Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

IX
РИМ

Надеемся, наши читатели не будут возражать, если мы ненадолго отложим объяснение между Петрусом и Региной, чтобы принять участие в паломничестве одного из героев нашей истории, которого мы уже давно потеряли из виду, а между тем читатели, как нам кажется, принимают в этом герое некоторое участие.

Мы не можем проследить за ним в его долгом путешествии через Альпы, через Апеннинский полуостров, скажем только, что прошло полтора месяца с тех пор, как брат Доминик простился с Сальватором на дороге в Фонтенбло. Неделю назад он прибыл в Рим. Толи случайно, то ли из-за заранее принятых кем-то мер, все его усилия попасть к папе Льву XII оказались тщетными, и в отчаянии он решил прибегнуть к помощи письма, которое на этот случай передал ему Сальватор.

Мы приглашаем читателя во дворец Колонна на улице Святых Апостолов; поднимемся вместе al piano nobile, то есть во второй этаж, пройдем, благодаря преимуществу романиста проникать повсюду, через приотворенную двустворчатую дверь и окажемся в кабинете французского посла.

Кабинет выглядит скромно, стены оклеены зелеными обоями, на окнах – занавески из камки, мебель обита такой же тканью.

Единственное украшение кабинета, когда-то одного из самых знаменитых в Риме и славившегося своими картинами, – портрет французского короля Карла X.

Вдоль стен расставлены остатки колонн, мраморная женская рука, мужской торс – результат недавних раскопок; рядом – огромная глыба греческого мрамора, а напротив стола – модель надгробия.

Простое это надгробие венчает бюст Пуссена.

Барельеф представляет «Аркадских пастухов».

Под барельефом – надпись:

НИКОЛА ПУССЕНУ во славу искусств и Франции Ф.Р. де Ш.

Господин за столом составляет депешу. Почерк у него крупный и разборчивый.

Человеку около шестидесяти лет. У него высокий выпуклый лоб, в волосах чуть серебрится седина; из-под черных бровей глаза мечут молнии; нос тонкий и длинный; рот небольшой, с узкими губами; подбородок изящно очерчен; щеки, опаленные солнцем во время долгих путешествий, чуть тронуты оспой; выражение лица гордое и вместе с тем ласковое. По всем признакам этот человек умен, находчив, решителен; будучи поэтом или солдатом, он принадлежит к старинной французской породе – породе воинов.

Как поэт он известен своими книгами «Рене», «Атала», «Мученики»; как государственный деятель он опубликовал памфлет, озаглавленный «Бонапарт и Бурбоны», и выступил с критикой известного ордонанса от 5 сентября в брошюре «О монархии согласно Хартии»; будучи министром, он в 1823 году объявил войну Испании; как дипломат он представлял Францию сначала в Берлине, потом в Лондоне. Итак, перед вами виконт Франсуа Рене де Шатобриан, посол в Риме.

Род его столь же древен, как сама Франция.

До XIII века герб его предков был украшен павлиньими перьями натуральных цветов. Однако после битвы при Мансуре, когда Жоффруа, четвертый носитель этого имени, знаменосец Людовика Святого, предпочел скорее завернуться в знамя Франции, чем отдать его сарацинам, и получил неисчислимые раны, разорвавшие его плоть вместе со знаменем, Людовик Святой даровал ему право украсить герб множеством золотых цветков лилии на красном фоне и девизом: «Моя кровь – на знаменах Франции». Этот человек – вельможа и поэт милостью Божьей. Провидение поставило его на пути у монархии как пророка, о котором говорит историк Иосиф и который семь дней ходил вокруг стен Иерусалима с криком: «Иерусалим, горе тебе!» – а на седьмой день крикнул: «Горе мне!» – и свалившийся со стены камень рассек его надвое.

Монархия его ненавидит как любого, кто справедлив и говорит правду; поэтому-то она его удалила под предлогом благодарности за его верность. Сыграли на его художественной натуре: ему предложили посольство в Риме; он не мог устоять перед притягательными руинами – и вот он посол.

Чем он занимается в Риме?

Следит за жизнью угасающего Льва XII.

