить их скорее поверить в то, что в полдень не светит солнце, чем усомниться в не имеющей себе равных добродетели их Иова; завистливые, тщеславные, себялюбивые буржуа словно забывали о зависти, тщеславии, себялюбии в обществе скромного, верного, самоотверженного и несравненного их согражданина. Никто в Ванвре и его окрестностях не мог пожаловаться на г-на Жерара; напротив, многие могли лишь радоваться такому соседству. Он никому ничего не был должен, зато каждый был ему хоть чем-нибудь да обязан: один – деньгами, другой – свободой, третий – жизнью.
Общественное мнение Ванвра и окрестных городков открыто высказывалось за его избрание в Палату депутатов. Самые фанатичные граждане поговаривали даже о Палате пэров.
Однако им замечали, что в Палату пэров нельзя войти как в Академию или на мельницу; это было время, когда имело успех словцо Поля Луи Курье: чтобы войти в Палату пэров, необходимо принадлежать к особому разряду людей. А так как Палата депутатов являлась одним из средств достичь пэрства, эти фанатики присоединились к тем из своих сограждан, которые предлагали избрать г-на Жерара представителем от департамента Сены.
Несколькими днями раньше депутация именитых граждан Ванвра явилась к г-ну Жерару с выражением горячей к нему симпатии от всего населения.
Господин Жерар поначалу скромно отказался от оказанной ему чести, заявив, что, положа руку на сердце, он считает себя недостойным – и это вполне могло быть правдой, – прибавив, что он еще недостаточно сделал для отечества, а особенно для Ванвра. Он честно признался, что является гораздо большим грешником, чем можно подумать; он даже назвал себя преступником; все это вызвало громкий смех у земледельца, мечтавшего об образцовой ферме и рассчитывавшего занять у г-на Жерара денег на ее устройство и бывшего одним из самых горячих его сторонников.
Несмотря на решительный отказ г-на Жерара заседать в Палате, гости продолжали настаивать. Он сказал своим верным согражданам: "Вы сами вынуждаете меня к этому, господа: вы так решили, и я подчиняюсь вашему желанию!" После того как были произнесены эти и многие другие слова, г-н Жерар дал согласие и поручил своим друзьям выдвинуть его кандидатуру.
Земледелец, роялист каких мало, – хотя ему, возможно, следовало бы инстинктивно выбрать в качестве символа скорее пчел, чем лилии, – взялся в тот же вечер оповестить все близлежащие городки о великом событии, о согласии г-на Жерара стать депутатом, а как только выдастся свободный день, не занятый "пчелками" (в ожидании образцовой фермы земледелец вел крупную торговлю медом), он непременно даст объявление об этой кандидатуре во все парижские газеты.
Понятно, что г-н Жерар не мог просто так отпустить депутацию. Для начала он предложил согражданам освежиться, а в ближайший четверг пригласил их на ужин.
Вот как вышло, что одиннадцать делегатов очутились за столом в гостях у г-на Жерара. Разумеется, никому и в голову не пришло отказаться от приглашения, а судя по радостному блеску в глазах всех сотрапезников в ту минуту, как начались события, о которых пойдет речь в этой главе, никто и не думал в этом раскаиваться.
В самом деле, денек выдался на славу, угощение было отличное, а вина – самые изысканные. За стол сели в пять часов пополудни; ужин длился уже около часу, гости стали хмелеть, и каждый старался по очереди превратить свой стул в трибуну, свои слова – в торжественную речь, словно они собрались не на пикник, а на заседание в Палате.
Земледелец давал знать о своем присутствии на этом ужине тем, что осипшим голосом хрипел после каждой речи бессвязные фразы, оканчивавшиеся неумеренными похвалами в адрес амфитриона, в чье распоряжение он отдавал свою жизнь и жизнь своих пчелок.
Нотариус, настроенный почти так же восторженно, что и земледелец, произнес прокурорским голосом тост, в котором сравнил г-на Жерара с Аристидом и заявил о преимуществе жителей Ванвра над афинянами, которым надоело называть Аристида "Справедливым", в то время как жители Ванвра будут неустанно величать г-на Жерара "Честнейшим".
