Текст книги "Год 1994-й. Крах Гегемона (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Это все Буонапарте? – спросила Лилия.

– И он тоже, – ответил я. – А еще Генрих Наваррский, французский контингент из Аквилонии, храбрец Боске, инженер-генерал Бизо, другие члены регентского совета при императоре-младенце Наполеоне Втором, а также Мари Бонапарт. Ко всем этим людям я испытываю искреннюю симпатию и не хочу, чтобы их родину топтали ногами иностранные оккупанты. Такое, как я уже говорил, припасено у меня для местной Франции на самый крайний случай.

– Ну хорошо, папочка, – кивнула Лилия, – я за это берусь. Обследование можно провести прямо здесь, а вот лечить этого человека потребуется уже в Тридесятом царстве. Без живой воды и высокого уровня магии тут ничего не получится.

И в этот момент заговорил Франсуа Митерран, которому наши дозволенные речи энергооболочка переводила методом «прямо в голову».

– Месье Сергий знаком с Великим Корсиканцем и Генрихом Наваррским? – скрипучим голосом спросил он. – Но как такое может быть, ведь они давно умерли?

– Ваш мир далеко не первый на моем многотрудном пути, и совсем не последний, – ответил я. – В своих мирах начала семнадцатого и девятнадцатого века эти два великих француза вполне живы и здравствуют. С Генрихом Наваррским мы сразу стали друзьями на почве общей нелюбви к католическим зазнайкам, а вот Наполеона Бонапарта мне предварительно пришлось крепко поколотить в битве при Москве-реке[3]3
  французское название Бородинского сражения.


[Закрыть] и взять в плен, вместе с остатками его армии. Но и с ними удалось поладить и даже подружиться. Я вернул его на трон с несколькими хорошими советами и наказом больше никогда не ходить походом на Россию. При этом в Европе император французов может делать все, что вздумается: брать штурмом Вену и Берлин, вешать австрийского императора и прусского короля на фонарях или отправлять их на гильотину – мне до этого не будет ровным счетом никакого дела. Главная цель – Англия. Империя, над которой никогда не заходит солнце, должна быть убита в зародыше, чтобы не было ее на планете Земля ни в каком виде. Тотальная война. Все для фронта, все для победы.

– Да, месье Сергий, вы страшный человек… или даже не совсем человек, – покачал головой Франсуа Митерран. – Когда вы разозлились, над вашей головой завис сияющий нимб, а за спиной распростерлись архангельские крылья. Скажите же, кто вы такой на самом деле?

– Нимб и крылья появляются тогда, когда во мне просыпается младший архангел, неотъемлемая часть моей ипостаси Специального исполнительного Агента Творца Всего Сущего, – вздохнул я. – Не стали бы вы мне дерзить, и ничего бы не было. Иметь дело с моей ипостасью самовластного монарха гораздо приятнее. И еще должен сказать, что не убиваю я вашу европейскую цивилизацию, а оттаскиваю ее за уши от того, что страшнее самой смерти. Через тридцать лет после нынешнего момента гноище и пепелище на месте нынешней Европы будет просматриваться уже определенно. Господин Клаус Шваб, на сходку к которому вы поскакали с такой готовностью, уже запланировал пауперизацию и элиминацию большей части человечества, и в первую очередь это касается чрезвычайно раскормленного европейского среднего класса, который перестал быть нужным после того, как пал великий оппонент на Востоке. Мне эти планы противны и как человеку, и как Специальному Исполнительному Агенту, поэтому я и действую с такой бесцеремонностью и решительностью.

– Я вам не верю, – заявил Миттеран. – Точнее, не хочу верить, так как всю жизнь считал, что устранение русской угрозы принесет Единой Европе одно только счастье и процветание. Наша мечта – это жизнь в безопасности, когда не надо будет готовиться к отражению нашествия диких и кровожадных московитских орд.

