Текст книги "Сальватор. Части 3, 4"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
ОТДЕЛЬНЫЕ КАБИНЕТЫ
В воскресенье, когда должен был состояться первый сеанс с маленькой Пчелкой, Петрус был в мастерской в восемь часов утра, хотя посетительницы ожидались к полудню.
В десять часов он послал спросить у капитана, не хочет ли тот с ним позавтракать.
Но Жан с таинственным видом доложил, что капитан не возвращался со вчерашнего вечера.
Петрус принял это сообщение с облегчением.
Он боялся встречи Регины с капитаном.
Если такие натуры, как Людовик, Жан Робер и он сам, испытывали порой неприязнь к этому человеку, то как его восприняла бы аристократка Регина?
Теперь, казалось ему, он скорее признался бы в том, что разорен и вынужден продать свои вещи, чем рассказал бы о том, что может унаследовать четыре миллиона от крестного.
И он приказал Жану: если этот самый крестный вернется, когда Регина еще будет находиться в мастерской, сказать капитану, что у Петруса сеанс.
Приняв эти меры предосторожности, он начал завтрак, не сводя взгляда с часов.
В одиннадцать часов он как можно медленнее стал готовить палитру.
В половине двенадцатого стал набрасывать мелком композицию на полотне.
В полдень у дома остановилась карета.
Петрус отложил палитру на стул и выбежал на площадку лестницы.
С первого же дня ему сопутствовала удача.
Пчелка приехала в сопровождении одной Регины.
Как мы уже говорили, Регина решила начать сеансы в воскресенье.
Маркиза де Латурнель сочла невозможным пропустить мессу с певчими в своей приходской церкви Сен-Жермен-де-Пре.
Так что на этот раз Регина сопровождала Пчелку одна.
А Пчелка радостно бросилась навстречу своему другу Петрусу.
Она так давно его не видела!
Регина подала художнику руку.
Петрус взял ее руку, и, отогнув губами край перчатки, с нежностью припал к ней, в то же время шепча едва слышно слова любви, переполнявшие его душу.
Потом он показал гостьям свои приготовления.
Регина полностью одобрила композицию.
Пчелка была очарована цветами, которые она должна была держать в руках.
Накануне Петрус скупил редкие цветы, опустошив оранжереи Люксембургского дворца и Ботанического сада.
Сеанс начался.
Работа над портретом Регины была радостью.
Работа над портретом Пчелки пьянила его!
Тогда Регина была моделью.
Теперь она выступала в роли советчицы.
На этом основании она могла подходить к Петрусу, касаться его плеча, исчезать вместе с ним за полотном.
В эти короткие, но яркие, словно вспышки молнии, мгновения девушка касалась своими волосами лица Петруса; ее глаза говорили ему о чудесном мире любви; а ласковое дыхание ее губ, которое смогло бы вернуть жизнь даже умирающему Петрусу, сейчас возносило его до небес.
После того как Регина высказывала ему свой совет, Петрус вновь принимался за работу; рука его дрожала, он не сводил глаз с Регины.
Да и зачем ему было смотреть на Пчелку? Он мог бы нарисовать ее с закрытыми глазами.
Кроме того, надо было что-то говорить, не потому что влюбленные испытывали в этом необходимость: они могли бы хоть целую вечность смотреть друг на друга и улыбаться, их взгляды и улыбки были красноречивее слов.
Однако говорить надо было.
Петрус стал рассказывать об исчезновении Рождественской Розы, отчаянии Людовика, обещании Сальватора отыскать девочку, а также о странной клятве Людовика жениться на ней даже в том случае, если она окажется богата!
Регина рассказала, что Кармелиту прослушал в их особняке г-н Состен де Ларошфуко; она имела огромный успех и получила дебют в Опере.
Потом Петрус спросил, что нового у г-жи де Маранд.
Та по-прежнему была самой счастливой женщиной на земле.
Правда, г-н де Маранд пускался на всякого рода безумства ради новой любовницы, но в то же время с огромным почтением обходился с супругой, предоставляя ей полную свободу действий, и в данных обстоятельствах г-жа де Маранд могла ему быть только глубоко признательна.
Денежные и политические дела банкира шли прекрасно: он собирался в Лондон, чтобы договориться для Испании о займе в шестьдесят миллионов, и было очевидно, что при первом же повороте короля к либерализму г-н Маранд будет назначен министром.
