Текст книги "Год 1994-й. Крах Гегемона (СИ)"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Часть 114

2 февраля 1992 года, 04:50 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Мы с Дмитрием Холодовым и Павлом Гусевым и попали, что называется, с корабля на бал. Обстановка боевая, все кругом кипит, шипит и пузырится. Надо сказать, во время прошлого визита Дмитрия на «Неумолимом» было гораздо спокойнее, и на припаркованный в парадном ангаре «Святогор» не грузились всем батальоном брутальные воители и воительницы в полной боевой экипировке галактического класса. Но Дмитрий у меня человек уже немного обтершийся, а вот на господина Гусева эта картина подействовала как удар под дых.

– И вот такие, если что, придут меня спасать? – тихо спросил он.

– Почти такие, – честно ответил я. – Это тяжелая линейная штурмовая пехота, а по тонким точечным делам у нас работает спецназ. Но от их визита тоже мало не покажется никому. Впрочем, идемте дальше.

Дав гостю немного полюбоваться на имперский герб во всей его красе, я повел свой будущий информационный таран по ключевым пунктам линкора, в том числе несколько раз прокатил на антигравитационном лифте. Были мы и в ангарах со «Стилетами», и в том, где по два паркуются «Каракурты». Не без задней мысли заглянули и в класс тактической подготовки, где военный трибун подполковник Гагарин проводил с личным составом инструктаж перед заданием, и злобные девочки (некоторым лет по триста) смотрели ему в рот. А вот это для моего гостя был еще один шок: подумать только – живой Гагарин!

Побывали мы и в оперативном центре корпуса штурмовой пехоты, где тактики темных эйджел и военные гении из хумансов в режиме реального времени плели паутину десантных операций. Кстати, американский Конгресс ожидаемо отказался признавать акт о капитуляции, так что теперь придется прикрыть эту говорильню, только пока непонятно, стоит для этого использовать одну из резервных штурмовых бригад, или без всякой возни накрыть Капитолий плазменным залпом. Первое интереснее и гуманнее, второе быстрее. Но в любом случае Америка уже никогда не станет такой, как прежде. Обрубив экспансию на бывшую советскую территорию и выкинув янки из Европы, я резко урезал экономическую базу исключительной нации, и теперь там в весьма сжатые сроки разгорится кризис, аналогичный тому, что случился в две тысячи восьмом году.

Все встреченные члены команды, а также воители и воительницы штурмовой пехоты, приветствовали вашего покорного слугу, то есть меня, радостными улыбками и отдавали воинскую честь. Когда улыбается вечно угрюмая горхиня, чье лицо, казалось бы, вовсе не приспособлено для таких эмоций, это производит действительно сильное впечатление, не то что улыбка сибхи, которая для этой девочки-женщины естественна как дыхание. Такой реакцией удивлен был не только Павел Гусев, но и Дмитрий Холодов, ведь прежде вместе с ним по коридорам «Неумолимого» мы не ходили.

Что касается господина Гусева. Если у себя в кабинете он, несмотря на все доказательства, продолжал испытывать по отношению к моей персоне некоторое недоверие, то теперь этот исторический персонаж потек как шоколадка на жаре. Прибившись к сильному, который защитит страну и швырнет под пилы и молотки ее врагов, а лично его не бросит, не предаст и не продаст, этот человек будет верен как пес. А ведь я не водил его еще ни в Тридесятое царство, ни в Метрополию, не представлял Петра Багратиона, Велизария и Конкордия Красса (отдельный шок – человек из другой исторической последовательности). Уловив этот момент, я быстренько свернул экскурсию, цель которой была достигнута, и повел гостей к себе в апартаменты. А там нас уже ждали Александр Тамбовцев и… Мэри Смитсон. Павел Гусев у нас ведь капиталист, и опытная финансистка при разговоре с ним будет не лишней.