– И сколько раз за всю вашу историю с тринадцатого века московитские орды нападали на Европу и сколько раз разные европейские завоеватели ходили в грабительские походы на Восток, но были биты там смертным боем? – спросил я. – Первое не случалось ни разу, а вот примеров второго в истории осталось превеликое множество. Это России ради сохранения своей безопасности требуется постоянно находиться в готовности отразить вторжение на свою территорию армии двунадесяти языков, а потом, развернув ход войны вспять, сломать вражескую силу и водрузить Знамя Победы над столицей государства-агрессора. Когда вам нужно напугать кого-нибудь русской или советской угрозой, вы надеваете на себя шапку-ушанку, буденновку со звездой или казачью папаху, подходите к зеркалу и начинаете корчить рожи. Получается очень убедительно, только вот боитесь при этом вы исключительно сами себя. Однако я понимаю, что вымышленная угроза может оказаться даже страшнее настоящей, ведь, крича об ограничении российского влияния и готовясь к превентивной войне с московитскими варварами, вы сами приближаете неизбежность окончательного решения европейского вопроса во имя той же безопасности, только уже российских городов и весей. Урок двадцать второго июня сорок первого года мы, русские, запомнили крепко, и теперь никому не дадим повторить что подобное. Только мы не будем класть пусту целые страны, истреблять или угонять в полон народы. Нет. Пройдет пятнадцать или двадцать лет, европейцы привыкнут к придавившей их русской имперской власти, и не смогут даже и представить, что можно жить в своих маленьких племенных государствах, а не в огромной стране от Лиссабона до Владивостока.

– Я вам опять не верю, – покачал головой Миттеран, – к такому невозможно привыкнуть никогда.

– Привыкли же все прочие европейцы к оккупации американцев, – возразил я в ответ. – Франция пока стоит немного наособицу, но один из следующих французских президентов по имени Николя Саркози вернет ее в военные структуры НАТО, после чего американское господство на европейском континенте станет безоговорочным. Впрочем, помимо явной власти американских политиканов, президента и конгресса, есть власть тайная и почти незаметная, но при этом значительно более действенная. Я имею в виду транснациональные корпорации, которые уже сейчас решают, что ваша Франция будет производить, у кого и по какой цене покупать сырье и энергоресурсы и кому продавать готовую продукцию. Вот это и есть та дорога, что ведет прямо в ад. Стоит всего один раз заплатить датские деньги[4]4
  «Датские деньги» или данегельд (др.-англ. danegeld) – поземельный налог в средневековой Англии, введённый в 991 г. для уплаты выкупа датским викингам. Отток денежных средств из страны был столь велик, что при археологических исследованиях на территории Дании было найдено больше монет англосаксонской чеканки, чем на территории самой Англии.


[Закрыть], и вы уже никогда не избавитесь от датчан.

А вот тут я явно попал пальцем в глаз: собеседник задумался.

– Ну хорошо, месье Сергий, – произнес он, – я тут слышал, что вы готовы обойтись без оккупации нашей милой Франции чужеземными войсками, и мешает этому только мое глупое упрямство. Допустим, я перестану упрямиться, признаю очевидное, то есть вашу победу, подпишу акт о капитуляции… И что же будет в подобном случае?

– У меня и в самом деле есть знакомые французского происхождения, которые о периоде вашего правления вспоминают с большой теплотой и ностальгией, – сказал я. – Чуть позже я вас с ними познакомлю. Их рекомендация значит для меня очень много, поэтому по Акту о капитуляции вы останетесь пожизненным президентом Франции на весь тот срок, пока глаз остер и рука тверда. Так же неизбежны будут ядерное разоружение и полный роспуск армии. Такие опасные игрушки французской нации ни к чему. От внешнего нападения вас будет защищать мой имперский протекторат, а самим становиться агрессорами я французскому государству не позволю. Так же не обсуждается выход Франции из всех европейских и евроатлантических союзов и договоров. Ваша затея с укреплением европейской интеграции была опасна в первую очередь тем, что остальные участники этого объединения находились под полным американским контролем, поэтому и НАТО и ЕЭС и МВФ и Всемирный Банк улетают со свистом во тьму внешнюю. Также я всемерно одобряю все ваши социальные программы, за исключением массового завоза иммигрантов из стран Третьего мира. Это люди не французы, и никогда ими не станут, французами не будут и их дети, поэтому, пока дело не зашло слишком далеко, эту лавочку требуется закрыть навсегда. Свожу я вас как-нибудь в Париж тридцать лет тому вперед – сами увидите, к чему привела такая дурацкая политика. Вместо завоза мигрантов повышайте лучше демографический потенциал коренных французов. Когда количество мам с колясками сравнится с числом дам с собачками, тогда вы поймете, что находитесь на правильном пути.