Судебный исполнитель в отставке, состоявший членом "Нового погребка", спел подходящие к случаю куплеты, в которых говорилось, что г-н Жерар сразится с гидрой анархии не менее успешно, чем сын Юпитера и Алкмены Сразился с Лернейской гидрой.
Врач, проводивший токсикологические исследования вируса бешенства, напомнил собравшимся о том случае, когда г-н Жерар, вооружившись двуствольным ружьем, спас родные места от бешеного пса, причинявшего всем немалые беды. Он поднял бокал, выражая надежду, что наука найдет средство от страшной болезни, называемой бешенством.
Наконец, цветовод исчез на мгновение из-за стола и вернулся с венком из лавра и гвоздик, которым он торжественно увенчал г-на Жерара. Это привело собравшихся в умиление. Правда, подпортил общее воодушевление маленький горбун, неведомо на каком основании затесавшийся в почтенную депутацию: он заметил, что лавры в венке – обыкновенный лавровый лист для приправы, а гвоздики – всего лишь бархатцы.
Веселье достигло апогея, глаза всех гостей сияли радостью, похвалы то и дело срывались с губ присутствовавших, ничто не омрачало этого семейного праздника. Словом, всех охватил восторг; послушать их, так каждый был готов немедленно отдать жизнь за каплю крови великого гражданина по имени г-н Жерар.
И вдруг посреди этой пьянящей радости лакей г-на Жерара доложил ему о том, что какой-то господин желает немедленно с ним поговорить.
– Он не представился? – спросил г-н Жерар.
– Нет, сударь, – ответил слуга.
– Тогда передайте ему, – величественно приказал достойнейший хозяин, – что я принимаю лишь тех, кто может назвать свое имя и объявить о цели своего визита.
Лакей удалился, чтобы передать ответ.
– Браво! Браво! Браво! – прокричали гости.
– До чего красиво сказано! – восхитился нотариус.
– Какое красноречие он покажет в Палате! – подхватил врач.
– Какое достоинство он проявит, став министром! – воскликнул горбун.
– Ну что вы, что вы, господа! – скромно возразил г-н Жерар.
Лакей вернулся.
– Ну, что этот незнакомец? – спросил г-н Жерар. – Чего он хочет, от кого пришел?
– Он пришел от господина Жакаля и хочет вам сообщить, что завтра состоится казнь господина Сарранти.
Господин Жерар смертельно побледнел, мгновенно изменившись в лице. Он выскочил из-за стола и бросился вслед за лакеем, выкрикивая не своим голосом:
– Иду! Иду!
Как бы далеко ни зашли гости по извилистому пути, что именуется опьянением, все до единого про себя отметили, какое сильное впечатление произвели обе новости на радушного хозяина.
Как во время солнечного затмения день внезапно сменяется ночью, так смена в настроении г-на Жерара мгновенно привела к тому, что вместо оживленного разговора, прерванного появлением лакея, наступила тишина.
Впрочем, многие из присутствовавших были хотя бы поверхностно наслышаны о деле г-на Сарранти, наделавшем много шума, и, чтобы не молчать, гости ухватились за эту тему.
Первым взял слово нотариус. Он объяснил, почему имя г-на Сарранти не могло не тронуть чувствительное сердце честнейшего г-на Жерара.
Господин Сарранти, или, точнее, негодяй Сарранти, в обязанности которого входило воспитание двух племянников г-на Жерара, обвинен и изобличен в убийстве обоих детей, совершенном с такими предосторожностями, что до сих пор не удалось обнаружить их тела.
Рассказ нотариуса объяснил отсутствие г-на Жерара, а также упоминание отлично всем известного имени г-на Жакаля, прозвучавшего в докладе лакея.
Несомненно, перед тем как взойти на эшафот, г-н Сарранти должен был сделать признания, и г-н Жакаль послал за г-ном Жераром, чтобы тот их услышал.
Возмущение преступлением Сарранти все возрастало. Мало ему было украденных денег, мало убийства двух невинных душ; он еще посмел выбрать для своих признаний священное время ужина, вопреки изречению автора "Гастрономии":
Пусть ужин праведных ничто не нарушает![16]16
Ж.Бершо, «Гастрономия», III. – Перевод Г.Адлера.
