Текст книги "Год 1994-й. Крах Гегемона (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Империя – это жестко централизованное государство с вертикально системой управления, система, наилучшим образом подходящая для огромных российских масштабов, – ответил я. – Республика у нас может быть только Новгородская, с эпитетом «боярско-купеческая», что вполне пригодно для страны «нормальных» европейских размеров. Что касается Федерации, то в этой политической конструкции видны явные признаки феодальной раздробленности. Царство, разделившееся внутри себя, не устоит, и эта истина не утратила актуальности с библейских времен. Однако там, в вашем мире, я ничего подобного устраивать не собираюсь. Точка исторического перелома, благоприятная для разворота на нужный курс, уже пройдена, и за отсутствием гербовой бумаги придется писать на оберточной, встраивая вертикаль власти в существующую аморфную конструкцию. Остальное это детали, которые можно обсудить и позже. Вы поймите, что не ломаю я российскую государственность, а только придаю ей дополнительные возможности.

– Сломать нашу государственность сейчас проще простого, починить гораздо сложнее, -проворчал Жириновский. – Однако, пожалуй, вы правы, и после моего общего согласия детали можно обсудить позднее… Хочется же пожить в стране, которую уже не надо будет стыдиться.

Что ж, осталось только вручить Вольфычу коммуникационный планшет, показать, как им пользоваться, и со всем почтением проводить туда, где посреди экзотического и очень крутого цветника коротали время совершенно обалдевшие телохранители и водитель. И это тоже своего рода дипломатия.

5 февраля 1992 года, 10:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сегодня на прием ко мне попросился капитан Ибрагим Османов, проходивший на «Неумолимом» лечение от травматической ампутации руки. Поскольку в Тридесятом царстве у Лилии на такую процедуру, как отращивание утраченной конечности, потребовалось бы минимум три года, то Османову-старшему установили и приживили биомеханический протез цивилизации пятого уровня. С таким устройством хоть на пляж: покрывающая его псевдоплоть обладает свойством мимикриковать под тон окраски соседних участков натуральной кожи хозяина.

В общем-то, на всю процедуру должно было уйти до восьми-девяти недель, а не пять, как прошло с моей прошлой встречи с этим человеком, однако Валерия Доминика по каналам Воинского Единства заверила меня, что процесс прошел чрезвычайно быстро, и к настоящему моменту полностью завершен. Мол, если бы в Неоримской империи знали секрет госпожи Лилии и чудодейственной югоросской сыворотки, оборачиваемость тяжелораненых бойцов первой линии могла бы увеличиться почти в два раза.

Вот кто о чем, а неоримляне об оборачиваемости. Хотя, наверное, я к главврачу «Неумолимого» несправедлив, и такой предмет, как «круговорот ранбольных во фронтовой действительности» занимал еще советских врачей во время Великой Отечественной войны. Редкий солдат-победитель обошелся без пары ранений, а некоторые за время войны по пять-семь раз лежали в госпиталях и медсанбатах. Только товарищ Бурденко не мог рассчитывать через пару месяцев вернуть в строй безрукого-безногого инвалида, а для коллег Валерии Доминики подобное было в порядке вещей. Так что я поблагодарил госпожу доктора, как Патрон свою Верную, и дал Ибрагиму Османову добро на аудиенцию.

При встрече я увидел, что теперь у отца моего главного специалиста по мусульманскому вопросу ДВЕ руки, и то же подтвердил Истинный Взгляд. Организм, в том числе на уровне рефлексов нервной системы, уже настолько свыкся с искусственной конечностью, что пользовался ей абсолютно естественно.

– Добрый день, Ибрагим Мехмедович, – тепло поприветствовал я героя и орденоносца, – рад видеть, что вы в полном порядке.

– Добрый день, Сергей Сергеевич, – как-то по-особенному отмякнув, ответил мой визави. – Я действительно испытываю чувство нахождения в полном порядке, чего не было с момента того злосчастного ранения, и снова готов к труду и обороне. А еще меня переполняют самые положительные чувства от того, что вы сделали с моей страной и ее врагами. Для моего самочувствия это тоже немаловажно. Самостоятельно вытащить себя из болота за волосы и одолеть внешнего врага у нас как-то не получалось.