Видимо, по ходу этого спича у меня опять начали проявляться атрибуты Специального Исполнительного Агента, потому что Франсуа Миттеран, отступив на полшага с осторожностью спросил:

– Программа, конечно, интересная, но как же я ее смогу выполнить, если, по словам этой юной госпожи, нахожусь на краю смерти? Впрочем, то же самое мне говорили и наши французские доктора, так что ничего нового я тут не услышал. Моя болезнь неизлечима, и конец близок.

– Ваша болезнь не будет помехой долгой жизни, но только в том случае, если ей займется моя приемная дочь античная богиня Лилия, – сказал я. – Она лучший врач-маготерапевт во всех подлунных мирах, и не обращайте внимания на ее облик маленькой девочки, ибо настоящий ее возраст превышает тысячу лет…

– Святая Лилия-целительница, с твоего позволения, папочка! – перебила меня мелкая божественность, сделав книксен. – Впрочем, давай закончим с ненужными разговорами. Если этот человек сейчас тебе больше не нужен, тогда я его забираю и приступаю непосредственно к процессу врачевания. Примерно через неделю, когда болезнь в общих чертах отступит и можно будет перейти к амбулаторному лечению, получишь его обратно вполне пригодным к употреблению, и только тогда станешь разговаривать с ним политические разговоры о том, сколько и кому вешать в граммах.

– Хорошо, Лилия, – согласился я, – так и поступим.

Моя приемная дочь взяла французского президента за руку, хлоп – и их уже нет. Кстати, неделя в ванне – это очень много, за такое время Дух Города сумеет поставить пациенту все обучающие лекции-сны, сколько у него их есть. И разговаривать тогда с ним будет проще, а не так, как сейчас, когда из его головы через слово лезут европейские заблуждения и предубеждения. Даже в очень умную голову можно напихать столько глупостей, что хватит на всех пациентов Бедлама. Но что поделать, если такова вся европейская цивилизация, и чем выше мир, тем становится хуже.

1 февраля 1992 года, 19:40 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый»

Журналист-расследователь Дмитрий Юрьевич Холодов

Шаг в другой мир оказался для меня шагом в новую жизнь. Я чувствовал себя так, словно и в самом деле умер, и возродился здесь, на борту – подумать только! – галактического линкора из другой цивилизации. Странно: каким бы невероятным ни казалось все произошедшее, я и мысли не допускал, что вижу сон, как, вероятно, происходит со многими, пережившими подобное приключение. Наверное, причина в том, что, имея четкое мышление дипломированного инженера, я все же не утратил детское восприятие мира. Когда мне показывают что-то удивительное, но при этом являющееся фактом, я не пытаюсь отрицать это явление, как сделало бы большинство знакомых мне гуманитариев, а стараюсь встроить его в картину мира. Да, я сохранил веру в чудо, в справедливость и доброту… И как раз потому был столь потрясен коварством того, кто вместо документов, компрометирующих господина Грачева, прислал мне мину-ловушку… а ведь я доверял этому человеку. Так быть не должно, считал я раньше, и считаю сейчас.