[Закрыть]Но, поскольку гости дошли пока только до легких блюд, подаваемых после жаркого, поскольку бургундское было лучшей марки, шампанское отлично охлаждено, а на соседнем столе уже красовался отменный десерт, то все решили дождаться возвращения г-на Жерара, беседуя обо всем понемногу и потягивая вино.
Собравшиеся еще больше укрепились в своем решении, когда увидели, что лакей спускается по ступеням крыльца, зажав по две бутылки в каждой руке. Выставив их на стол, он сказал:
– Господин Жерар приглашает вас попробовать этот лафит, вернувшийся из Индии, а также этот шамбертен тысяча восемьсот одиннадцатого года; о нем же просит не беспокоиться: неотложное дело призывает его в Париж, и через полчаса он будет здесь.
– Браво! Браво! – единодушно вскричали гости.
В ту же минуту четыре руки потянулись к горлышкам четырех бутылок.
В эту минуту с улицы донесся стук кареты.
Все поняли, что г-н Жерар уезжает.
– За его скорейшее возвращение! – предложил врач.
Каждый в ответ пробормотал свое пожелание, все попытались подняться, дабы придать тосту большую торжественность, но некоторым это оказалось уже не под силу.
Сидевшие пытались подняться, вставшие старались благополучно занять прежние места, как вдруг – притом совершенно неожиданно – появился новый персонаж, повернувший разговор в новое русло.
Этот новый персонаж, неведомо как проникший в сад, был наш старый друг Ролан, или, если вам так больше нравится, учитывая обстоятельства происходящего, – Брезиль.
Он, как воспитанный пес, вошел через дверь, однако затем одним прыжком перескочил ступени, а еще в два прыжка очутился на лужайке.
Нотариус, первым заметивший его, закричал от страха.
Отметим, что не мудрено было закричать при виде грозного пса с высунутым языком, горящими глазами и стоящей дыбом шерстью.
– Ну, в чем дело? – поднося к губам бокал, спросил врач, стоявший спиной к крыльцу и не понимавший, что происходит.
– Бешеная собака! – выкрикнул нотариус.
– Бешеная? – ужаснулись остальные.
– Да, да, сами посмотрите!
Глаза всех присутствовавших обратились в сторону, указанную нотариусом. Они увидели пса, который, тяжело дыша и словно теряя терпение, обернулся к двери, ожидая кого-то.
Очевидно, ему надоело ждать. Он уткнулся носом в землю, и, словно пудель Фауста, забегал вокруг стола, за которым сидели гости, причем круги становились все уже.
Вот-вот ожидая нападения, гости, не скрывая испуга, вскочили, собираясь разбежаться кто куда. Один поглядывал на дерево, другой – на пристройку, в которой садовник держал свой инструмент. Тот подумывал перемахнуть через стену, а этот надеялся найти убежище в замке, как вдруг раздался долгий пронзительный свист, а вслед за ним – громкая команда:
– Сюда, Ролан!
Пес присел на задние лапы, будто конь, которого осадил всадник, и подбежал к хозяину.
Излишне говорить, что хозяином этим был Сальватор.
Все взгляды обратились к нему. В самом деле, для бедных гостей, перепуганных видом Ролана, его хозяин был античным богом, приводящим трагедию к счастливой развязке.
Молодой человек стоял в лучах заходящего солнца словно облитый огнем. Он был одет чрезвычайно изысканно; строгость его черного туалета подчеркивал батистовый белый галстук. Затянутая в перчатку рука поигрывала тросточкой с набалдашником из ляпис-лазури.
Он не торопясь спустился по ступеням крыльца и приподнял шляпу, как только ступил на песок дорожки. Затем он пересек в сопровождении Ролана лужайку; пес, сдерживаемый хозяином, шел сзади. Сальватор дошел до опустевшего стула, на котором прежде сидел г-н Жерар. Наш герой чрезвычайно любезно раскланялся со всеми гостями и сел на этот стул, оказавшись, таким образом, в центре внимания.
– Господа! – сказал он. – Я один из старинных знакомых нашего общего друга, честнейшего господина Жерара: он собирался представить меня вам, и мы поужинали бы вместе, но, к сожалению, я задержался в Париже по той же причине, по которой вы в настоящую минуту лишены общества нашего хозяина.