– На эпохальном двадцатом съезде КПСС, – с мрачным видом произнес я, – в вены Советской страны был впрыснут медленный яд, который и убил ее за тридцать пять лет, прошедших с той поры. Я имею в виду доклад Хрущева о культе личности. И вот ведь какое дело: в Америке в это время тоже боролись с культом личности, только Франклина Делано Рузвельта, и дым от этой борьбы стоял коромыслом. В частности, именно тогда в американскую конституцию был внесен запрет занимать президентскую должность более двух сроков одним человеком. Господин Клаус Шваб в те годы был совсем молодым, и никак не мог иметь влияния на политику, так что корни это явления гораздо глубже, и, быть может, даже уходят в историю происхождения европейского нацизма. Достаточно же просто заменить в идеологии понятие расы господ на «господствующий класс», которому можно все, и не размахивать этим постулатом перед профанами. Всем будущим жертвам постгуманизма можно будет рассказывать о всемогуществе рыночных отношений, которые сами порешают все проблемы человечества. Беда только в том, что своей главной проблемой господа постгуманисты считают само это человечество, которое, по их мнению, мешает этим людям самовыражаться.

– О господине Швабе я знаю из политинформаций, прослушанных здесь у вас на «Неумолимом», – с достоинством произнес Ибрагим Османов. – Сначала я думал, что это будет такое же скучнейшее занятие, как и в той, прежней жизни, но оказалось все совсем не так. О международных событиях ваши люди рассказывают точно, сочно и исключительно по делу, по большей части сопровождая свои слова наглядным иллюстративным материалом. Для человека с советским опытом это просто удивительное явление.

– Ничего удивительного в этом нет, – возразил я. – Каждый солдат должен знать не только свой маневр, но и то, с кем и за что он воюет. И занимаются у меня этим люди, убежденные в необходимости и правильности своей работы, а не те, что просто отбывают номер и делают все «на отвяжись». В вашей прошлой советской жизни все было совсем не так: настоящих коммунистов на должностях замполитов было лишь самое незначительное меньшинство, а основную массу карьерных политработников составляли будущие бизнесмены или вообще иуды, после перемены порядков ставшие активными врагами коммунистической идеи. Советский Союз пал не только из-за вредительской деятельности месье Горбачева, но и потому, что его управляющие и идеологические системы оказались переполнены деятелями без ума, чести, совести и каких-либо убеждений, кроме желания поделаться главными петухами в этом курятнике. Да что там замполиты – гражданин Лукьянов, самый вероятный претендент на должность президента и генсека в случае позорной отставки Горбачева, является ярчайшим представителем этой отстойной когорты. Там, где некоторые могли увидеть спасение, скрывалась только окончательная погибель, ибо представителям высшей номенклатуры, отчаянно цепляющимся за остатки былой роскоши, и в страшном сне не могло привидеться отдать власть кому-то вроде генерала Варенникова. Такое находилось за пределами их представлений, а значит, было исключено.

– Ну хорошо, товарищ Серегин, – вздохнул Ибрагим Османов. – Я уже знаю, что там, куда вы приходите, все заканчивается хорошо, а там, где вас не было, все очень плохо. Вы такой же, как и я, солдат своей страны. и поэтому я чувствую, что мы с вами одной крови. Но скажите, этот Клаус Шваб имеет какое-нибудь отношение к моему делу или вы упомянули его имя просто потому, что оно пришлось к слову?

– Сначала господин Шваб и в самом деле всплыл по ходу нашего разговора, – признался я, – но потом у меня появилась некая идея, чем вы могли бы заняться после консолидации ветеранов-афганцев в активную патриотическую структуру и кадровый резерв власти. Непосредственно руководить этим движением для вас, по моему мнению, мелко, так что я хочу предложить вам сменить род деятельности и перейти на разведывательно-исследовательскую стезю, подведомственную моей ипостаси Специального Исполнительного Агента, при том, что у меня, как у императора, в тех местах и временах нет, и не может быть, никаких интересов. Не смертному человеку в короне и при прочих регалиях вы будете служить, а при моем посредничестве самому Всевышнему.

– Я вас понял, и готов выслушать ваше предложение детально, – сказал Ибрагим Османов. – Дурного вы не поручите, а к трудностям мне не привыкать.