Мне приходилось писать о серьезных вещах, подвергаться опасностям и риску, я знал, что мои коллеги-журналисты погибали при выполнении заданий, но при этом для меня всегда существовала и другая сторона бытия – та, в которой есть место сказке и чудесам. Сотворить свой собственный мир, где добро торжествует над злом, где вечные ценности, такие, как дружба, преданность и честность, неизменно одерживают верх над подлостью, завистью и глупостью – что еще может приносить такое чувство умиротворения и радости? Мои сказочные истории, которым в нашей газете была выделена последняя полоса, были довольно популярны, делая издание еще более востребованным.

И это «пописательство» я вовсе не считал баловством. Наоборот, хотелось бы посвящать этому больше времени. В душе я ощущал себя истинным сказочником, вроде Андерсена… Однако при коллегах приходилось блюсти реноме отчаянного журналиста, специализирующегося на горячих расследованиях, что и было моим основным не то что призванием, но, скажем, так, делом чести. Кроме того, на сказочках трудно было заработать по-настоящему, и я тешил себя мечтой, что лет этак через десять-пятнадцать, когда в стране станет спокойней, а благосостояние народа вырастет, у меня получится издавать книжки для детей. Я рассчитывал, что и сам к тому времени уже женюсь и обзаведусь парочкой ребятишек. Я всегда был оптимистом. И, хоть много раз видел убитых людей, просто не мог представить себе, чтобы такое могло произойти со мной…

И вот сейчас, когда удивительные знания заполняют голову, делая меня как-то сразу мудрей, словно прожито уже лет триста, с шокирующей отчетливостью становится понятно, что лишь несколько мгновений отделяло мою жизнь от страшной черты, за которой нет уже ничего. Слезы матери, отца, брата и сестры, их неизбывное горе… И – незавершенное дело. Не доведенное мной до справедливого конца. По моей ли глупости и доверчивости? Да. Несомненно. Мне всегда было свойственно судить других по себе. Мне не хватало здоровой подозрительности, звериного чутья – всего того, что можно назвать чувством самосохранения. Много раз судьба уберегала меня от беды, и в какой-то момент стало казаться, что так будет вечно. Многие риски были мной недооценены, и только теперь приходит понимание, что спасало меня ни что иное, как чудо. Ибо они и вправду есть, эти самые чудеса…

И сейчас, набравшись вселенской мудрости в этом «гипнопедическом классе», я понял много такого, от чего мою душу словно проскребло изнутри металлической щеткой. До боли, до крови… Но таким образом я очищался. От заблуждений, от легковесности, от наивности. Я и вправду возрождался – уже другим, ЗНАЮЩИМ. И перед мысленным взором стояли, как на большом экране, две картинки: мое разорванное тело в кабинете редакции – и я, живой, улыбающийся, сильный и бодрый, шагающий по широкой бесконечной залитой солнцем дороге. Меня спасли – следовательно, я имею ценность для своих спасителей. Впрочем, я уже осознаю эту ценность всем своим существом. Но заключается она не в том, чтобы служить интересам этих людей, а в том, чтобы служить человечеству, как бы пафосно это ни звучало.

Собственно, во всем, что касается деятельности господина Серегина, не может быть никакого пафоса – только идея. Ясная, отлично сформулированная идея, поражающая своей простотой и в то же время величием. Идея того добра, которое с кулаками, а еще справедливости и милосердия. С добрыми тут поступают по доброму, а со злыми – по злому. Император Галактики тоже ненавидит таких людей, как господин Бурлаков и господин Грачев, но он не пишет о них разоблачительных статей, его справедливость имеет прямое действие. Сначала он приводит к власти в государстве правильных людей, а уже те расправляются с мерзавцами со всей возможной решительностью. В числе прочего, мне показали сцену, когда майор госбезопасности, суровый, будто опричник Ивана Грозного, зачитывает господину Бурлакову постановление об аресте, и тот прямо на месте лишается чувств от страха перед возмездием за содеянное.

