Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Александр Дюма
Сальватор
Части третья и четвертая

Часть третья

I
АБОРДАЖ

Оставшись один, капитан Берто по прозвищу Монтобан опустился на козетку, провел рукой по волосам и разгладил бакенбарды. Потом заложил ногу на ногу, облокотился на колено и, глубоко задумавшись, сидел так до тех пор, пока Петрус, приподняв портьеру, не появился на пороге.

Он увидел капитана, сидевшего в уже описанной нами позе, но, очевидно, бесшумное появление Петруса осталось незамеченным, так как капитан сидел по-прежнему, размышляя о чем-то своем.

Петрус с минуту смотрел на него, потом кашлянул, желая вывести посетителя из раздумья.

Капитан при этом звуке вздрогнул, поднял голову, широко раскрыл глаза, будто со сна, и посмотрел на Петруса, продолжая сидеть на козетке.

– Вы желаете со мной поговорить, сударь? – спросил Петрус.

– Голос! Голос точь-в-точь отцовский! – вскричал капитан, поднявшись и устремившись навстречу молодому человеку.

– Вы знали моего отца, сударь? – шагнув к нему, спросил Петрус.

– И походка, походка точь-в-точь отцовская! – снова заговорил капитан. – Знал ли я твоего отца… вашего отца… – прибавил он. – Еще бы, черт побери!

Капитан скрестил на груди руки.

– Ну-ка, посмотри на меня! – приказал он.

– Я и так на вас смотрю, сударь! – сказал Петрус.

– Вылитый отец в молодости, – продолжал капитан, с любовью разглядывая молодого человека или, пользуясь простонародным выражением, еще лучше передающим нашу мысль, поедая его глазами. – Да, да, и если кто-нибудь вздумает уверять меня в обратном, я скажу, что он лжец. Ты как две капли воды похож на отца. Обними же меня, мой мальчик!

– Но с кем я имею честь говорить? – спросил Петрус, все больше изумляясь виду, тону и фамильярным манерам незнакомца.

– С кем ты говоришь, Петрус?.. – продолжал капитан, распахнув объятия. – Ты на меня смотрел и так и не узнал? Правда, – меланхолически прибавил он, – когда мы виделись в последний раз, ты был вот такой!

И капитан показал рукой, каким должен был быть Петрус лет в пять или шесть.

– Признаюсь вам, сударь, – сказал молодой человек, все больше приходя в замешательство, – что понимаю не больше прежнего, несмотря на новые сведения, которые вы только что сообщили… нет… я вас не узнаю…

– Это простительно, – добродушно промолвил капитан. – Однако я бы предпочел, чтобы ты меня узнал, – прибавил он с грустью, – второго отца обычно не забывают.

– Что вы имеете в виду? – пристально глядя на моряка, вновь спросил Петрус, хотя уже начинал догадываться, с кем имеет дело.

– Я имею в виду, неблагодарный, – отвечал капитан, – что война и тропическое солнце, должно быть, здорово меня изменили, раз ты не узнаешь крестного отца.

– Вы друг моего отца, Берто по прозвищу Монтобан, которого он потерял из виду в Рошфоре и с тех пор никогда не видел?

– Ну да, черт возьми! Наконец-то догадались, тысяча чертей и преисподняя! Не сразу вы сообразили! Обними же меня, Пьер, мальчик мой! Тебя, как и меня, зовут Пьер, потому что имя тебе дал я.

Эта истина была неоспорима, хотя имя, полученное молодым человеком при крещении, со временем несколько видоизменилось.

– От всего сердца, крестный! – улыбнулся Петрус.

Капитан распахнул объятия, и Петрус с юношеским пылом бросился ему на грудь.

Капитан обнял его так крепко, что едва не задушил.

– Ах, черт побери, до чего хорошо! – воскликнул капитан.

Он отстранился, не выпуская, однако, Петруса из объятий.