– Это пока не конкретное предложение, а только некоторые мысли Божьего Бича вслух, – признался я. – Для начала хочу сказать, что, когда я смотрю Истинным Взглядом на вас и самую последнюю синтетическую инкарнацию вашего сына Мехмеда, то плохо различаю, кто есть кто. А это рекомендация, потому что не каждому дано в мире Царьграда воспитывать султана Абдул-Гамида, будто нерадивого и испорченного недоросля, а также исполнять обязанности Наместника в Черноморских Проливах при императоре Михаиле Втором и товарище Сталине. Во всех трех случаях турок, желавших покинуть новозавоеванную российскую территорию, отпускали восвояси, а всех прочих никуда не гнали, а старались интегрировать в новое для них общество, для чего и нужен был Наместник из русских турок. Однако я помню, что именно вы вложили в вашего сына все те качества, что позволили ему высоко взлететь в особых обстоятельствах, когда крылья оказались развязаны, а клетка просто исчезла. Поэтому и вам стоит доверить самостоятельное задание. Вы согласны?

– Да, – с легкой улыбкой произнес Ибрагим Османов, – я признаю истинность сказанного вами и готов выслушать то, что вы хотите мне поручить.

– В последнее время, – сказал я, – мне вдруг стало ясно, что американская гегемония утратила для меня роль главного врага и объекта приложения основных усилий, превратившись в мальчика для битья. Разговаривать с этими людьми не о чем, потому что, даже под прицелом зависшего на орбите линкора, они непременно попытаются совершить какую-нибудь смертельную пакость, и, чтобы разгромить их в одно касание, сил у меня более чем достаточно. И чем выше мир на временной шкале, тем хуже в нем обстоят дела, что не предусматривает никакой тактики, кроме как «пришел, увидел, вынес на лопате». И самим же американцам, которых больше не будут одолевать безумные поползновения их же политиков, жить от этого станет только легче и веселее. Америка, насколько бы мерзко она ни выглядела в глазах Божьего Бича – это не причина, а лишь следствие того, что западным миром постепенно овладевает идеология постгуманизма, то есть прямая противоположность коммунизму, как учению о неизбежном светлом будущем человечества. Постгуманисты хотят построить светлое будущее исключительно для своего узкого круга, а всех остальных – или окунуть в ад кромешный, или просто уничтожить.

– Гитлер? – спросил мой собеседник.

– Гитлер и его миньоны – это только самые заметные, но далеко не первые и не последние представители этой породы, – сказал я. – Предшественником оседланного демоном Адольфа был поклонник Вагнера Хьюстон Чемберлен, а еще раньше имел место лорд Пальмерстон, он же старик Пэм. Тот считал, что настоящими людьми являются только англичане, а остальные народы – это не более, чем говорящие двуногие животные. Приходилось, знаете ли, иметь дело с этой пакостью в мире Крымской войны. Именно тогда я впервые ощутил в ноосфере тухлый привкус немотивированной злобы и безграничной лживости. В мире Бородинского сражения, как и во всех предшествующих, подобного еще не было.

– В таком случае впишите в когорту предшественников господина Шваба англичанина Томаса Мальтуса, демографа и священника, напугавшего человечество голодом и болезнями, вызванными неконтролируемым ростом населения, – заметил мой собеседник. – И по хронологической шкале все получается вполне логично, и по идейной составляющей тоже. Британия с начала шестнадцатого века активно сбрасывала лишнее простонародье и младших сыновей знати в колонии, и только потом преподобный Мальтус подвел под этот процесс теоретическое обоснование. И, кстати, если до него исход лишнего населения происходил, так сказать, самотеком, то с середины девятнадцатого века Австралию и Южную Африку начали осваивать на государственном уровне. Отправка в колонии в качестве альтернативы смертной казни разного преступного элемента, в том числе уличных воровок и проституток, можно посчитать разновидностью европейского гуманизма с бесстрастным лицом британского судьи, которого вообще не волнуют такие эфемерные понятия, как правда и справедливость. Главное, чтобы все было по закону.