Ведет переписку с г-жой Рекамье, Беатриче этого второго Данте, Леонорой этого второго поэта; готовит надгробие Пуссену: барельеф он заказал Депре, а бюст – Лемуану; в свободное время занимается раскопками в Торре-Вергата, и, разумеется, не на государственные деньги, а на свои собственные; остатки древностей, которые вы видели в его кабинете, – плоды его раскопок.

Сейчас он счастлив, словно мальчишка: накануне он выиграл в эту «лотерею мертвых», как ее называют, кусок греческого мрамора, достаточно большой, чтобы высечь из него бюст Пуссена. Как раз в эту минуту дверь в кабинет отворяется; виконт поднимает голову и спрашивает секретаря:

– Что там такое, Гаэтано?

– Ваше превосходительство! – отвечает секретарь. – Вас спрашивает французский монах: он пришел пешком из Парижа и хочет с вами поговорить, как он утверждает, о деле чрезвычайной важности.

– Монах? – удивленно переспросил посол. – А какого ордена?

– Доминиканского.

– Просите!

Он сейчас же встал из-за стола.

Как все великодушные люди, как все большие поэты, виконт с благоговением относился к святыням Церкви и ее людям.

Теперь можно было заметить, что он невысокого роста, что голова у него немного велика для его хрупкого тела и словно вросла в плечи, как у всех потомков рыцарей, подолгу не снимавших шлемы.

Когда монах появился в дверях, виконт встретил его стоя.

Оба с одного взгляда поняли, с кем они имеют дело или, говоря точнее, признали один в другом родственную душу.

Есть такая порода сердец и умов: те, кто к ней принадлежит, узнают друг друга, где бы они ни встретились; раньше они не виделись, это верно, однако не так ли и на небесах соединяются души людей, никогда не встречавшихся в жизни?

Старший из них протянул руки.

Молодой поклонился.

Затем старший почтительно произнес:

– Входите, отец мой.

Брат Доминик вошел в кабинет.

Посол взглядом приказал секретарю закрыть дверь и позаботиться о том, чтобы никто им не мешал.

Монах вынул из-за пазухи письмо и передал его г-ну де Шатобриану; тому довольно было одного взгляда: он сейчас же узнал собственный почерк.

– Мое письмо! – произнес он.

– Я не знаю никого, кто лучше мог бы меня представить вашему превосходительству, – сказал монах.

– Письмо к моему другу Вальженезу!.. Как оно попало к вам в руки, отец мой?

– Я получил его от сына господина де Вальженеза, ваше превосходительство.

– От сына? – вскричал посол. – От Конрада?

Монах кивнул.

– Несчастный юноша! – с грустью вздохнул старик. – Я знал его красивым, молодым, полным надежды: его смерть была так страшна, нелепа!

– Вы, как и все, думаете, что он умер, ваше превосходительство. Однако вам, другу его отца, я могу открыться: он не умер, он здравствует и почтительнейше вам кланяется.

Посол бросил на монаха непонимающий взгляд.

Он начинал сомневаться, в своем ли уме гость.

Монах словно угадал, что творится на душе у его собеседника.

Он грустно улыбнулся.

– Я не сумасшедший, – сказал он. – Ничего не бойтесь и ни в чем не сомневайтесь: вы, человек, посвященный во все тайны, должны знать, что действительность богаче фантазии.

– Конрад жив?

– Да.

– Чем он занимается?

– Это не моя тайна, а его, ваше превосходительство.

– Чем бы он ни занимался, это наверняка нечто значительное! Я хорошо его знал, у него великодушное сердце… Теперь расскажите, как и почему он вам передал это письмо. Чем могу вам служить? Располагайте мною.

– Ваше превосходительство предлагает мне свою помощь, даже не узнав, с кем имеет дело, даже не спросив, кто я такой!

– Вы человек! Значит, вы мой брат. Вы священник, стало быть, посланы Богом. Больше мне не нужно ничего знать.

– Зато я должен сказать вам все. Возможно, поддерживать со мной отношения небезопасно.