– Вылитый отец! – повторил он, с восхищением разглядывая молодого человека. – Твоему отцу было столько же лет, сколько тебе сейчас, когда мы познакомились… Нет, нет, как бы я ни был пристрастен к нему, нет, черт побери, он не был так красив, как ты! Твоя мать тоже внесла свою лепту, милый Пьер, и этим ничуть тебе не напортила. Всматриваясь в твое юное лицо, я и сам чувствую себя лет на двадцать пять моложе, мальчик мой. Ну, садись, дай на тебя наглядеться.

Вытерев глаза рукавом, он усадил Петруса на канапе.

– Надеюсь, я тебя не стесняю, – сказал он, прежде чем сесть самому, – ты сможешь уделить мне несколько минут?

– Да хоть весь день, сударь, а если бы я даже был занят, то отложил бы все свои дела.

– «Сударь»!.. Что значит «сударь»? Да, культура, город, столица. В деревне ты звал бы меня просто крестным Берто. Вы caballero[1]1
  Кабальеро (исп.).


[Закрыть] и называете меня «сударем».

Капитан вздохнул:

– Ах, если бы твой отец, мой бедный старый Эрбель знал, что его сын говорит мне «сударь»!..

– Обещайте, что не расскажете ему об этом, и я буду называть вас просто крестным Берто.

– Вот это разговор! Ты должен меня понять: я же старый моряк. И потом, я должен говорить тебе «ты» – так я обращался даже к твоему отцу, хоть он старше меня и был моим капитаном. Посуди сам, что будет, если такой мальчишка, как ты, – а ведь ты еще совсем мальчишка! – заставит меня говорить ему «вы»?

– Да я вас вовсе и не заставляю! – рассмеялся Петрус.

– И правильно делаешь. Кстати, если бы мне пришлось обращаться к тебе на «вы», я не знаю, как бы я мог выразить то, что должен сказать тебе.

– А вы должны мне что-то сказать?

– Разумеется, дражайший крестник!

– Ну, крестный, я вас слушаю.

Пьер Берто с минуту смотрел на Петруса в упор.

Сделав над собой видимое усилие, он выдавил из себя:

– Что, бедный мой мальчик, мы оказались на мели?

Петрус вздрогнул и залился краской.

– На мели? Что вы хотите этим сказать? – спросил молодой человек, никак не ожидавший ни подобного вопроса, ни той внезапности, с какой он был задан.

– Ну да, на мели, – повторил капитан. – Иными словами, англичане набросили абордажный крюк на нашу мебель?

– Увы, дорогой крестный, – приходя в себя и пытаясь улыбнуться, отозвался Петрус. – Сухопутные англичане еще пострашнее морских!

– Я слышал обратное, – возразил с притворным простодушием капитан, – похоже, меня обманули.

– Тем не менее, – выпалил Петрус, – вы должны все знать: я отнюдь не из нужды продаю все свои вещи.

Пьер Берто отрицательно помотал головой.

– Почему нет? – спросил Петрус.

– Нет, – повторил капитан.

– Однако же уверяю вас…

– Послушай, крестник! Не пытайся заставить меня поверить в то, что если молодой человек твоих лет собрал такую коллекцию, как у тебя, эти японские вазы, голландские сундуки, севрский фарфор, саксонские статуэтки – я тоже любитель антиквариата, – то он продает все это по доброй воле и от нечего делать!

– Я и не говорю вам, капитан, – возразил Петрус, избегая слова «крестный», казавшегося ему нелепым, – я и не говорю, что продаю все по доброй воле или от нечего делать, но никто меня не вынуждает, не заставляет, не обязывает это делать, во всяком случае – сейчас.

– Да, иными словами, мы еще не получили гербовой бумаги, суда еще не было. Это полюбовная распродажа во избежание распродажи по судебному приговору – меня не проведешь. Крестник Петрус – честный человек, готовый скорее переплатить своим кредиторам, нежели обогатить судебных исполнителей. Но я остаюсь при своем мнении: ты оказался на мели.

– Если смотреть с вашей позиции, признаюсь, в ваших словах есть доля истины, – согласился Петрус.

– В таком случае, – заметил Пьер Берто, – счастье, что меня занесло сюда попутным ветром. И вела меня Богоматерь Избавления.