Конечно, о многом еще предстоит размышлять… Меня совсем не радует тот факт, что в не слишком отдаленном будущем все станет не совсем так, как мечталось. Там, на земле, в моей стране, люди продолжают отчаянно грезить о «развитом капитализме», который, надо лишь немного потерпеть, наступит после того, как будут устранены все негативные явления переходного периода. Теперь я знаю, что все гораздо сложней… Господин Серегин считает тот самый «развитой капитализм» абсолютной мерзостью, ведущей человечество к развоплощению и гибели, тому самому «концу истории», о котором писал Френсис Фукуяма. Какой может быть конец истории, говорит он, если предназначение человечества заключается в том, чтобы взметнуть цивилизацию к звездам? И за примерами далеко ходить не надо – вот вам Американский Корпоративный Директорат, существовавший в том мире, где Рузвельт умер молодым, и Америка вышла из Великой Депрессии через военный переворот в пользу крупного капитала. Ничего счастливого в той системе не было: тонкая пленка роскоши поверх наслоений бедности и нищеты, удерживаемая от социального взрыва полицейской диктатурой.

Однако отрицает он и марксистский коммунизм, который нам в качестве будущего рисовали товарищи Ефремов и Стругацкие, называя его утопической казарменной мерзостью. Мол, точно так же было устроено сатанинское Царство Света демона Люци (в миру Великого Пророка Иеремии Джонсона), но никаким всеобщим счастьем там даже не пахло, а был один лишь неизбывный ужас и кошмар. При этом неэффективность государственной собственности он считает мифом. При Сталине с подпоркой из артелей промкооперации и кустарей-одиночек она была вполне эффективна, и только после тотального огосударствления всего и вся при Хрущеве утратила потенциал.

Идеалом он считает смешанную систему, когда государственная собственность существует там, где это необходимо, а частная – там, где уместно. Мол, было в мирах будущего такое белорусское экономическое чудо, которое при наложении на российский масштаб должно дать невиданное могущество и процветание. При выборе из двух крайностей идти надо золотой серединой, как между Сциллой и Харибдой. И только если на Россию напал внешний враг, господин Серегин откладывает в сторону измерительные инструменты и берется за меч – и тогда летят кровавые клочья во все стороны и раздается заунывный вой погибающих иноземных завоевателей. Это занятие он любит больше всего, да только вот спасать нас по большей части нужно от самих себя.

Но как, как донести до наших людей то, что стало известно мне? Есть ли надежный способ изменить сознание народа, чтобы перестал он ожидать счастья там, где его нет, и не может быть, а принялся строить будущее собственными руками? Какую же тяжелую задачу предстоит решить Серегину… Но у него получится, не может не получиться, ведь он всегда все тщательно измеряет, и лишь потом вскрывает нарывы с хирургической точностью. Увлекательно будет смотреть на этот процесс. Впрочем, почему только смотреть? Я готов сделать все, что в моих силах! А потом, когда придет спокойствие, и наш мир будет обустроен и направлен на верный путь, я, пожалуй, смогу посвятить себя любимому делу – написанию сказок для детей. Вот только кажется мне, будут теперь эти сказки уже совсем другими… не теми, какие я написал бы, оставшись в живых, но не испытав этого приключения.

Трудно описать мое состояние в тот момент, когда я выходил из гипнопедического кабинета. Но я попробую. Если вкратце и образно, то получается следующее: если раньше жизнь в целом представлялась мне довольно простой арифметической задачей, то теперь она приобрела вид иррационального уравнения с несколькими неизвестными. Это что касается восприятия действительности в моем времени. При этом я словно бы прожил какую-то дополнительную жизнь, где, упав однажды в самый низ Мироздания, поднимался вместе с Серегиным и его прибавляющимся окружением вверх по мирам. Удивительное дело: теперь я ощущал в себе какую-то небывалую отвагу, совсем не похожую на безрассудство – скорее, это было похоже на обладание некой защитой, и в то же время стимулом. Все мое существо жаждало деятельности. И… знаний! Я понял, что, чем больше мне становится известно, тем больше информации хочется еще получить. Малейшие детали, подробности… Журналистская привычка? Вряд ли дело в этом. Склонен полагать, что такое желание возникает у большинства попавших под влияние императора Галактики. Однако что-то подсказывало, что мне дали ровно столько, сколько было сейчас необходимо. При этом беспримерно много.