– Все верно, – кивнул я, – при этом законы в Британии с древнейших времен писали люди, которым ровным счетом было плевать и на правду, и на справедливость, и на совесть. А еще мне подсказывают, что в тамошнем суде бывали случаи, когда обвинитель заявлял, что доказательства виновности подсудимого являются государственной тайной Соединенного королевства, и судья принимал его слова на веру. Но и это – только лишь следствие чувства неумеренной алчности, какое с самого ее начала охватило всю западную цивилизацию снизу доверху. Англосаксы в этом деле на первом месте, но остальные тоже хороши. И не стоит думать, что запредельной эксплуатации подвергались лишь народы в африканских и азиатских колониях. На самом деле это не так. Испания насиловала Нидерланды, доставшиеся ей в ходе династических пертурбаций, Англия – Ирландию, а Венгрия – Словакию и Хорватию. Венгры вообще никогда не были самостоятельной нацией, но вот в ходе административной реформы в Австрийской империи под управление из Будапешта отдали территории с иноязычным населением – и понеслись ретивые, так, что не остановишь. Но и это еще не сам постгуманизм как он есть, а всего лишь питательная среда, благоприятная для его возникновения. Зерна идей о расе господ и исключительной американской нации, проживающей в Граде На Холме, падали на весьма благоприятную почву, а потому быстро прорастали ядовитыми всходами. Однако тут есть один вопрос, совершенно мною не раскрытый по причине отсутствия соответствующего специалиста. Я имею в виду исламский мир, который ни в коем случае нельзя считать производным от иудео-христианской цивилизации Западной Европы и Северной Америки. Определенный обмен идеями там присутствовал, но не более того.

– Что вы имеете в виду? – насторожился мой собеседник.

– Меня тревожат примеры лютого, нечеловеческого зверства, которое турки-османы и их предшественники арабы времен расширения Халифата проявляли в отношении побежденного и завоеванного христианского населения, – ответил я. – Примеров тому – превеликое множество. И, кстати, в ваши и совсем недавние времена подобную погань мне пришлось давить ударами из космоса и налетами бомбоштурмовой авиации в Пакистане и Афганистане, где исламские постгуманисты, прорезавшиеся из кондовых консерваторов после так называемой Апрельской революции, прекрасно стакнулись с европейско-американской разновидностью таких двуногих. Впрочем, вам это явление отлично известно на собственном опыте.

– Да, известно, – подтвердил мой собеседник, машинально огладив искусственную руку, – и могу сказать, что к нормальному исламу оно, это самое явление, не имеет никакого отношения.

– Там, в моем личном прошлом, – сказал я, – президент Буш-младший, сынок Буша-нынешнего, даже объявил войну мировому исламскому терроризму, посмевшему укусить дающую руку, но, как и всегда, когда пожар пытаются залить керосином, эта борьба не привела ни к чему хорошему. Как мне доложили, через двадцать лет эта затея закончилась эпическим провалом и бегством американцев из Кабула – то ли в силу того, что против идей нельзя воевать только при помощи бомбардировщиков и рейдов спецназа, то ли потому, что американцы, как всегда, сделали ставку на вороватых и безмозглых марионеток из местных. Такого мир еще не видел: взлетающие из Баграма американские транспортники и судорожно цепляющиеся за их шасси добровольные помощники оккупантов, которых просто бросили на произвол судьбы. Суета, крики отчаяния и оторвавшиеся уже в воздухе тела, падающие и разбивающиеся насмерть. И это тоже постгуманизм как он есть, потому что из Сайгона янки вывозили самолетами даже младенцев, которых вьетнамки легкого поведения нагуляли от американских солдат. Впрочем, этот эксцесс, опять же, произошел на американской стороне конфликта, про которую я и так знаю очень много, а потому сейчас меня интересуют их противники. Я хочу знать, с чего все началось (ибо пророк Мухаммад своих последователей ничему подобному не учил) и какими путями с этими идеями можно бороться, помимо полного истребления их последователей. Такое тоже возможно, но только в том случае, если ситуация дойдет до того же накала, как в Содоме и Гоморре. С этой целью вас после специальной подготовки планируется внедрять в различные исламские сообщества в доступных мне мирах от тринадцатого века и позднее. Вам не потребуется никого вербовать или наставлять на путь истинный – из ваших рапортов я хочу знать, в какие догматы исламской религии эти люди верят истово, в какие не очень, чего желают от жизни или, наоборот, боятся, как грешат и что считают праведностью. Поэтому я и назвал эту деятельность разведывательно-исследовательской.

Некоторое время Ибрагим Османов молчал, обдумывая услышанное, потом заговорил:

– Пожалуй, такое задание не будет противно ни моим убеждениям, ни воинской чести, если, конечно, вы не обрушите на грешников огненный дождь. Нет, я выполню ваше задание и в таком случае, но мне тяжело будет знать, что люди, с которым я свел знакомство, уже обречены, и нет им ни спасения, ни даже прощения.