– Не понимаю вас, сударь, – молвил Петрус.

– «Сударь»! Ну, на что это похоже?! – вскричал Пьер Берто, поднимаясь и оглядываясь по сторонам. – Где тут «сударь» и кто его зовет?

– Садитесь, садитесь, крестный! Это просто lapsus linguae[2]2
  Оговорка (лат.).


[Закрыть].

– Ну вот, ты заговорил по-арабски, а я как раз этого-то языка и не знаю. Черт побери! Говори со мной по-французски, по-английски, по-испански, а также по-нижне-бретонски, и я тебе отвечу, но только без всяких lapse lingus: я не знаю, что это значит.

– Я вас всего-навсего просил сесть, крестный.

Петрус подчеркнул последнее слово.

– Я готов, но при одном условии.

– Каком?

– Ты должен меня выслушать.

– С благоговением!

– И ответить на мои вопросы.

– С твердостью.

– В таком случае, я начинаю.

– А я слушаю.

Что бы ни говорил Петрус, капитан сумел разбудить его любопытство, и теперь он приготовился внимательно слушать.

– Итак, – начал капитан, – у твоего славного отца, стало быть, ни гроша? Это и неудивительно. Когда мы с ним расстались, он был на грани разорения, а преданность может разорить быстрее, чем рулетка.

– Да, верно: именно из-за преданности императору он и лишился пяти шестых своего состояния.

– А последняя, шестая часть?

– Почти полностью ушла на мое образование.

– А ты, не желая окончательно разорять несчастного отца, но, мечтая жить как джентльмен, наделал долгов… Так? Отвечай!

– Увы!..

– Прибавим к тому какую-нибудь любовь, желание блеснуть в глазах любимой женщины, проехать перед ней в Булонском лесу на красивой лошади, явиться вслед за ней на бал в изящном экипаже?

– Невероятно, крестный, какой у вас искушенный для моряка взгляд!

– Можно быть моряком, друг мой, и, тем не менее, иметь сердце.

… Мы слабы – что скрывать!

И вот всегда любви даем себя терзать.[3]3
  А.Шенье, «Больной». – Перевод Г.Адлера.


[Закрыть]

– Как, крестный, вы знаете наизусть стихи Шенье?

– Почему нет? В молодости я приехал в Париж, потому что хотел увидеть господина Тальма. Мне сказали: «Вы прибыли вовремя, он играет в трагедии господина Шенье „Карл Девятый“». Я сказал: «Посмотрим „Карла Девятого“». Во время представления возникает перепалка, потом ссора, потом драка; появляется полицейский, меня уводят в участок, где я остаюсь до следующего утра. Утром мне говорят, что произошла ошибка, и выставляют меня за дверь. В результате я уезжаю, чтобы вернуться в Париж лишь тридцать лет спустя. Я спрашиваю, как поживает господин Тальма, – «Умер!..» Я спрашиваю, как поживает господин Шенье, – «Умер!..» Я полюбопытствовал, где теперь идет «Карл Девятый», – «Запрещен властями!..» – «Ах, дьявольщина! – сказал я. – А мне так бы хотелось досмотреть конец „Карла Девятого“, ведь я успел увидеть только первый акт». – «Невозможно, – отвечают мне. – Однако если желаете прочесть, нет ничего проще». – «Что для этого необходимо?» – «Купите книгу!» И действительно, это оказалось несложно. Я вхожу к книготорговцу: «У вас есть сочинения господина Шенье?» – «Да, сударь, пожалуйста». – «Ладно, – думаю я, – прочту это у себя на корабле». Я возвращаюсь на борт, открываю книгу, ищу: нет трагедии! Одни стихи! Идиллии, мадригалы мадемуазель Камилле. Черт возьми, у меня на борту библиотеки нет, я и прочел моего Шенье, потом перечитал – вот как вышло, что у меня неосторожно вырвалась цитата. Только я оказался одурачен: я купил Шенье, чтобы прочесть «Карла Девятого», а у него такой пьесы, похоже, вообще не было. Ах, эти книготорговцы! Вот флибустьеры!