Я старался сосредоточиться на мыслях о собственном мире: голова шла кругом, стоило только вообразить, как велико влияние Серегина в Мироздании, как много в этом Мироздании разнообразных миров и так называемых «последовательностей». А необычные расы, каких нет на Земле? Вон, идет по коридору одна из таких… И я уже не таращусь на нее как на диковинку – знаю, что это сибха. Все представительницы этого народа похожи на только начинающих взрослеть девочек. И она мне улыбается… Сибхи всегда всем улыбаются, потому что они милы, добры и жизнерадостны, а обидеть эту женщину-ребенка считается самым мерзким поступком, какой только может совершить человек.

Сибха прошла мимо, и только потом я осознал, что на моем лице тоже играет улыбка. И мне долго не удавалось сделать серьезное лицо. Радость переполняла меня. Я остановился и прикрыл глаза. В этот момент я остро переживал свое… везение, что ли, хотя, как я теперь догадываюсь, в империи Серегина нет понятия случайности. Он сказал, что спасти меня ему повелел сам Бог, а с ним не спорят. Как бы там ни было, а отныне мне уже не придется умереть молодым… Более того – передо мной открываются широкие перспективы. Ведь я уже все понял о себе – понял и сделал выводы.

И я решительно зашагал вперед, чтобы вновь встретиться с ним, императором Галактики, ставшим вдруг таким понятным и близким, что казался мне теперь почти что старшим братом. Братом, который никогда не предаст, поможет, поддержит, наставит и даст добрый совет. Мне запомнилась его фраза, что использовать можно туалетную бумагу, а с людьми нужно работать. Сотрудничество с таким человеком – это лучшее, что могло случиться в моей жизни.

18 октября 1994 года, 13:45 мск. Москва, улица 1905 года, дом 7с1, 7-й этаж, редакция газеты «Московский комсомолец»

В родной редакции Дмитрий Холодов, уже сутки как «покойный», появился как ни в чем не бывало: вошел в парадное, поднялся на лифте на седьмой этаж, и оказался в родной атмосфере. Все было как обычно, но не совсем. После суток, проведенных на борту галактического линкора, местная обстановка выглядела предельно отсталой, затхлой и провинциальной, а коллеги по журналистскому ремеслу казались людьми, разменивающими жизнь на тлен и суету.

Осмотревшись, Холодов сделал лицо человека, знающего очень большую тайну, и решительно направился в сторону кабинет шефа.

– Павел Николаевич у себя? – спросил он у секретарши. – У меня к нему очень важное дело…

Та, не глядя, сняла трубку внутреннего телефона, отщелкала наманикюренными пальцами короткий двузначный номер и грудным голосом произнесла:

– Павел Николаевич, к вам Холодов. Пусть войдет? Хорошо!

Последовал величавый кивок (как открытый шлагбаум: мол, проходи), и посланец Серегина шагнул в кабинет владельца и главного редактора газеты «Московский комсомолец», плотно прикрыв за собой дверь.

– Добрый день, Павел Николаевич, – поздоровался журналист. – У меня для вас есть очень важные новости.

– Слушаю тебя, Дмитрий, – почти равнодушно ответил тот. – Так что же было в том чемоданчике, за которым ты с такой прытью поскакал на Казанский вокзал?

– Бомба там была, – глядя прямо в глаза шефу, спокойно ответил тот. – Точнее, мина-ловушка.

Редактор слегка нахмурился. В его глазах читалась озабоченность вкупе с недоверием. Он уже открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Дмитрий опередил его.

– Как видите, все обошлось, – улыбнулся он одними лишь губами. – Меня вместе с этим чемоданом немного похитили, но лишь для того, чтобы натыкать носом в это обстоятельство. – Он потянулся ко внутреннему карману. – Дальнейшее, пожалуй, будет проще показывать, чем рассказывать.