– Отец мой, вспомните Сида… Святой Мартин, переодевшись в лохмотья прокаженного, взывал к нему со дна рва: «Сеньор рыцарь! Сжальтесь над бедным прокаженным, свалившимся в эту яму, откуда он теперь не в силах выбраться. Подайте ему руку. Вы ничем не рискуете, ведь у вас на ней железная перчатка!» Сид спешился, подошел ко рву, снял перчатку и ответил: «С Божьей помощью я протяну тебе обнаженную руку!» И он действительно подал прокаженному руку, а тот обратился в святого и повел своего спасителя к вечной жизни. Вот вам моя рука, отец мой. Если не хотят, чтобы я рисковал, мне не говорят: «Опасность рядом!»

Монах спрятал свою руку в длинном рукаве.

– Ваше превосходительство! – предупредил он. – Я сын человека, имя которого, несомненно, дошло и до вас.

– Представьтесь.

– Я сын… Сарранти, приговоренного к смерти два месяца назад судом присяжных департамента Сены.

Посол невольно отшатнулся.

– Можно быть осужденным и оставаться невиновным, – продолжал монах.

– Кража и убийство! – пробормотал посол.

– Вспомните Каласа, Лезюрка. Не будьте более строги или, скорее, недоверчивы, чем король Карл Десятый!

– Король Карл Десятый?

– Да. Когда я к нему пришел, бросился ему в ноги и сказал: «Сир! Мне нужно три месяца, и я докажу, что мой отец невиновен», он мне ответил: «У вас есть три месяца! Ни один волос не упадет за это время с головы вашего отца». Я отправился в путь, и вот я перед вашим превосходительством и говорю вам: «Клянусь всем, что есть святого, кровью Спасителя нашего Иисуса Христа, пролитой за нас, что мой отец невиновен и доказательство этого – здесь!»

Монах приложил руку к груди.

– У вас есть при себе доказательство невиновности вашего отца, а вы не хотите его обнародовать? – вскричал поэт.

Монах покачал головой.

– Не могу, – возразил он.

– Что вам мешает это сделать?

– Мой долг, сутана, которую я ношу. Железная печать – тайна исповеди – наложена на мои уста десницей рока.

– В таком случае вам необходимо увидеться с нашим святым отцом, первосвященником, его святейшеством Львом Двенадцатым. Святой Петр, чьим преемником он является, получил от самого Христа власть отпускать или не отпускать грехи.

– За этим я и пришел в Рим! – внезапно просветлев лицом, воскликнул монах. – Вот почему я здесь, перед вами, в вашем дворце. Я пришел вам сказать, что уже целую неделю мне всячески мешают попасть в Ватикан. А время идет. Над головой моего отца занесен меч, и с каждым мгновением смерть все ближе. Могущественные враги хотят его смерти! Я дал себе слово прибегнуть к помощи вашего превосходительства лишь в случае крайней необходимости, но вот такая минута настала. На коленях прошу вас, как просил короля, которого вы представляете: я должен увидеться с его святейшеством как можно скорее, или, поймите, как бы я ни торопился, я прибуду слишком поздно!

– Через полчаса, брат мой, вы будете у ног его святейшества.

Посол позвонил.

Снова вошел секретарь.

– Передайте, чтобы заложили мою карету и подали мне одеваться!

Он обернулся к монаху и сказал:

– Я должен облачиться в посольский мундир; подождите меня, отец мой, вы ведь уже в своем облачении.

Через десять минут монах и посол выехали на виа дель Пасседжо, миновали мост Святого Ангела и направились к площади Святого Петра.

X
ПРЕЕМНИК СВЯТОГО ПЕТРА

Лев XII – Аннибале делла Дженга, родившийся недалеко от Сполето 17 августа 1760 года, избранный папой 28 сентября 1823 года, – вот уже около пяти лет занимал папский трон.

В описываемое нами время это уже был шестидесяти восьмилетний старик, высокий, худой, грустный и в то же время просветленный. Обычно он находился в скромном, почти пустом кабинете в обществе любимого кота, питаясь полентой. Он знал, что тяжело болен, но не терял присутствия духа и со смирением встречал свою судьбу. Уже двадцать два раза он принимал предсмертное причащение, то есть двадцать два раза находился на грани жизни и смерти и был готов, подобно Бенедикту XII, поставить под кровать гроб.