– Ну да, – подхватил нотариус, успокаиваясь при виде пса, усмиренного одним взглядом молодого человека, – вы имеете в виду дело Сарранти!
– Вот именно, господа, дело Сарранти.
– Значит, завтра негодяю отрубят голову? – уточнил судебный исполнитель.
– Да, завтра, если до этого времени не будет доказано, что он невиновен.
– Невиновен? Это будет трудно доказать! – заметил нотариус.
– Кто знает! – возразил Сальватор. – У древних авторов мы встречаем рассказ о гусях поэта Ивика, а у новейших – о псе из Монтаржи.
– Кстати, о псе, сударь, – просипел земледелец. – Должен заметить, что ваша собака изрядно нас напугала.
– Ролан? – разыграв удивление, спросил Сальватор.
– А его зовут Ролан? – уточнил нотариус.
– У меня мелькнула надежда, что это бешеный пес, – заметил врач.
– А Ролан, видимо, только впал в неистовство, – изрек нотариус, потирая руки и полагая, что нашел удачное словцо.
– Вы сказали "надежда"? – спросил Сальватор врача.
– Да, сударь, именно так я и сказал. Нас одиннадцать. У меня, значит, было десять шансов против одного, что собака бросится на одного из моих товарищей, а не на меня. А так как я специально изучал бешенство, я имел бы случай наложить на свежую рану составленное мною противоядие, которое я всегда ношу с собой, в надежде на то, что представится случай испытать его.
– Я вижу, сударь, – сказал Сальватор, – что вы настоящий филантроп. К сожалению, моя собака не является, сейчас, по крайней мере, "пациентом", если выражаться языком медицины, и вот доказательство: только посмотрите, как она послушна!
Сальватор указал псу под стол, словно на конуру:
– Место, Брезиль, место!
Он обратился к гостям и продолжал:
– Не удивляйтесь, что я заставил своего пса лечь под стол, за который я сяду вместе с вами. Я шел на ужин, – лучше поздно, чем никогда! – как вдруг встретил на дороге господина Жерара. Я хотел уехать вместе с ним, но он настоял на том, чтобы я к вам присоединился. Я не смог устоять перед его приглашением, совпадавшим с моим желанием, тем более что в его отсутствие он поручил мне быть за хозяина.
– Браво! Браво! – вскричали присутствовавшие, очарованные прекрасными манерами Сальватора.
– Садитесь на место хозяина, – пригласил его нотариус. – Позвольте мне наполнить ваш бокал и предложить тост за его здоровье.
Сальватор подал бокал.
– Это более чем справедливо, – сказал он. – Пусть Господь наградит его по заслугам!
Он поднял бокал и пригубил вино.
В это мгновение Брезиль протяжно завыл.
– Ого! Что это с вашей собакой? – спросил нотариус.
– Ничего. Так он обыкновенно одобряет тост, – сообщил Сальватор.
– Отлично! – похвалил врач. – Вот пес, получивший прекрасное воспитание. Правда, спич у него получился невеселый.
– Сударь! – проговорил Сальватор. – Вы знаете, что бывают необъяснимые наукой случаи, когда некоторые животные предчувствуют несчастье. Может быть, нашему другу господину Жерару как раз угрожает какая-то непредвиденная беда?
– Да, так говорят, – подтвердил врач. – Но мы вольнодумцы и не верим в этот вздор.
– А вот моя бабушка… – начал было цветовод.
– Ваша бабушка была просто дура, друг мой! – оборвал его врач.
– Прошу прощения, – продолжал нотариус, обращаясь к Сальватору, – но вы, кажется, говорили об опасности, которая может угрожать господину Жерару?
– Опасность? – переспросил землемер. – Какая же опасность может угрожать честнейшему человеку на земле, никогда не сворачивавшему с прямого пути?
– Горячему патриоту! – прибавил судебный исполнитель.
– Преданнейшему другу! – поддержал врач.
– Всегда готовому на самоотречение! – вскричал нотариус.
– Вы же знаете, господа, что таких-то и подстерегает несчастье: лучшие погибают первыми! Несчастье, как библейский лев, quaerens quern devoret[17]17
«Ища, кого поглотить» (лат.).
[Закрыть], нападает главным образом на праведников, как на Иова к примеру.