В руке у Холодова оказался плоский удлиненный предмет, ничуть не похожий на местные сотовые телефоны. Дмитрий откинул тонкую обложку, как на записной книжке, несколько раз прикоснулся пальцем к засветившемуся экрану и сказал[5]5
  коммуникационный планшет держит связь с орбитальной сканирующей сетью, та завязана корабль-стационер типа «Флибустьер», хотя хватило бы и «Мародера», а уже на том имеется недавно разработанная аппаратура межмировой коммуникации, связывающая местную сеть с «Неумолимым».


[Закрыть]:

– Сергей Сергеевич, я в кабинете у шефа.

– Понял тебя, Дмитрий, сейчас буду, – глубоким мужским баритоном ответил предмет.

И тут же произошло такое, отчего хозяин кабинета чуть было не уронил на пол отвисшую челюсть. Чуть в стороне от Дмитрия Холодова в пространстве открылся проем в какое-то другое место, и оттуда в кабинет шагнули мужчина и женщина такого устрашающего и решительного вида, что при их виде у господина Гусева непроизвольно опустились руки, а по коже пошел мороз. И главным пугающим явлением были нимбы, зависшие над головами нежданных гостей: бело-голубой у мужчины и багрово-алый у женщины.

– Император Четвертой Русской Галактической Империи и Специальный Исполнительный Агент Творца Всего Сущего Сергей Сергеевич Серегин, а также имперская маркграфиня и Адепт Хаоса госпожа Кобра, – официальным тоном, будто заправский герольд, возгласил Холодов, и уже тише добавил: – Это госпожа Кобра украла меня вместе с чемоданчиком, чтобы в безопасных условиях специальной лаборатории галактического линкора наглядно показать, какой смертельный сюрприз приготовили для меня неизвестные «доброжелатели».

– Добрый день, Павел Николаевич, – поприветствовал Серегин хозяина кабинета. – Для вас он действительно будет добрым, если вы согласитесь на мое предложение о сотрудничестве.

– А если откажусь, вы меня убьете? – вскинул голову еще не вполне пришедший в себя редактор.

– Да нет, убиваю я только на поле боя и казню лишь отъявленных негодяев, но это не про вас, – с жесткой усмешкой ответил страшный визитер. – В случае отказа я просто назову вас дураком и забуду, где такой живет на свете, обратившись к менее очевидным вариантам. И только в случае, если вы попытаетесь мне противодействовать, я сотру вас с лица земли, потому что на войне как на войне, и оскаленные на меня зубы я привык вбивать в глотку до самых гланд.

После такого грозного заявления, не оставляющего сомнений в своей правдивости, Павел Гусев и не знал, что и ответить, и лишь открывал и закрывал рот, не в силах отвести взгляд от этих двоих. Внутренне он весь трепетал, стараясь контролировать себя, чтобы его нервозность не особо бросалась в глаза визитерам. И лихорадочно соображал, что бы это все значило. Не сходит же он с ума? В среде либеральных набольших московских людей не было принято выражаться так прямо и бескомпромиссно, не используя самой грязной нецензурной брани. При этом, даже несмотря на нимб, который мог быть простой декорацией, веяло от этого Серегина какой-то нездешней брутальностью, жесткостью и властностью, как от человека, всегда делающего то, что обещал, и добивающего врагов до конца. И в то же время друга или союзника он никогда не предаст, не ударит в спину и не оставит без поддержки в тяжелый момент. Хозяин «Московского комсомольца», начавший карьеру в среде высшей комсомольской номенклатуры (тот еще клубок скорпионов и ехидн), а потом выбившийся в крупные предприниматели (где тоже человек человеку волк), чувствовал это совершенно определенно. Вот и Дима Холодов, по сути, наивный мальчик в теле взрослого мужчины, и в то же время жесткий журналист-расследователь, доверяющий только фактам, смотрит на новых знакомых с доверием и даже обожанием. А это тоже показатель – ведь он уже был там, по ту сторону проема в пространстве, видел все собственными глазами и щупал руками, и весь его вид говорит о том, что этот Серегин и его спутница – именно те, за кого они себя выдают. Да и прибор, через который Дмитрий связался со своими новыми знакомыми, по сравнению с японскими и американскими сотовыми и спутниковыми изделиями, выглядит как «Мерседес» шестисотой серии рядом с телегой. Сразу виден совершенно другой технический уровень, чем у здешней цивилизации.