Потом Регина спросила, что нового у Фраголы.
Сама она редко видела девушку; как ягода, чье имя носила Фрагола, прячется в траве, так и девушка прятала от всех свое счастье. Чтобы с ней повидаться, Регине приходилось ездить к ней домой. Зато возвращалась она неизменно со спокойной душой и улыбкой на лице, словно ундина, увидевшая свое отражение в озере, или ангел, увидевший свое отражение на небе.
Петрус через Сальватора знал об этих встречах.
Ничего удивительного не было и в том, что теперь Регина справлялась о Фраголе у Петруса.
Читатели понимают, как скоро за этими занятиями летело время.
Еще бы: писать восхитительное лицо девочки, любоваться прекрасным женским лицом, обмениваться с девочкой улыбками, а с молодой женщиной – взглядами, словами, чуть ли не поцелуями!
Бой часов привлек внимание Регины.
– Четыре! – вскричала она.
Молодые люди переглянулись.
Им казалось, что они пробыли рядом едва ли больше четверти часа.
Пора было расставаться.
Но через день был снова назначен сеанс, а уже на следующий вечер, то есть с понедельника на вторник, Регина надеялась увидеться с Петрусом в оранжерее на бульваре Инвалидов.
Регина вышла вместе с Пчелкой.
Свесившись с перил, Петрус провожал их взглядом до тех пор, пока они не исчезли за входной дверью.
Потом он подбежал к окну, чтобы еще раз увидеть их, перед тем как они сядут в карету.
Он не сводил с кареты глаз, пока она не скрылась за поворотом.
Потом Петрус запер дверь и затворил окно мастерской, словно боялся, как бы не улетучился аромат, оставленный обворожительными посетительницами.
Он погладил предметы, которых успела коснуться Регина, и, наткнувшись на ее батистовый платок с брюссельскими кружевами, который она то ли случайно, то ли нарочно оставила в мастерской, схватил его обеими руками и спрятал в него лицо, вдыхая аромат ее духов.
Он с головой ушел в сладкие грезы, как вдруг в мастерскую, шумно радуясь, ворвался капитан.
На улице Новых Афин он нашел, наконец, подходящий дом.
На следующий день или, может быть, через день капитан должен был подписать купчую у нотариуса, а на будущей неделе обещал устроить новоселье.
Петрус искренне поздравил капитана.
– Ах, крестник! Похоже, ты рад моему переезду? – заметил моряк.
– Я? Напротив! – возразил Петрус. – В доказательство предлагаю вам оставить за собой квартиру в моем доме в качестве загородной резиденции.
– По правде сказать, не откажусь! – воскликнул капитан. – Но при одном условии: я сам буду платить за эту квартиру и о цене тоже договорюсь сам.
Предложение было принято.
Трое друзей собирались вместе поужинать.
Жан Робер и Людовик пришли в пять часов.
Людовик был печален: о Рождественской Розе не было никаких новостей. Сальватор появлялся дома редко, на несколько минут, чтобы успокоить Фраголу; она ждала его лишь завтра к вечеру или даже послезавтра.
Чтобы развлечь Людовика, в котором капитан, казалось, принимал живейшее участие, решено было поужинать у Легриеля в Сен-Клу.
Людовик и Петрус поедут туда в двухместной карете, а Жан Робер и капитан – верхом.
В шесть часов они отправились в путь. Без четверти семь четверо посетителей заняли отдельный кабинет в заведении Легриеля.
В ресторане собралось много народу. В кабинете, соседнем с тем, где устроились наши герои, было особенно шумно: оттуда доносились громкая речь и веселый смех.
Сначала четверо приятелей не обращали на это внимания.
Они были голодны, и звон посуды почти заглушал голоса и смех.
Но вскоре Людовик стал внимательно прислушиваться.
Ведь он и в самом деле был самым невеселым среди своих товарищей.
Он улыбнулся через силу.
– Я узнаю голос, вернее, оба голоса! – сказал он.
– Уж не принадлежит ли один из них пленительной Рождественской Розе? – поинтересовался капитан.
– К сожалению, нет, – вздохнул Людовик. – Этот голос веселее, но не такой чистый.
– Кто же это? – спросил Петрус.
Взрыв хохота, подобный бурно сыгранной гамме, ворвался в кабинет наших героев.