– Тогда какого черта делает ваша собака? – спросил цветовод, заглядывая под стол. – Она пожирает траву!
– Не обращайте внимания, – отозвался Сальватор. – Мы говорили о господине Жераре и остановились на том, что…
– … что страна, давшая жизнь такому человеку, – подхватил нотариус, – может этим гордиться.
– Он снизит налоги, – подсказал врач.
– Поднимет цены на зерно, – прибавил земледелец.
– Снизит цены на хлеб, – вставил садовод.
– Ликвидирует национальный долг, – заявил судебный исполнитель.
– Проведет реформу в Медицинской школе! – воскликнул врач.
– Введет во Франции новый кадастр, – заверил землемер.
– О! – воскликнул нотариус, прерывая этот восторженный хор. – Ваш пес засыпал мне землей все панталоны.
– Возможно, – согласился Сальватор. – Впрочем, давайте не будем обращать на него внимания.
– Напротив, господа! – возразил врач, заглянув под стол. – Эта собака странно выглядит: язык вывалился, глаза налились кровью, шерсть встала дыбом.
– Вполне может быть, – произнес Сальватор. – Но если ей не мешать, она не тронет. Это пес-мономан, – со смехом прибавил Сальватор.
– Должен вам заметить, – с умным видом проговорил врач, – что слово "мономан" происходит от "monos" и "mania", то есть "одна мысль" и, стало быть, может применяться лишь к человеку, поскольку только человек наделен способностью мыслить, а собака живет лишь инстинктами, очень развитыми, спору нет, но они не могут идти ни в какое сравнение с существом высшего порядка – человеком.
– В таком случае, – возразил Сальватор, – объясняйте это как хотите, инстинктом или способностью мыслить, но Брезиль сейчас занят только одним.
– Чем?
– У него было двое молодых хозяев, которых он очень любил: мальчик и девочка. Мальчика убили, девочка исчезла. Но пес так хорошо искал, что недавно нашел девочку.
– Живую?
– Да, живую и здоровую. А мальчика убили и закопали; бедный Брезиль надеется найти место, где был спрятан труп, и ищет его повсюду.
– "Quaere et invenies"[18]18
«Ищите, и найдете» (лат.).
[Закрыть], – сказал нотариус, радуясь возможности блеснуть своими познаниями в латыни.
– Простите, – вмешался врач, – но вы тут нам целый роман сочинили, сударь.
– С вашего позволения, это подлинная история, – поправил Сальватор, – и притом весьма страшная.
– Мы сейчас за десертом; как говаривал покойный господин д’Эгрефёй, большой гастроном, это как раз подходящее время для историй. И если вы хотите рассказать нам свою историю, сударь, мы внимательно вас слушаем.
– Я с удовольствием это сделаю, – сказал Сальватор.
– Она обещает быть интересной, – прибавил врач.
– Надеюсь, – коротко ответил Сальватор.
– Тсс, тсс! – послышалось со всех сторон.
На мгновение воцарилась тишина, и вдруг Брезиль так жалобно взвыл, что присутствовавшие вздрогнули, а садовод, успевший несколькими словами показать, что он вовсе не такой вольнодумец, как врач, не удержался и вскочил, пробормотав:
– Дьявол, а не пес!
– Да сядьте вы! – потянул его за полу фрака, заставляя занять прежнее место, землемер.
Садовод заворчал в ответ, но все-таки сел.
– Историю! – стали просить гости. – Рассказывайте свою историю!
– Господа! – начал Сальватор. – Я назову свою драму, так как это скорее драма, а не история: "Жиро, честнейший человек".
– Подумайте! – заметил судейский. – Почти господин Жерар, честнейший человек.
– Да, разница в самом деле всего в двух-трех буквах. Но я добавлю подзаголовок, и все вместе будет звучать: "Жиро, честнейший человек, или Внешность обманчива".
– Прекрасное название! – подал голос нотариус. – На вашем месте я бы отнес эту драму господину Гильберу де Пиксерекуру.
– Не могу, сударь. Я предназначаю ее господину королевскому прокурору.
– Господа, господа! – вмешался врач. – Позвольте вам заметить, что вы мешаете рассказчику.
– Не волнуйтесь, я начинаю, – успокоил его Сальватор.