Господин Гусев тоже имел высшее инженерное образование, только не механическое, как Холодов, а геологическое. Если инженер-механик задается вопросом, как что-либо устроено, то геолога интересует, есть ли под ногами что-нибудь интересное, вроде нефтеносного пласта или золотой жилы. Если нет, то лучше пойти бурить в другом месте. Особое чутье на такие вещи для геолога – второе счастье. И в политике то же самое. Надо знать, кого держаться в настоящий момент, а кого следует без сожаления оставить, чтобы этот камень не утянул за собой на дно. Правила выживания в демократическом политическом террариуме именно таковы.

– Ну, хорошо, господин Серегин, – примирительным жестом вскинул руки редактор, – так сразу отказываться от вашего предложения я не буду, тем более что вы еще не очертили пределов желаемого сотрудничества… Однако согласитесь, что и о вас самом, и о той империи, которую вы тут представляете, лично мне не известно совсем ничего, за исключением того, что вы можете открывать вот такие двери в пространстве, переходя из одного места в другое как из комнаты в комнату. Это, конечно, демонстрация могущества, но ее совершенно недостаточно для определения границ возможного, гм, взаимодействия. Дима, конечно, у вас там был, много чего видел, но одной его уверенности в том, что вы есть то, чем кажетесь, мне, извините, мало. В наше время, знаете ли, шарлатан на жулике сидит, и мистификатором погоняет. А у меня фирма серьезная, люди моей газете верят, так что обманываться мне никак нельзя…

– Вот теперь, господин Гусев, я слышу от вас вполне разумные речи, – с удовлетворением произнес Серегин. – Котами в мешках я не торгую, поэтому готов выложить перед вами на стол все карты – и игральные для покера, и географические, и даже частично тактические, в той мере, в какой это будет соответствовать поставленной перед вами задаче. Карта первая: мы с госпожой Коброй происходим из вашего будущего, из две тысячи шестнадцатого года, и уже поэтому многое из того, что для вас пока тайна за семью печатями, мы помним как свое свершившееся прошлое. Убийство Дмитрия Холодова сутки назад по вашему времени прямо тут, в редакции, через подрыв заминированного чемоданчика, относится как раз к числу таких событий. Поначалу это дело прошло почти незамеченным, так как в вашей действительности постоянно кого-нибудь взрывают, стреляют, выбрасывают из окна или травят ядом, и это не только журналисты, но и генералы, политики и крупные бизнесмены, не чета вам самому. Запишите себе на манжетах: беспредел – это высшая стадия развития либерализма. Но потом, через четыре года весьма бурных политических пертурбаций, о чем мы с вами еще поговорим, Генпрокуратура по чьему-то политическому заказу приплела к этой истории очень уважаемых лично мною людей. Это дело, по причине отсутствия каких-либо фактических доказательств, трижды разваливалось в суде с полным оправданием обвиняемых, причем в последний раз это была Военная Коллегия Верховного Суда. Всё – выше в судебной иерархии стоит только сам Господь Бог, но он своих вердиктов на гербовой бумаге, с подписью и печатью из Небесной Канцелярии смертным не пересылает. При этом настоящие убийцы Дмитрия остались не выявленными и не наказанными, ибо, как я подозреваю сейчас, дело это не такое простое, каким казалось при рассмотрении невооруженным взглядом рядового гражданина. Тут еще моей службе безопасности копать и копать. Надеюсь, эта карта понятна?