Аннибале делла Дженга стал папой по указанию его собрата кардинала Североли, который, будучи отстранен от возможности получить понтификат из-за противодействия Австрии, указал на него как на свою замену.

Когда тридцатью четырьмя голосами он был избран папой и только что провозгласившие его папой кардиналы стали его поздравлять, он поднял пурпурную мантию и указал членам конклава на свои распухшие ноги.

– Неужели вы думаете, что я соглашусь взвалить на себя груз, который вы хотите мне доверить? Он слишком тяжел для меня. Что станет с Церковью среди всех этих затруднений, когда управление ею будет передано заботам умирающего калеки?

Именно этому своему положению – калеки и умирающего – Лев XII и был обязан своим возведением на престол.

Нового папу избирают лишь на том условии, что он умрет как можно раньше, и к тому времени ни одному из двухсот пятидесяти четырех преемников святого Петра не удалось достичь срока князя апостолов, то есть пробыть папой двадцать пять лет.

Non videbis annos Petri![8]8
  Ты не достигнешь срока Петра (лат.).


[Закрыть] – так гласит пословица или, скорее, предсказание, которым приветствуют выборы каждого нового папы.

Принимая имя Льва XII, Аннибале делла Дженга как будто вдвойне обязался поскорее умереть.

Ведь флорентиец Лев XI, избранный в 1605 году, правил всего двадцать семь дней.

Тем не менее, Лев XII, этот немощный человек с больными ногами будто получил на время меч святой Церкви от самого святого Павла.

Он объявил беспощадную войну разбою, приказав схватить всех крестьян одной деревни и перевезти их в свое родное Сполето. Эти крестьяне обвинялись в связях с бандитами, да и сами пробавлялись грабежом. С этого времени о них больше ничего не слышали, словно их перевезли в какой-нибудь Ботани-Бей.

Кроме того, он показал себя ревностным исполнителем церковных правил, запретив театр и другие увеселительные зрелища во время юбилейного года.

Рим превратился в безлюдную пустыню.

Римляне-горожане имели один доход: сдачу жилья внаем.

Римляне-горцы жили одним занятием: поддерживали связи с бандитами.

В результате папа Лев разорил тех и других и все проклинали его как могли.

После его смерти двух жителей Остии едва не задушили за единственное прегрешение: они вздумали уважительно высказаться об усопшем.

В молодости, когда он еще не имел отношения к святой Церкви и звали его просто il marchesino («маленький маркиз»), один астролог ему предсказал, что он станет папой.

Вот после этого предсказания родные и заставили его посвятить себя Церкви.

На чем было основано предсказание?

На довольно странном событии, которое могло открыть будущее лишь человеку, поистине обладающему редкостным даром предвидения.

Учащиеся коллежа в Сполето втайне от преподавателей организовали однажды шуточную процессию, неся на носилках статую Мадонны.

Юный маркиз делла Дженга – его предки получили титул маркиза и земли из рук Льва X – был самым миловидным мальчиком: его и избрали на роль Мадонны.

Неожиданно появился преподаватель. Ученики, которые держали носилки, пускаются в бегство, носилки соскальзывают с их плеч наземь, но Пресвятая Дева Мария при этом из них не выпадает.

И тогда колдун предсказывает, что мальчик, изображавший Мадонну и упавший с плеч товарищей, станет в будущем папой.

Спустя пятьдесят лет, когда колдуна уже давно не было в живых, его пророчество исполнилось.

Внешняя привлекательность, благодаря которой мальчика избрали на роль Пресвятой Девы, по слухам, не раз была причиной того, что пастырь был готов погубить душу.

Поговаривали о двух великих страстях, очистивших его от грехов (если только не наоборот!): во-первых – к благородной римлянке, во вторых – к великосветской даме из Баварии.

…Когда папе доложили о визите посла Франции, он был занят охотой на мелких птиц в саду Ватикана.

Охота была единственной слабостью – святой отец сам в этом признавался, – с которой ему так и не удалось справиться. Zelanti[9]9
  Ревнители веры (ит.).