– Итак, – сказал я, когда все расселись за столом в малой переговорной комнате, – сегодня в гостях у нашей страшной сказки для взрослых – Павел Николаевич Гусев, владелец и главный редактор газеты «Московский комсомолец», и его сотрудник Дмитрий Холодов, журналист, не побоюсь этого слова, писатель, и просто хороший человек. Рассмотрев так называемое «Дело Холодова», Мы пришли к выводу, что в Основном Потоке Дмитрий стал невинной жертвой царящих в его мире людоедских порядков, а потому достоин лучшей участи. Императорский вердикт по этому вопросу окончательный, и обжалованию не подлежит. С господином Гусевым все сложнее, но, поскольку в нем присутствует база для исправления, в том числе и любовь к своей стране, мы тоже берем его в работу. Если этот человек все сделает правильно, то будет ему идеальное здоровье, очень долгая жизнь, полное прощение грехов моим Патроном, а также материальный успех и достаток. На этом изложение начальных условий считаю законченным и перехожу к представлению своих соратников. Вот сидит Александр Васильевич Тамбовцев – русский, членКПСС-ВКП(б)-РКП(б), человек, проживший четыре многотрудных жизни, первый премьер-министр Югороссии в мире, берущем начало с войны за освобождение Болгарии, первый всесильный начальник ГУГБ в мире царя Михаила, первый директор ИТАР-ТАСС в мире Победоносного Октября, комиссар реэмигрантской штурмовой бригады генерала Деникина в том мире, где в ходе Великой Отечественной войны под ноги товарищу Сталину легла вся Европа. В данный момент Александр Васильевич у меня заведует имперской информационной службой, поэтому как раз с ним господину Гусеву придется работать в первую очередь. У меня самого до обсуждения деталей могут не дойти руки, да и не нужно это, когда есть талантливый и верный подчиненный.

– Будем знакомы лично, – сказал товарищ Тамбовцев, бросив на будущего клиента внимательный «чекисткий» взгляд. – Прежде господин Гусев мне был известен по первой жизни как политический флюгер, постоянно менявший покровителей, но раз сказано сотрудничать, значит, будем сотрудничать.

– Ветер, Александро Васильевич, – назидательно произнес я, – у нас теперь будет дуть только в одну сторону. Кроме того, мне известно, что во время прежде неведомых вам событий четырнадцатого и двадцать второго годов Павел Николаевич не подался в так называемые «испуганные патриоты», не сбежал из страны и не принялся орать, что все пропало. Людей, которые повели себя подобным образом, как бы красиво они не выглядели, я отправляю в тундростепь Каменного века в компании таких же придурков. Еще надо сказать, что во время тех событий господин Гусев попал под санкции ЕС и США и не сломался, а это значит, что с ним можно сотрудничать без ограничений.

– Ну, это уже лучше, – хмыкнул мой главный информационный воротила. – Значит, поработаем. Скоро там у них начнется такое, что журналисты не будут успевать поворачиваться…

– Да, это так, – подтвердил я, – и этот вопрос мы еще обсудим. А сейчас хочу представить мисс Мэри Смитсон – американку англосаксонского происхождения, незамужнюю, беспартийную, инициированную магиню богатства, а также мою Верную начальницу финансовой службы и императорского казначея. Если у господина Гусева возникнут вопросы по финансовой части, то госпожа Смитсон поможет ему составить истинно взаимовыгодный контракт или раздеть партнера до трусов. Это в зависимости от того, с кем придется иметь дело. Деньги тоже могут быть серьезным оружием, как и слово.

– Господин Гусев и сам не без таланта к коммерческим операциям, – сказала Мэри, бросив на будущего делового партнера испытующий взгляд. – Только сама по себе коммерция этому человеку не так важна, делать газету ему гораздо интересней. У нас в Америке такими самородками были Генри Форд и Стив Джобс.