Правда, стенки между кабинетами представляли собой не что иное, как затянутые холстом и оклеенные обоями ширмы, которые убирают в дни больших празднеств.
– Во всяком случае, смех искренний, в этом я уверен, – вставил Жан Робер.
– Ты вполне можешь за это поручиться, дорогой друг, потому что женщины, сидящие в соседнем кабинете, – это принцесса Ванврская и графиня дю Баттуар.
– Шант-Лила? – в один голос подхватили Жан Робер и Петрус.
– Шант-Лила собственной персоной. Да вы послушайте!
– Господа! – смутился Жан Робер. – Разве прилично подслушивать, что происходит в соседней комнате?
– Черт побери! – вскричал Петрус. – Раз там говорят достаточно громко, чтобы мы услышали, значит, у тех, кто говорит, секретов нет.
– Справедливо, крестник, – одобрил Пьер Берто, – у меня на этот счет существует теория, в точности совпадающая с твоей. Однако помимо двух женских голосов мне почудился еще мужской.
– Как известно, дорогой капитан, – сказал Жан Робер, – у каждого голоса есть эхо. Но, как правило, женскому голосу эхом вторит мужской, а мужскому – женский.
– Раз ты такой мастер распознавать голоса, может, ты знаешь, кто этот мужчина? – спросил Петрус у Людовика.
– Кажется, я смогу так же безошибочно определить кавалера, как и дам, да и у вас, если вы хорошенько прислушаетесь, не останется на этот счет сомнений, – отозвался Людовик.
Молодые люди насторожились.
«При всем моем почтении, принцесса, позволь тебе все же не поверить», – послышался один голос.
«Клянусь тебе, что это чистая правда, накажи меня Бог!»
«Какая мне разница, правда это или нет, если это совершенно неправдоподобно! Пусть лучше будет ложь, но правдоподобная, и я тебе поверю».
«Спроси лучше у Пакеретты, и сам увидишь».
«Подумаешь, ручательство! Софи Арну отвечает за госпожу Дюбарри! Графиня дю Баттуар отвечает за принцессу Ванврскую! Пакеретта – за Шант-Лила!»
– Слышите? – спросил Людовик.
«Мы по-прежнему любим хлопушки, господин Камилл?» – спросила Шант-Лила.
«Больше, чем когда-либо, принцесса! На сей раз у меня была причина: я устроил целый фейерверк в честь вашего особняка на улице Ла Брюйера, четверки рыжих лошадей с подпалинами, ваших вишневых жокеев, и все это получено даром».
«И не говори! У меня такое впечатление, что он ищет девушек, получивших розовый венок за добродетель, и намерен увенчать так и меня».
«Нет, он тебя приберегает, возможно, для брака».
«Дурак! Он женат!»
«Фи, принцесса! Жить с женатым мужчиной! Это безнравственно».
«А вы-то сами?»
«Ну, я почти и не женат! И потом, я с тобой не живу!»
«Конечно, вы со мной ужинаете, только и всего. Ах, господин Камилл, лучше бы вы женились на бедняжке Кармелите или написали ей вовремя, что больше не любите ее. Она вышла бы замуж за господина Коломбана и сегодня не ходила бы в трауре».
И Шант-Лила тяжело вздохнула.
«Какого черта! Как я мог это предвидеть? – воскликнул легкомысленный креол. – Мужчина ухаживает за женщиной, становится ее любовником, но не обязан же он на ней из-за этого жениться!»
«Чудовище!» – ужаснулась графиня дю Баттуар.
«Я не брал Кармелиту силой, – продолжал молодой человек, – как, впрочем, и тебя, Шант-Лила. Скажи откровенно, разве я взял тебя силой?»
«Ах, господин Камилл, не сравнивайте нас: мадемуазель Кармелита – порядочная девушка».
«А ты – нет?»
«Я просто добрая девушка».
«Да, ты права: добрая, превосходная!
– Да если бы я тогда не упала со своего осла на траву и не лишилась чувств, еще не известно, как все обернулось бы».
«А твой банкир?»
«С моим банкиром вообще ничего не было».
«Опять ты за свое… Знаешь, Соломон сказал, что только три вещи в мире не оставляют следов: птица в воздухе, змея на камне и…»
«Я знаю, – перебила его Шант-Лила, – что при всем вашем уме вы дурак, господин Камилл де Розан, и я гораздо больше люблю своего банкира, хотя он и дал мне сто тысяч франков, чем вас, ничего мне не давшего».