[Закрыть] считали такое развлечение настоящим преступлением.

Лев XII очень любил г-на де Шатобриана.

Услышав о его приходе, он поспешил вручить лакею свое одноствольное ружье и приказал незамедлительно принять прославленного посетителя, а сам поспешил в кабинет.

Посла и его подопечного повели темным коридором в личные апартаменты его святейшества.

Когда они появились на пороге кабинета, папа уже сидел за столом и ждал.

Он поднялся и пошел поэту навстречу.

Поэт не стал нарушать церемониала и, словно позабыв 0 своем высоком звании, опустился на одно колено.

Но Лев XII, не давая ему остаться в этом смиренном положении, поспешил его поднять, взял за руку и проводил к креслу.

С Домиником папа обошелся иначе.

Он не мешал ему встать на колени и поцеловать край его одеяния.

Когда папа обернулся, он увидел, что г-н де Шатобриан опять стоит, и жестом пригласил его сесть.

Однако тот сказал:

– Ваше святейшество, я должен не только встать, но и удалиться. Я привел к вам молодого человека, который явился похлопотать за своего отца. Он оставил позади четыреста льё, столько же ему предстоит пройти на обратном пути. Он пришел с надеждой, и в зависимости от того, скажете ли вы ему «да» или «нет», он уйдет с радостью или в слезах.

Обернувшись к молодому монаху, продолжавшему стоять на коленях, он прибавил:

– Мужайтесь, отец мой! Оставляю вас с тем, кто выше всех королей земных настолько же, насколько сами они выше нищего, попросившего у нас милостыню у входа в Ватикан.

– Вы возвращаетесь в посольство? – спросил монах, ужаснувшись тому, что остается с папой наедине. – Неужели я вас больше не увижу?

– Напротив! – с улыбкой возразил покровитель брата Доминика. – Я питаю к вам живейший интерес и не хочу оставить вас. С разрешения его святейшества я подожду вас в Станцах. Пусть вас не беспокоит, если мне придется ждать: я забуду о времени перед творениями художника, который сумел это время победить.

Папа протянул ему руку и, несмотря на его возражения, посол припал к ней губами.

Посол вышел, оставив двух людей, из которых один занимал верхнюю, другой нижнюю ступень иерархической лестницы святой Церкви, – папу и монаха.

Моисей был не так бледен и робок, когда оказался на Синае, ослепленный лучами божественной славы, как брат Доминик, когда остался один на один с Львом XII.

Во время пути сердце его все больше переполняли тоска и сомнения, по мере того как становилась все ближе встреча с человеком, от которого зависела жизнь его отца.

Папе оказалось достаточно одного взгляда на прекрасного монаха, чтобы понять: молодой человек вот-вот лишится чувств.

Он протянул ему руку и сказал:

– Будьте мужественны, сын мой. Какой бы проступок, какой бы грех, какое бы преступление вы ни совершили, Божье милосердие превыше любой людской несправедливости.

– Как всякий человек, я, разумеется, грешник, о святейший отец, – отвечал доминиканец, – но если я и не без греха, то я уверен, что уж проступка, а тем более преступления я не совершал.

– Да, мне показалось, что ваш прославленный покровитель упомянул о том, что вы пришли просить за отца.

– Да, ваше святейшество, я в самом деле пришел за этим.

– Где ваш отец?

– Во Франции, в Париже.

– Что он делает?

– Осужден правосудием или, вернее, людской злобой и ожидает смерти.

– Сын мой! Не будем обвинять судивших нас, Господь осудит их без нашего обвинения.

– А тем временем мой невинный отец умрет.

– Король французский – религиозный и добрый монарх. Почему вы не обратились к нему, сын мой?

– Я к нему обратился, и он сделал для меня все, что смог. Он приостановил меч правосудия натри месяца, чтобы я успел дойти от Парижа до Рима и вернуться обратно.

– Зачем вы явились в Рим?

– Вы видите, святейший отец: припасть к вашим стопам.

– Не в моей власти земная жизнь подданных короля Карла Десятого. Моя власть распространяется лишь на духовную жизнь.

– Я прошу не милости, но справедливости, святейший отец.

– В чем обвиняют вашего отца?