– Бедный крестный! – рассмеялся Петрус. – Книготорговцы не виноваты.

– Как так? А кто же виноват?

– Вы.

– Я?!

– Да.

– Объясни.

– Трагедию «Карл Девятый» написал Мари Жозеф Шенье, член Конвента.

– Ну?

– А вы купили книгу поэта Андре Шенье.

– Ага! Ага! Ага! – восклицал капитан на все лады.

Он глубоко задумался, потом продолжал:

– Вот все и разъяснилось; но книготорговцы все равно флибустьеры!

Видя, что крестный держится своего мнения о книготорговцах, и не имея никаких причин защищать эту почтенную гильдию, Петрус решил не упорствовать и стал с интересом ждать, когда Пьер Берто вернется к прежней теме разговора.

– Итак, мы остановились на том, – сказал моряк, – что ты наделал долгов. Так, крестник Петрус?

– Мы действительно остановились на этом, – подтвердил молодой человек.

II
АМЕРИКАНСКИЙ КРЕСТНЫЙ

На мгновение воцарилась тишина; Пьер Берто пристально посмотрел на крестника, словно хотел увидеть его насквозь.

– И какие у нас долги… хотя бы приблизительно?

– Приблизительно? – усмехнулся Петрус.

– Да. Долги, мой мальчик, все равно что грехи, – произнес капитан, – никогда не знаешь точной цифры.

– Я, тем не менее, знаю, сколько задолжал, – возразил Петрус.

– Знаешь?

– Да.

– Это доказывает, что ты человек аккуратный, крестник. Ну, и сколько?

Пьер Берто откинулся в кресле и, помаргивая, стал вертеть большими пальцами.

– Мои долги составляют тридцать три тысячи франков, – объявил Петрус.

– Тридцать три тысячи! – вскричал капитан.

– Да! – хмыкнул Петрус, которого начинали забавлять оригинальные выходки его второго отца, как величал себя моряк. – Вы полагаете, что сумма непомерно огромная?

– Огромная?! Да я не могу взять в толк, как ты до сих пор не умер с голоду, бедный мальчик!.. Тридцать три тысячи франков! Да если бы мне было столько же лет, сколько тебе, и я жил на суше, я задолжал бы в десять раз больше. И это была бы сущая безделица по сравнению с долгами Цезаря!

– Мы не Цезари, дорогой мой крестный. Так что, если позволите, я останусь при своем мнении: сумма огромная.

– Огромная! Да ведь у тебя по сотне тысяч франков в каждом волоске твоей кисти! Ведь я видел твои картины, да и разбираюсь в живописи: видал и фламандцев, и итальянцев, и испанцев. Ты – художник, у тебя отличная школа.

– Не надо громких слов, крестный! – скромно ответил Петрус.

– А я тебе говорю, что у тебя отличная школа, – настаивал моряк. – А когда человек имеет честь быть великим художником, у него не может быть меньше тридцати трех тысяч франков долга в год. Это точная цифра: талант, черт побери, представляет собой миллионный капитал, а с редукцией господина де Виллеля тридцать три тысячи франков составляют как раз ренту с миллиона.

– Ну, крестный, знаете… – перебил его Петрус.

– Что, крестник?

– Вы чертовски остроумны!

– Пф! – только и сказал Пьер Берто.

– Не морщитесь, я знаю весьма порядочных людей, которые были бы счастливы такой оценкой.

– Из литературной братии?

– Ого! Опять недурно!

– Ну, довольно пошутили! Вернемся к твоим долгам.

– Вы настаиваете?

– Да, потому что хочу сделать тебе предложение.

– Касательно моих долгов?

– Касательно твоих долгов.

– Слушаю вас. Вы настолько необыкновенный человек, крестный, что от вас всего можно ожидать.

– Вот мое предложение: я прямо сейчас становлюсь твоим единственным кредитором.

– Как, простите?!

– Ты задолжал тридцать три тысячи франков, потому и продаешь мебель, картины, дорогие безделушки, так?

– Увы! – смиренно ответил Петрус. – Это верно, как евангельская истина.