«Как это ничего, неблагодарная?! А мое сердце? Это, по-твоему, ничего не значит?»
«О, ваше сердце! – сказала Шант-Лила и вскочила, оттолкнув стул. – Оно похоже на картонного цыпленка, которого я как-то видела в театре Порт-Сен-Мартен: его подают на всех спектаклях, но никто никогда его не пробовал на вкус. Ну-ка, спросите, готов ли мой экипаж».
Камилл позвонил.
Прибежал лакей.
«Подайте счет, – приказал креол, – и узнайте, готова ли карета госпожи принцессы».
«Экипаж подан».
«Подвезешь меня в Париж, принцесса?»
«Почему же нет?»
«А как же твой банкир?»
«Он предоставляет мне полную свободу; кстати, сейчас он, должно быть, на пути в Англию».
«Может, воспользуешься этим, чтобы показать мне свой особняк на улице Ла Брюйера?»
«С удовольствием».
«Надеюсь, графиня дю Баттуар, что пример подруги подает тебе надежду?» – спросил Камилл.
«Да, как же! – хмыкнула Пакеретта. – Разве найдется во всем свете второй такой Маранд!»
– Как?! – вскричали в один голос Петрус и Людовик. – Так это господин де Маранд совершает безумства ради принцессы Ванврской? Это правда, Жан Робер?
– Честное слово, я не хотел называть его, – рассмеялся тот. – Но раз уж Пакеретта проболталась, мне остается лишь подтвердить, что я слышал о том же от одного весьма осведомленного человека.
В эту минуту принцесса Ванврская в ошеломительном туалете прошла мимо окна под руку с Камиллом де Розаном, Пакеретта следовала за ней: дорога была недостаточно широкой и на ней не могли поместиться обе женщины в пышных юбках.
VIIIКАТАСТРОФА
На следующий вечер в десять часов Петрус устроился в засаде за самым толстым деревом на бульваре Инвалидов неподалеку от садовой калитки особняка, принадлежавшего маршалу де Ламот-Удану. Он надеялся, что Регине удастся сдержать обещание.
В пять минут одиннадцатого калитка неслышно отворилась и появилась старая Нанон.
Петрус проскользнул в липовую аллею.
– Идите, идите! – крикнула кормилица.
– На круглую поляну, верно?.. Ведь она на круглой поляне?
– О, вы не успеете дойти туда, как ее встретите!
И действительно, не успел Петрус углубиться в аллею, как его схватила за руку Регина.
– Как вы добры, как прелестны, милая Регина! Благодарю вас: вы сдержали обещание! Я люблю вас! – воскликнул молодой человек.
– Надеюсь, вы не станете об этом кричать? – остановила его молодая женщина.
Она закрыла ему рот рукой. Петрус горячо припал к ней губами.
– Ах, Боже мой! Да что с вами сегодня такое? – спросила Регина.
– Я без ума от любви, Регина. Только и думаю о том, какое меня ждет счастье: целый месяц открыто видеться с вами через день у себя во время сеансов, а по вечерам – здесь…
– Но не через день.
– …как можно чаще, Регина… Неужели вы решитесь, когда мое счастье окажется в ваших руках, играть им?
– Боже мой! Ваше счастье, друг мой, это мое счастье, – заметила молодая женщина.
– Вы спрашивали, что со мной.
– Да.
– Мне страшно, я трепещу! Я то и дело подходил к калитке и прислушивался…
– Вам не пришлось слишком долго ждать.
– Нет, и я благодарю вас от всей души, Регина!.. Когда я вас ждал, меня охватывала дрожь.
– Бедный друг!
– Я говорил себе: «Застану ее в слезах, в отчаянии, она мне скажет: „Петрус, это невозможно! Я приняла вас сегодня вечером только затем, чтобы сообщить, что не увижу вас завтра!“»
– Однако, друг мой, я не в слезах, не в отчаянии, а весело улыбаюсь. Вместо того чтобы сказать: «Я не увижу вас завтра!» – я говорю вам: «Завтра ровно в полдень, Петрус, буду у вас». Правда, завтра мы приедем не вдвоем с Пчелкой, а еще и с тетей. Но она плохо видит без очков, зато так кокетлива, что надевает их лишь в случае крайней нужды. Время от времени она засыпает и тогда видит еще меньше. Мы будем обмениваться взглядами, касаться друг друга, вы будете слышать шелест моего платья, я склонюсь над вашим плечом, проверяя сходство портрета с оригиналом – не в этом ли радость, счастье, опьянение, Петрус, особенно если сравнивать с нашим страданием, когда мы не можем видеться?