– В краже и убийстве.

– И вы утверждаете, что он непричастен к обоим преступлениям?

– Я знаю, кто вор и убийца.

– Почему же не открыть эту страшную тайну?

– Она не моя и принадлежит Богу: она была открыта мне на исповеди.

Доминик с рыданиями упал к ногам папы, ударившись лбом об пол.

Лев XII посмотрел на молодого человека с чувством глубокого сострадания.

– И вы пришли сказать мне, сын мой…

– Я пришел у вас спросить, о святейший отец, епископ Римский, Христов викарий, Божий служитель, должен ли я позволить своему отцу умереть, когда вот здесь, у меня на груди, в моей руке, у ваших ног лежит доказательство его невиновности?

Монах положил к ногам римского первосвященника завернутую в бумагу и запечатанную исповедь г-на Жерара, написанную рукой г-на Жерара, подписанную г-ном Жераром.

Продолжая стоять на коленях, он протянул руки к рукописи и поднял умоляющий взгляд к папе; глаза его налились слезами, губы дрожали – он с нетерпением ждал ответа своего судьи.

– Вы говорите, сын мой, – взволнованно проговорил Лев XII, – что в ваши руки попало доказательство?

– Да, святейший отец! От самого преступника!

– С каким условием он вручил вам это признание?

Монах простонал.

– С каким условием? – повторил Лев XII.

– Предать гласности после его смерти.

– Дождитесь, пока он умрет, сын мой.

– А как же мой отец… Отец?..

Папа римский промолчал.

– Мой отец умрет, а ведь он ни в чем не повинен, – разрыдался монах.

– Сын мой! – медленно, но твердо произнес папа. – Пусть лучше погибнут один, десять праведников, весь мир, чем догмат!

Доминик поднялся с отчаянием в душе, но – странное дело – лицо его было спокойно.

Он презрительно усмехнулся и проглотил последние слезы.

Глаза его высохли, словно перед ним пронесли раскаленное железо.

– Хорошо, святейший отец, – сказал он. – Я вижу, в этом мире мне остается надеяться только на себя.

– Ошибаетесь, сын мой, – возразил папа, – ибо я говорю вам: вы не нарушите тайну исповеди, однако ваш отец будет жить.

– Уж не вернулись ли мы в те времена, когда были возможны чудеса, святейший отец? По-моему, только чудо способно теперь спасти моего отца.

– Ошибаетесь, сын мой. Вы ничего мне не расскажете – тайна исповеди для меня так же священна, как для других, – однако я могу написать французскому королю, что ваш отец невиновен, что я это знаю – если это ложь, я возьму грех на себя, надеясь на прощение Господне, – и попрошу для него помилования.

– Помилования! Вы не нашли другого слова, святейший отец; впрочем, иначе действительно не скажешь: именно «помилования». Но помилование даруют преступникам, мой же отец невиновен, а для невиновных помилования быть не может. Значит, мой отец умрет.

Монах почтительно поклонился наместнику Христа.

– Подождите! – вскричал Лев XII. – Не уходите, сын мой. Подумайте хорошенько.

Доминик опустился на колени.

– Прошу вас о единственной милости, святейший отец: благословите меня!

– Охотно, дитя мое! – воскликнул Лев XII.

Он простер руки.

– Благословите in articulo mortis[10]10
  Как в смертный час (лат.).


[Закрыть], – прошептал монах.

Папа римский заколебался.

– Что вы собираетесь делать, дитя мое? – спросил он.

– Это моя тайна, святейший отец, еще более глубокая, священная и страшная, чем тайна исповеди.

Лев XII уронил руки:

– Я не могу благословить того, кто уходит от меня с тайной, которую нельзя открыть викарию Иисуса Христа.

– В таком случае прошу вас не о благословении: помолитесь за меня, святейший отец.

– Ступайте, сын мой, мои молитвы пребудут с вами.

Монах поклонился и вышел столь же твердо, сколь робко вошел.

Папе римскому силы изменили, и он рухнул в деревянное кресло, пробормотав:

– Господи! Не отступись от этого юноши! Он из породы тех, что в былые времена становились мучениками!