– Нет, – ответил я, – огненный дождь – это совсем не мой метод. Даже воюя с исключительной заокеанщиной, я не обращал в пылающие руины американские города и не засыпал поля Канзасщины и Оклахомщины радиоактивным пеплом. Если придется обрушить свой гнев на какое-то сообщество – неважно, в тридцатом веке или в двадцать втором – то я могу гарантировать, что все непричастные к злодеяниям выживут и будут подвергнуты перевоспитанию, по возможности, без смены основной идентичности, а виновных будут судить и делить на тех, кого еще можно исправить при жизни, и тех, по кому горючими слезами плачут мезозойские хищные динозавры. Вот и весь мой модус операнди.

– Хорошо, – кивнул Ибрагим Османов, – в таком случае я пойду на ваше задание с чистым сердцем. Однако прямо сейчас могу высказать предположение по поводу своих соплеменников-турок. Дело в том, что они активно принимали на службу на самые высокие должности перебежчиков-христиан, лишь бы те согласились отвергнуть веру своих отцов и принять ислам. Возможно, именно через них деструктивное европейское мироощущение проникло в ряды мусульман.

«А ведь это мысль, Серегин! – проворчала энергооболочка. – Европейское христианское ощущение дуалистично. Для этих людей есть Бог, персонифицированный во Христе, и есть Сатана. Догмат о Троице для них пустой штамп, не насыщенный никаким содержанием. Мысль о том, что христиане и мусульмане верят в одного Творца, называя Его по-разному, просто не укладывается в их маленьких костяных кастрюльках. Таким образом, отвергая Христа и деву Марию, которых, кстати, в исламе чтят как Святого Ису и мать его Марьям, эти люди считают, что поступают на службу Сатане, и начинают творить такое, что не налезает ни на одну нормальную голову. А потом это входит в обычай, потому что так делали все».

«Да, – подумал я в ответ, – первые перебежчики могли привнести это мироощущение в турецкое общество, после чего процесс стал самоподдерживающимся. А еще эти люди должны были ненавидеть тех, кто устоял перед соблазном сменить веру на карьеру, и со временем эта ненависть и злоба тоже должны войти в обычай. Однако я думаю, что это еще далеко не все причины исламской версии постгуманизма, поэтому сначала – полевые исследования, совмещенные с самым тщательным психосканированием, и только потом – выводы. И на этом все».

Однако Ибрагиму Османову выводы энергооболочки я пересказывать не стал. В своей полевой работе он должен самостоятельно подтвердить или отвергнуть такое предположение, общаясь с подобными перебежчиками, которые никак не заподозрят в нем ни европейца, ни христианина, ибо он ими не является ни в каком виде. И пусть в мире начала семнадцатого века Османская империя после моего вмешательства пала в прах, но остались же Левант, Египет, Магриб, а также другие осколки былого великолепия, где подобных ренегатов европейского происхождения, пожалуй, столько же, сколько блох на уличной барбоске. И даже Афганистан с Пакистаном тут не исключение: почти сто пятьдесят лет в том регионе с самыми неприкрытыми колониальными намерениями орудовали англичане – завоевывали одни территории и терпели поражения на других. Только перед тем, как принимать решения, знать это требуется совершенно точно.

И тут, слышимый только мне, прогремел гром и прозвучал Голос:

«Ты совершенно прав, Сын Мой – и по части Моисея, что продолжил веровать в Ваала, а потому с легкостью презрел заповедь „не убий“, и по части ренегатов, которые, меняя веру, не замечали в исламе меня, а потому обращались напрямую ко Злу. Прав ты и в том, что сначала нужно выявить причину деструктивного воздействия, и только потом браться за меч. В случае, если это будет необходимо для спасения человечества, даю тебе карт-бланш на самые радикальные действия. Бип-бип-бип-бип…»

Ну, вот и поговорили с Небесным Отцом. Все точно, конкретно и строго по делу. Намерение добраться до истины при этом у меня только усилилось.

– Значит, так, Ибрагим Мехмедович, – сказал я вслух, – мне только что поступили некоторые новые вводные, но ничего из того, что между нами уже было сказано, они не меняют. Сейчас вы спускаетесь вниз и приступаете к своему первому заданию, какое между нами подразумевалось изначально. И это тоже нужно делать – чем быстрее, тем лучше. Как только это задание будет выполнено хотя бы в первом приближении, вы подберете человека, который займет ваше место, и приступаете к подготовке на агента-исследователя. И помните, что добрым у меня всегда будет доброе, а злым – злое.