– Тише! – шикнул землемер. – Тише!
Стало слышно, как Брезиль с остервенением скребет землю и шумно дышит.
Сальватор начал.
Наши читатели уже знают драму, которую он рассказал, употребляя вымышленные имена.
Благодаря своей необычайной проницательности, отлично развитому инстинкту Брезиля, Сальватор сумел в результате своих поисков восстановить весь ход событий, как умелый архитектор по нескольким обломкам восстанавливает античный памятник или как Кювье по нескольким костям восстанавливал облик допотопного чудовища.
Словом, мы не станем повторять рассказ Сальватора, так как читатель не узнает из него ничего нового.
Когда Сальватор рассказал о преступлении Жиро и объяснил, какой хитростью убийца и грабитель не только добился всеобщего уважения, но и завоевал преданную любовь сограждан, среди слушателей прошел ропот возмущения, а Брезиль глухо зарычал, словно тоже осуждал негодяя.
Подробно описав лицемерие преступника, рассказчик поведал о том, как жестокий трус позволил осудить невиновного, хотя ему самому следовало изменить имя и скрыться, оплакивая свое первое преступление; вместо этого негодяй совершил еще, может быть, более тяжкий грех. Волнение слушателей достигло предела, гнев сменился ожесточением, каждый призывал проклятия на голову убийцы.
– Но вы же сказали, – вскричал нотариус, – что завтра казнят невиновного!
– Да, именно завтра! – подтвердил Сальватор.
– Как же до завтрашнего дня найти доказательство, – вставил врач, – которое откроет глаза правосудию?
– Велика доброта Всевышнего! – сказал Сальватор; он опустил голову и заглянул под стол, наблюдая за яростной работой Брезиля.
Почувствовав на себе взгляд хозяина, пес на минуту оторвался от своего занятия и ткнулся влажным носом ему в ладонь, а потом сейчас же снова стал рыть землю.
– Доброта Всевышнего, доброта Всевышнего! – проворчал доктор со свойственным врачам скептицизмом. – Все-таки хорошее доказательство было бы надежнее.
– Бесспорно, – согласился Сальватор. – Надеюсь, что такое доказательство, однажды уже выскользнувшее у меня из рук, мы непременно сейчас обнаружим.
– У вас было доказательство? – в один голос вскричали гости.
– Да, – ответил Сальватор.
– И вы его упустили?
– К несчастью, да.
– Что это было за доказательство?
– С помощью Брезиля я обнаружил скелет мальчика.
– О! – только и выдохнули в ответ испуганные гости.
– Почему вы не потребовали вмешательства правосудия при участии врача? – поинтересовался доктор.
– Именно это я и сделал, только без врача. Но незадолго до этого скелет исчез, а правосудие рассмеялось мне в лицо.
– Должно быть, убийца почуял неладное и перенес останки в другое место, – предположил нотариус.
– Вы, стало быть, ищете тело? – спросил судебный исполнитель.
– Нуда! – отозвался Сальватор. – Ведь вы понимаете, что если труп окажется в таком месте, куда его не мог спрятать господин Сарранти…
– Господин Сарранти! – в один голос вскричали присутствовавшие. – Так этот невиновный – господин Сарранти?!
– Неужели я случайно произнес его имя?
– Вы сказали "господин Сарранти".
– Ну, раз уж у меня вырвалось его имя, я не стану этого отрицать.
– А какой интерес вам доказывать невиновность этого человека?
– Это отец одного из моих друзей. Но даже если бы это был совершенно посторонний человек, думается, каждый обязан спасти себе подобного от эшафота, если только он уверен, что обвиняемый невиновен.
– Уж не надеетесь ли вы найти доказательство здесь? – усомнился нотариус.
– Может быть, и так.
– У господина Жерара?
– Почему бы и нет?
Пес, будто отвечая хозяину, долго и протяжно завыл.
– Слышите? – спросил Сальватор. – Брезиль говорит, что не теряет надежды.
– Что значит "не теряет надежды"?
– Конечно; я же вам сказал, что у него мономания – найти тело своего юного хозяина.
– Верно, – подтвердили присутствовавшие.
– Так вот, – продолжал Сальватор, – пока я пересказываю первые четыре акта драмы, Брезиль работает над пятым.