– Я плачу тридцать три тысячи, и ты оставляешь себе мебель, картины, безделушки.

Петрус с удивлением посмотрел на моряка.

– Что вы хотите этим сказать, сударь? – спросил он.

– Кажется, я погладил своего крестника против шерсти, – проворчал Пьер Берто. – Прошу прощения, господин граф де Куртене, я полагал, что разговариваю с сыном своего старого друга Эрбеля.

– Да, да, да, – поспешил загладить свою резкость Петрус. – Да, дорогой крестный, вы говорите с сыном своего доброго друга Эрбеля. А он вам отвечает: занять тридцать три тысячи – еще не вся забота, даже если берешь в долг у крестного; надо знать, чем будешь отдавать.

– Чем ты мне отдашь долг, крестник? Нет ничего проще: напишешь мне картину вот по этому эскизу.

И он указал Петрусу на эскиз сражения «Прекрасной Терезы» с «Калипсо».

– Картина должна быть тридцати трех футов в длину и шестнадцати с половиной футов в высоту, – продолжал он. – Ты изобразишь меня на палубе рядом с твоим отцом в ту минуту, когда я ему говорю: «Я буду крестным твоего первенца, Эрбель, и мы будем квиты».

– Да куда же вы повесите этакую громадину?

– У себя в гостиной.

– Да вы ни за что не найдете дом с гостиной в тридцать три фута длиной.

– Я прикажу выстроить такой дом нарочно для твоей картины.

– Вы, случайно, не миллионер, крестный?

– Если бы я был только миллионером, мальчик мой, – снисходительно отвечал Пьер Берто, – я купил бы трехпроцентные бумаги, получал бы сорок – пятьдесят тысяч ливров ренты и перебивался бы с хлеба на воду.

– Ох-ох-ох! – бросил Петрус.

– Дорогой друг! – продолжал капитан. – Разреши мне в двух словах рассказать о себе.

– Разумеется!

– Когда я расстался с твоим славным отцом в Рошфоре, я сказал себе: «Ну, Пьер Берто, честным пиратам во Франции больше делать нечего, займемся торговлей!» Я превратил пушки в балласт и стал торговать черным деревом.

– Иными словами, работорговлей, дорогой крестный.

– Это называется «работорговля»? – простодушно спросил капитан.

– Думаю, да, – отвечал Петрус.

– Эта торговля кормила меня три или четыре года, и, кроме того, я завязал отношения с Южной Америкой. Когда вспыхнуло восстание, губительное для Испании и ее трухлявой и дряхлой нации, я поступил на службу к Боливару. Я угадал в нем великого человека.

– Так вы, значит, один из освободителей Венесуэлы и Новой Гранады, один из основателей Колумбии? – изумился Петрус.

– И горжусь этим, крестник! Но после уничтожения рабства я решил разбогатеть другим способом. Мне показалось, что в окрестностях Кито я видел участок, богатый золотыми самородками. Я тщательно изучил местность, напал на жилу и попросил концессию. Учитывая мои заслуги перед Республикой, мне предоставили упомянутую концессию. Через шесть лет я заработал скромную сумму в четыре миллиона и уступил эту разработку за сто тысяч пиастров – иначе говоря, она приносит мне по пятьсот тысяч ливров ежегодно. После этого я вернулся во Францию, где намерен недурно устроиться со своими четырьмя миллионами и жить на пятьсот тысяч ливров ренты. Ты одобряешь мой план, крестник?

– Еще бы!

– Детей у меня нет, родственников – тоже… даже троюродных или четвероюродных, которых я бы хоть раз в глаза видел. Жениться я не намерен; что же, по-твоему, мне делать с таким состоянием? А тебе оно принадлежит по праву…

– Капитан!

– Ну вот, опять ты за свое! Тебе оно принадлежит по праву, а ты с самого начала отказываешься от тридцати трех тысяч франков?

– Надеюсь, вы понимаете мои чувства, дорогой крестный.

– Нет, признаться, не понимаю, что тебе не нравится. Я холостяк, я сказочно богат, я твой второй отец и предлагаю тебе сущую безделицу, а ты отказываешься! Знаешь ли ты, мой мальчик, что не успели мы встретиться, а ты уже нанес мне смертельную обиду?