5 февраля 1992 года, 21:15 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сегодня вечером (то есть в Москве девяносто четвертого года было раннее утро) со мной на связь через планшет вышел господин Жириновский и сообщил, что хотел бы совершить хотя бы краткую экскурсию по доступным мне мирам. Ведь я знаю о нем все, а он обо мне – только то, что ему показали на «Неумолимом». А так между настоящими партнерами дела не делаются. Вольфыч, конечно, нахал, но в справедливости замечания ему не откажешь. Если я желаю сотрудничать с ним без ограничений, то придется относиться к этому человеку как к любому соседу с фланга и союзнику. Иначе невместно. Только одно условие: никаких водителей-телохранителей, а также Павла Гусева нам в этом визите не надо. Ведь хозяин «Московского комсомольца» – нам технический, а не политический союзник. На том и договорились.

Встречали важного гостя мы вдвоем с Коброй. Гроза Драконов к главному либерал-демократу относится не очень хорошо, но с моим выбором опорного политика спорить не стала, ибо при всем богатства выбора среди разных политиков все прочие – это пирожки ни с чем, и только Жирик с яйцами.

– Добрый день, Владимир Вольфович, – сказал я. – В первую очередь позвольте представить вам мою соратницу бойца Кобру, в миру имперскую маркграфиню Нику Константиновну Зайко, иначе именуемую Темной Звездой и Грозой Драконов. Мусульмане считают эту женщину воплощением демоницы Аль-Уззы из доисламского пантеона, а японцы – инкарнацией их прародительницы богини Аматерасу. Мы с Коброй как Инь и Янь – она адепт Хаоса, а я служу Порядку, но враги и друзья у нас общие, поэтому мы не боремся, а сотрудничаем, из-за чего, бывает, проистекают моменты, которые старик Гегель счел бы невозможными. И так же в политике. Если два лидера с разными убеждениями одинаково любят свою страну и желают ей добра, они будут дружно грести в лодке ради общей цели, а не грызться из-за власти, зачастую прибегая к помощи внешних сил.

– Добрый день, господин Серегин, – ответил Жириновский, – и госпоже графине тоже желаю здравствовать. С вашей мыслью о том, что настоящие патриоты своей страны всегда будут сотрудничать ради общего блага, народа я полностью согласен. А теперь, если возможно, закончим с преамбулами и отправимся в путь по мирам.

– Да будет так! – провозгласил я. – Первая станция – мир Истинного Олимпа, Великая Тевтония, стольный град Тевтонбург, бывший Адольфбург.

Тысяча двести тридцать пятый день в мире Истинного Олимпа, полдень, Стольный град Тевтонбург, торговая площадь

Всего один шаг – и Серегин со спутниками оказались посреди главной торговой площади Тевтонбурга. Когда-то, в прежние времена до херра Тойфеля, тут, у подножия Храмовой горы, располагался один из крупнейших городских форумов. Тогда тут не торговали – горожане приходили на это место, чтобы обменяться новостями, почитать местную доску объявлений, написанных белилами на специальной кирпичной стене, себя показать и людей посмотреть. Впрочем, и после завоевания не появилось такого безобразия, как на восточных базарах, когда торговые ряды занимают все отведенное место. Вместо того лавочки и магазинчики окружали это место по периметру и плотно теснились в нескольких прилегающих улочках, а центр свободного пространства заняла добротно построенная капитальная виселица, предназначенная для разного рода нарушителей городского спокойствия. Впрочем, энергетику от этих казней тоже слизывал херр Тойфель, не представлявший, как можно пронести ложку мимо рта.

Однако после того, как злобного мизерабля выкинули во тьму внешнюю, устрашающее сооружение осталось без работы. Нет, разных обормотов в Тевтонбурге меньше не стало, по крайней мере, в заметных количествах, но одних приговоренных к высшей мере принудительно депортировали в мир Содома и умывали руки (чему способствовало появление постоянного портала), а других (которых не соглашались принять к себе ни Серегин, ни магистр Гапке) продавали в рабство амазонкам. Такое вот милосердие по-тевтонски. Кстати, с недавних пор Победитель херра Тойфеля безоговорочно забирал к себе всех малолетних преступников и преступниц, ибо однородный контингент Метрополии нуждался в разбавлении свежей кровью, да и негоже бросать на произвол судьбы малых и сирых, с самого начала жизни поставленных судьбой в униженные обстоятельства.