– Не видеться, Регина! Не произносите этого слова! Это моя вечная душевная мука: мне кажется, в любую минуту может случиться так, что я вас больше не увижу.
Регина едва заметно пожала прекрасными плечами.
– Не увидите меня больше! – повторила она. – Да какая сила в мире может помешать мне с вами видеться? Этот человек? Но вы же знаете, что мне нечего его бояться. Вот если бы о нашей любви узнал маршал… Однако кто может ему донести? Никто! А если и донесут, я стану отрицать, я готова солгать, я скажу, что это неправда. А ведь мне было бы непросто заявить, что я вас не люблю, дорогой Петрус, не знаю, хватит ли у меня на это смелости.
– Дорогая Регина! Значит, с посольством все по-старому?
– Да.
– И он уезжает в конце этой недели?
– Сейчас он получает в Тюильри последние указания.
– Хоть бы ничего не изменилось!
– Не изменится. Кажется, решение уже принято на совете министров. О, если бы мне не было так скучно говорить о политике, я передала бы вам разговор моего отца с господином Рангом, что успокоило бы вас окончательно.
– О, расскажите, расскажите, дорогая Регина! С той минуты как политика может влиять на наши встречи, она становится для меня объектом самого пристального изучения, какому только может отдаваться человеческий разум.
– В настоящее время возможна смена кабинета.
– Ах, дьявольщина! Вот чем объясняется отсутствие моего друга Сальватора, – серьезно заметил Петрус. – Он в этом замешан.
– То есть?
– Нет, ничего; продолжайте, дорогая Регина.
– В новый кабинет министров войдут господин де Мартиньяк, господин Порталис, господин де Ко, господин Руа. Портфель министра финансов предложили господину де Маранду, но он отказался. Еще туда войдут господин де Ла Ферроне и, может быть, мой отец… Но отец не хочет входить в смешанный кабинет, в переходный кабинет, как он его называет.
– Ах, Регина, Регина, политика – прекрасная вещь, когда о ней говорите вы!.. Продолжайте, я вас слушаю.
– Господин де Шатобриан, впавший в немилость после того, как написал письмо королю за три дня до известного смотра национальной гвардии, на котором солдаты кричали «Долой министров!», и удалившийся к римским развалинам, получит свои верительные грамоты и станет послом; короче, происходит, как говорят, поворот в политике.
– А вы, дорогая Регина, какое назначение получили?
– Мне поручено охранять особняк на бульваре Инвалидов, в то время как мой отец будет, по-видимому, назначен комендантом дворца, а господин Рапт – чрезвычайным посланником к его величеству Николаю Первому.
– Именно этого я и боюсь: вдруг это посольство не состоится?
– Напротив, оно состоится наверняка: наши политики намерены выйти из союза с англичанами и войти в союз с русскими. Маршал содействует этому всеми силами. Тогда мы получили бы рейнские провинции и возместили бы потери Пруссии за счет Англии… Ну, все понятно?
– Я ошеломлен! Как все это помещается вот в этой прелестной головке, Бог мой! Позвольте мне поцеловать вас в лоб, прекрасная Регина, а то мне кажется, что его уже избороздили морщины.
Регина откинула голову назад, и Петрус мог убедиться, что со вчерашнего дня она не успела постареть на пятьдесят лет.
Петрус поцеловал ее в перламутровый лоб, потом в глаза.
У него вырвалось восклицание, похожее на стон.
Регина отпрянула.
Она почувствовала на своих губах горячее дыхание Петруса.
Петрус бросил на нее умоляющий взгляд, и она сама кинулась ему на шею.
– Значит, в конце недели он уедет и вы будете свободны? – прошептал Петрус.
– Да, милый.
– О, как долго еще до конца недели! Лишь бы только за эти дни, ночи, часы и минуты не случилось несчастья!
И молодой человек, словно подавленный страшным предчувствием, опустился на скамейку, увлекая за собой Регину.