– Я не хотел вас обидеть, крестный.

– Хотел ты или нет, – прочувствованно сказал капитан, – ты глубоко меня огорчил! Ранил в самое сердце!

– Простите меня, дорогой крестный, – не на шутку встревожился Петрус. – Я совсем не ожидал от вас такого предложения и растерялся, когда услышал его, а потому не проявил должной признательности. Приношу вам свои извинения.

– Так ты принимаешь мое предложение?

– Этого я не сказал.

– Если ты откажешься, знаешь, что я сделаю?

– Нет.

– Сейчас узнаешь.

Петрус ждал, что будет дальше.

Капитан вынул из внутреннего кармана туго набитый бумажник и раскрыл его.

В бумажнике лежали банковские билеты.

– Я возьму отсюда тридцать три билета – а здесь их две сотни, – скомкаю их, отворю окно и вышвырну на улицу.

– Зачем? – спросил Петрус.

– Чтобы показать тебе, что я делаю с этими бумажками.

И капитан выхватил из бумажника дюжину билетов и скомкал их, словно это была папиросная бумага.

После этого он решительнейшим образом направился к окну.

Петрус его остановил.

– Не надо глупостей, давайте попробуем найти общий язык.

– Тридцать три тысячи или смерть! – пригрозил капитан.

– Не тридцать три, учитывая, что все деньги мне не нужны.

– Тридцать три тысячи франков или…

– Да выслушайте же, черт побери, или я стану ругаться как матрос. Я вам докажу, что я сын корсара, тысяча чертей и преисподняя!

– Младенец сказал «папа»! – вскричал Пьер Берто. – Господь велик! Послушаем твои предложения.

– Да, послушайте. Я испытываю смущение, потому что, как вы сами сказали, дорогой крестный, я наделал долгов.

– На то она и молодость!

– Однако мне не было бы так стыдно, если бы, делая эти безумные траты, я вместе с тем не бездельничал.

– Нельзя же все время работать!

– И я решил снова взяться за дело.

– А как же любовь?

Петрус покраснел.

– Любовь и работа могут идти рука об руку. Словом, я решил усердно потрудиться, как принято говорить.

– Хорошо, давай потрудимся. Но англичан, или, иначе говоря, кредиторов, надо чуть сбрызнуть, как говорят садовники, на то время пока мы извлечем прибыль из нашей кисти.

– Вот именно!

– Пожалуйста, – предложил капитан, протянув Петрусу свой бумажник. – Вот тебе для этого лейка, мальчик мой. Я тебе ничего не навязываю, бери сколько хочешь.

– Отлично! – сказал Петрус. – Вы становитесь благоразумным. Я вижу, мы сумеем договориться.

Петрус взял десять тысяч франков и вернул бумажник Пьеру Берто, следившему краем глаза за действиями художника.

– Десять тысяч франков! – хмыкнул капитан. – Да любой кошатник ссудил бы тебя этой суммой под шесть процентов… Кстати, почему ты мне не предлагаешь процентов?

– Дорогой крестный! Я боялся вас обидеть.

– Отнюдь нет! Я, напротив, хочу выговорить проценты.

– Пожалуйста.

– Я прибыл вчера в Париж с намерением купить дом и обставить его как можно лучше.

– Понимаю.

– Но прежде чем я найду подходящую скорлупку, пройдет не меньше недели.

– Это самое меньшее.

– На меблировку уйдет еще около недели.

– А то и две.

– Пусть будет две, не хочу с тобой спорить; итого – три недели.

– А то и больше.

– Не придирайся к мелочам, не то я заберу свое предложение назад.

– Какое предложение?

– Которое я собирался тебе сделать.

– А почему вы хотите его забрать?

– Потому что у тебя характер задиристый, а у меня упрямый: мы не уживемся.

– А вы хотели поселиться у меня? – спросил Петрус.