Более того, любой житель Великой Тевтонии, явившийся к порталу, мог заявить, что утратил законные средства к существованию, а потому желает добровольно покинуть этот мир. Прежде это означало желание лечь на жертвенный алтарь, а теперь мелкий полицейский чиновник вносил имя заявителя в особую книгу, после чего обратной дороги уже не было. Попадались в этом потоке и удравшие из дома детки состоятельных родителей, однако и для них никто не делал исключений, пропуская нарядных барчуков и барышень так же, как оборванных беспризорников и беспризорниц. Несчастным родителям господин Серегин казался кровожадным ненасытным Молохом, глотающим их чад, а тот всего лишь давал всем, кто пришел к нему с чистым сердцем, свою Любовь и возможность войти в Жизнь Вечную.

И вот в эту-то смесь самого кондового европейского Средневековья и нацистской Германии (ибо символика и атрибутика никуда не делись) попал Владимир Жириновский. Посмотрите направо – там германский шуцман во всем его великолепии. Посмотрите налево – там шествует дебелая кухарка из хорошего дома, в чепце и темном платье, а за ней пара мускулистых сервов, сгибаясь под тяжестью, тащат с рынка покупки. Посмотрите вокруг – там своими делами занимается немалое количество самых разных людей, которых никак нельзя принять за современных европейцев, и обстановка такая брутально-готическая, мрачная, несмотря на солнечный полдень. Посмотрите прямо – там виселица, как вишенка на торте…

– Где мы? – почему-то вполголоса спросил ошарашенный главный либерал-демократ.

– Я же говорил, – ответил Серегин, – это мир Истинного Олимпа, самый нижний из тех, где люди могут жить без того, чтобы их существование поддерживалось специальными методами. Именно тут свили свое гнездо античные олимпийские боги, и сюда из одного искусственного мира бежал сынок нашего Сатаны херр Тойфель вместе со своими нацистскими последователями. Сатанинское отродье мы выкинули во тьму внешнюю, лучшие из лучших из тевтонов сразу же последовали за нами в другие миры, а просто лучшие делают это по мере готовности. Пройдет еще немного времени – и на этом месте останутся только самые лежачие камни, под которые не затечет никакая вода. Если вы убедились, что это место реально существует, тогда идем дальше, ибо никаких дел у нас тут нет и быть не может. Можно, конечно, заявиться на вечеринку к Дионису…. Но, во-первых, начнется это мероприятие только через несколько часов, ближе к вечеру, во-вторых, вряд ли вам понравятся приставания толпы вдрызг пьяных менад, липких от пота и пролитого вина. Заполучить ребенка от мужчины из верхнего мира для местного женского пола – это все равно что у вас выиграть миллион долларов в лотерею.

– Нет, – ухмыльнулся Жирик и замахал рукой, – женщин я люблю, конечно, но пьяные бабы меня не интересуют ни в каком виде, менады они там или нет… Хотя со стороны глянуть можно… Но в другой раз. Сейчас давайте проследуем дальше по маршруту.

– Хорошо, – ответил Серегин. – Следующая станция – Проклятый мир Содома, ранее запретный город Ниц, а ныне Тридесятое царство. Одна нога здесь, другая уже там.

Тысяча сто восемьдесят седьмой день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, площадь Фонтана

Шагнув через портал, Владимир Жириновский попал прямо на площадь Фонтана. А тут своя сказка – не страшная европейская, а волшебная восточная. Солнце уже укатилось за горизонт, на стремительно темнеющем небе прорезались первые звезды, на башнях-пагодах зажглись разноцветные магические фонарики, и так же разными цветами переливались струи Фонтана. В воздухе пахло миррой и ладаном, а где-то в отдалении играл духовой оркестр, обещая активный отдых после тяжелого дня, заполненного учебой и тренировками. Контраст с предыдущим миром был столь силен, что главный либерал-демократ непроизвольно зажмурился и глубоко вдохнул местный воздух, густой от ароматов, с непривычки пьянящий. На лице его появилась улыбка сытого кота – зрелище довольно редкое. Он жмурился и, потирая подбородок, с откровенным удовольствием оглядывал представшую взгляду картину.