Они нежно прильнули друг к другу, и голова Регины сама собой опустилась Петрусу на плечо.
Девушка хотела было ее поднять, но Петрус взмолился:
– О Регина!
И головка опустилась снова.
Им обоим было так хорошо вдвоем, что они не замечали времени.
Вдруг до их слуха донесся стук колес.
Регина подняла голову и прислушалась.
Кучер крикнул:
– Ворота!
Ворота распахнулись.
Грохот колес приближался.
Карета въезжала во двор.
– Вот они! – сказала Регина. – Я должна встретить отца. До завтра, дорогой Петрус!
– Боже мой! – прошептал Петрус. – Как бы я хотел остаться здесь до завтра!
– Да что с вами такое?
– Не знаю, но чувствую, что несчастье близко.
– Ребенок!
Регина снова подставила Петрусу лоб для поцелуя.
Молодой человек коснулся его губами, и девушка исчезла в темных аллеях, бросив на прощание тому, кого она покидала, два слова в утешение:
– До завтра!
– До завтра! – грустно вымолвил Петрус в ответ, будто эти слова были не любовным обещанием, а угрозой несчастья.
Несколько минут спустя Петрус услышал шаги, его тихо окликнули.
Это была Нанон.
– Калитка открыта, – сообщила она.
– Да, да, спасибо, добрая моя Нанон, – отозвался Петрус, сделав над собой усилие, прежде чем подняться на ноги.
Послав мысленно Регине поцелуй, в который молодой человек вложил душу, сердце, жизнь, он вышел через калитку незамеченным.
Карета ожидала его в сотне шагов.
Вернувшись домой, он спросил лакея, где капитан.
Капитан заходил около десяти часов, расспросил о Петрусе и, узнав, что молодой человек вышел, около часу провел в мастерской.
В половине двенадцатого капитан, не дождавшись Петруса, ушел к себе.
Охваченный смутным беспокойством, Петрус спустился и постучал.
Никто не отвечал.
Петрус поискал ключ. Ключа тоже не было.
Он снова постучал.
То же молчание в ответ.
Капитан либо спал, либо вышел.
Петрус снова поднялся к себе.
Он долго ходил из мастерской в спальню и обратно.
Капитан оставил гореть лампу в мастерской.
На столе лежал открытым томик Мальбранша.
Петрус решил наконец лечь спать.
Он задыхался. Отворив окно, он подышал холодным ночным воздухом.
Ночная свежесть подействовала на него успокаивающе.
Наконец он лег.
Сон долго не приходил, потом Петрус забылся то и дело прерывающейся, лихорадочной, беспокойной дремотой.
Однако к пяти часам усталость победила, Петрус уснул.
В семь часов раздался стук в дверь.
Вошел лакей.
Петрус вскочил.
– Что случилось, Жан? – спросил он.
– Дама под вуалью желает с вами поговорить, – испуганно отвечал тот.
– Дама под вуалью – у меня?
– Дама под вуалью у вас.
– Ты знаешь, кто это? – спросил Петрус.
– Она не представилась, сударь… но…
– Что?
– Мне кажется…
– Что тебе кажется? Договаривай!
– По-моему, это княжна.
– Регина?
– Уверен, что это она!
– Регина! – вскрикнул Петрус.
Он спрыгнул с кровати, поскорее натянул панталоны и накинул халат. Регина здесь! В такой час! Должно быть, случилось несчастье! Его предчувствия оправдываются. Петрус торопливо закончил туалет.
– Просите, – приказал он. – Я буду ждать в мастерской. Слуга сошел вниз.
– Боже мой! Боже мой! – почти потеряв голову от беспокойства, бормотал Петрус. – Я чувствовал: надвигается нечто страшное. Что же могло произойти?
В эту минуту на пороге появилась дама под вуалью. Лакей следовал за ней.
Он не ошибся.
Сквозь вуаль Петрус узнал Регину.
– Ступайте! – приказал он Жану.
Тот вышел и притворил за собой дверь.
– Регина! – вскричал Петрус, бросаясь к едва державшейся на ногах девушке. – Регина! Неужели это вы?!
Гостья подняла вуаль и сказала:
– Это я, Петрус.
Петрус отпрянул при виде застывшего, как мрамор, смертельно бледного лица графини Рапт.
Что же произошло?