– Знаешь, я со вчерашнего дня живу в гостинице «Гавр» и уже сыт ею выше головы, – промолвил капитан. – Я собирался тебе сказать: «Петрус, дорогой мой крестник, милый мальчик, не найдется ли у тебя комнаты, каморки, мансарды, какого-нибудь закуточка, где я мог бы подвесить свою койку? Можешь сделать это для бедного капитана Берто Монтобана?»

– Как?! – вскричал Петрус, приходя в восторг от того, что может хоть чем-нибудь быть полезен человеку, с такой простотой предоставившему свой кошелек в его распоряжение.

– Разумеется, если это тебя стеснит хоть в малейшей степени… – продолжал капитан, – ты только скажи!

– Как, черт побери, вы могли такое подумать?

– Видишь ли, со мной можно не церемониться: отвечай откровенно, положа руку на сердце. Да или нет?

– Положа руку на сердце, откровенно говорю вам, дорогой крестный: ничто не может мне доставить большего удовольствия, чем ваше предложение. Только вот…

– Что?

– В те дни, когда у меня будет модель… когда у меня сеанс…

– Понял… понял… Свобода! Libertas![4]4
  Свобода (лат.).


[Закрыть]

– Теперь вы заговорили на арабском.

– Я говорю по-арабски?! Видно, сам того не зная, как господин Журден говорил прозой.

– Ну вот, теперь вы цитируете Мольера. По правде говоря, дорогой крестный, вы иногда пугаете меня своей начитанностью. Уж не подменили ли вас в Колумбии? Впрочем, вернемся, если угодно, к вашему желанию.

– Да, к моему желанию, горячему желанию. Я не привык к одиночеству; вокруг меня всегда крутилась дюжина жизнерадостных шустрых парней, и меня вовсе не прельщает перспектива умереть от тоски в твоей гостинице «Гавр». Я люблю общество, особенно молодежь. Должно быть, ты здесь принимаешь людей искусства, науки. Я обожаю ученых и людей искусства: первых – за то, что я их не понимаю, вторых – потому что понимаю. Видишь ли, крестник, если только моряк не круглый дурак, он знает обо всем понемногу. Он изучал астрономию по Большой Медведице и Полярной звезде, музыку – по свисту ветра в снастях, живопись – по заходам солнца. Итак, мы поговорим об астрономии, музыке, живописи, и ты увидишь, что в этих достаточно разных областях я разбираюсь не хуже тех, кто избрал их своей профессией! О, не беспокойся, тебе не придется слишком за меня краснеть, если не считать случайно вырвавшихся морских выражений. Ну, а уж если я чересчур сильно разойдусь, ты поднимешь сигнальный флаг, и я закрою рот на замок.

– Да что вы такое говорите?!

– Правду. Ну, отвечай в последний раз: тебе подходит мое предложение?

– Я с радостью его принимаю.

– Браво! Я самый счастливый из смертных!.. А когда тебе будет нужно побыть одному, когда придут хорошенькие модели или великосветские дамы, я поверну на другой галс.

– Договорились.

– Ну и хорошо!

Капитан вынул часы.

– Ого! Уже половина седьмого! – заметил он.

– Да, – подтвердил Петрус.

– Где ты обычно ужинаешь, мой мальчик?

– Да где придется.

– Ты прав. Умирать с голоду нигде не нужно. В Пале-Рояле кормят по-прежнему прилично?

– Как в любом ресторане… вы же знаете.

– Вефур, Вери, «Провансальские братья» – это все и теперь существует?

– Еще как!

– Идем ужинать!

– Вы меня приглашаете поужинать?

– Ну да! Сегодня – я тебя, завтра – ты меня, и мы будем квиты, господин недотрога.

– Позвольте, я надену редингот и перчатки.

– И надень, мальчик, надень.

Петрус двинулся в свою комнату.

– Да, кстати…

Петрус обернулся.

– Дай мне адрес своего портного. Я хочу одеться по моде.

Он увидел через приотворенную дверь шляпу Петруса.

– Ага! Значит, широких шляп на манер Боливар больше не носят?

– Нет, теперь носят маленькие на манер Мурильо.

– А я свою оставлю в память о великом человеке, которому обязан своим состоянием.

– Это благородно и умно, дорогой крестный.

– Ты смеешься надо мной?

– Ничуть.

– Давай, давай! Я не обидчив, вали на меня, что хочешь. Впрочем, давай сначала обсудим, где ты меня поселишь.

– Этажом ниже, если не возражаете. У меня там отличная холостяцкая квартира, она вам понравится.

– Оставь свою холостяцкую квартиру для любовницы, которая захочет, чтобы ты устроил ей собственное гнездышко. Мне же нужна всего одна комната, лишь бы в ней были койка с твердой рамой, книги, четыре стула, карта мира – вот и все.

– Уверяю вас, дорогой крестный, что у меня нет любовницы, которую нужно брать на содержание, и вы ничем меня не стесните, если займете квартиру, в которой я не живу и которая служит лишь прибежищем Жану Роберу в дни его премьер.

– Ага! Жан Робер, модный поэт… Да, да, да, знаю!

– Как?! Вы знаете Жана Робера?

– Я видел его драму на испанском в Рио-де-Жанейро, так что знаю… Дорогой крестник, хоть я и морской волк, запомни: я знаю многих и многое. Это с виду я неотесанный моряк, но я тебя удивлю еще не раз. Итак, квартира этажом ниже?..

– В вашем распоряжении.

– Я тебя точно не стесню?

– Ни в малейшей степени.

– Хорошо, я согласен.

– А когда вы намерены вступить во владение?

– Завтра… нет, сегодня вечером.

– Вы хотите сегодня здесь ночевать?

– Ну, если это тебя не слишком побеспокоит, мой мальчик…

– Ура, крестный! – обрадовался Петрус и подергал за шнур.

– Что это ты делаешь?

– Зову лакея, чтобы он приготовил вашу квартиру.

Вошел лакей, и Петрус отдал ему необходимые распоряжения.

– Куда послать Жана за вашими вещами? – спросил Петрус капитана.

– Я сам этим займусь, – возразил моряк и вполголоса прибавил: – Мне нужно попрощаться с хозяйкой гостиницы.

И выразительно посмотрел на Петруса.

– Крестный! Вы можете принимать у себя кого хотите, – сказал Петрус. – Здесь не монастырь.

– Спасибо!

– Похоже, в Париже вы не теряли времени даром, – заметил Петрус.

– Я же еще не знал, что найду тебя, мой мальчик, – пояснил капитан, – мне нужно было создать себе домашнюю обстановку.

Лакей снова поднялся в мастерскую.

– Все готово, – доложил он, – осталось лишь застелить постель.

– Прекрасно! В таком случае вели запрягать.

Он обратился к капитану:

– Не угодно ли по дороге заглянуть в вашу квартиру?

– Ничего не имею против, хотя, повторяю, мы, старые пираты, неприхотливы.

Петрус пошел вперед, указывая дорогу гостю; распахнув дверь антресоли, он ввел его в комнату, похожую скорее на гнездышко щеголихи, чем на жилище студента или поэта.

Капитан замер в. восхищении перед неисчислимыми безделушками, которыми были уставлены этажерки.

– Да это апартаменты принца крови! – воскликнул он.

– Что такое королевские апартаменты для такого набоба, как вы! – парировал Петрус.

Через несколько минут, в продолжение которых капитан не переставал восхищаться, лакей доложил, что коляска готова.

Крестный и крестник спустились под руку.

У каморки привратника капитан остановился.

– Поди-ка сюда, парень! – приказал он.

– Чем могу служить, сударь? – спросил тот.

– Доставь мне удовольствие: сорви все объявления о воскресной распродаже и передай посетителям, которые придут завтра…

– Что я должен им сказать?

– Что мой крестник оставляет мебель себе. В путь!

Он вскочил в двухместную карету, просевшую под ним, и приказал:

– К «Провансальским братьям»!

Петрус сел вслед за капитаном, и экипаж покатил со двора.

– Клянусь «Калипсо», которую мы с твоим отцом продырявили, словно решето, у тебя отличная лошадь, Петрус! Жаль было бы ее продать!