– Очень приятно, – сказал я, – когда человека не требуется водить за руку в элементарных вопросах. А сейчас давайте перейдем непосредственно к делу. Пункт первый, Босния. Вялотекущие боевые действия идут там фактически непрерывно, но так называемые миротворческие силы НАТО в основном занимают позиции сторонних наблюдателей. При этом сразу должен сказать, что я не вижу в операции НАТО на территории бывшей Югославии никакого миротворчества, и считаю ее целью унижение и уничтожение сербской нации, а следовательно, не признаю и тех мандатов ООН, ОБСЕ и прочих организаций, по которым она осуществляется. Сербы, конечно, тоже не ангелы, но их уже несколько лет последовательно загоняют в угол, а в таких условиях способны озвереть даже самые милые и добрые люди. Зверства против их мирного населения замалчиваются, а их деяния раздуваются до невероятных размеров, причем европейские и американские средства массовой информации не брезгуют при этом подтасовками и прямыми инсценировками. Однако влезать в заварушку, с разбегу размахивая шашкой, я не собираюсь, а подожду подходящего момента, который наступит в первой половине последней декады ноября, когда авиация НАТО под предлогом защиты так называемых «зон безопасности» будет бомбить сербские позиции. Вот тогда мои истребители нахрен посбивают все самолеты агрессора, а потом я, официально заявив о своем существовании, выкачу Вашингтону и Брюсселю ультиматум убираться с территории бывшей Югославии, потому что мир на этой земле будет устанавливать Галактическая империя. Если западные воротилы стерпят и подчинятся, то это будет для них страшным унижением и падением авторитета, но, скорее всего, они уйдут в отказ, что позволит мне завязать боевые действия вдали от российской территории.

– Погодите, господин Серегин, – остановил меня Павел Гусев, – вот вы сказали «под предлогом» и «так называемых», а как оно на самом деле?

– Во-первых, – сказал я, – так называемые зоны безопасности были организованы не для защиты мирного населения, а для того, чтобы боснийские вооруженные формирования, зачастую самого криминального толка, нагадив на сербской территории, имели возможность укрываться от возмездия под защитой контингентов НАТО. Когда стороны конфликта поставлены в столь неравное положение, это совсем не миротворчество, соответственно, голословные обвинения сербов в подготовке каких-то там действий не могут расцениваться иначе, как предлог. Надеюсь, это понятно?

– Да, – подтвердил господин Гусев, – в таком разрезе понятно. Непонятно только, как на такое мог согласиться господин Воронцов, наш постпред в Совбезе ООН.

– С этим мы еще разберемся, – сказал я. – К тому же в тексте резолюции могли быть разные пункты, и одни из них натовцы стали блюсти свято, другие не очень, а третьи и вовсе проигнорировали. Право сильного, как оно есть. Пусть теперь не обижаются, если им вернут тем же самым и по тому же месту. Когда дело дойдет до имперской миротворческой операции, тактические бомбардировщики накроют эти «зоны безопасности» депрессионно-парализующим излучением, после чего высадившаяся с десантных челноков штурмовая пехота убьет всех, кого застигнет при оружии. Таким образом, спасая от унижения и убийств братский сербский народ, я одновременно проведу рекламную кампанию своей империи и акцию по отвлечению внимания от российских дел. А если НАТО будет слишком настойчивым, то неизбежной станет и операция с решительными целями за пределами Балканского региона. Один из самых главных принципов имперской политики говорит о том, что в первую очередь необходимо выносить за скобки источники деструктивного воздействия. И только потом можно переносить основной вектор приложения усилий на мятежную Ичкерию, не раньше. Но об этом поговорим в другой раз, а сейчас нужно решить организационные вопросы и расходиться, ибо Павла Николаевича могут хватиться сотрудники, да и Дмитрию по времени уже давно пора выходить из начальственного кабинета.

– Да, правильно, – подтвердил господин Гусев, – в гостях у вас хорошо и очень интересно, но вернуться в родные пенаты необходимо.

– Для начала, – сказал я, – Дмитрия Холодова мы предлагаем сделать специальным корреспондентом газеты «Московский комсомолец» в Империи. Однако прямо ничего такого никому говорить не следует, командировочное удостоверение должно быть выписано для работы за рубежом. Несколько репортажей Дмитрий сделает из Республики Сербской до обострения ситуации, и расскажет о том, какие хорошие сербы и какие гады хорваты и бошняки. Репортаж о российских миротворцах тоже будет невреден. За фактурой там далеко ходить не надо. Но эта предварительная артподготовка будет только частью его работы, в основном он будет заниматься повышением своей квалификации. Это отчеты он тоже будет присылать Павлу Николаевичу, у которого не будет времени на межмировые разъезды, только они не предназначены для публикаций. До определенного момента в печати не должно быть ни слова об Империи и других мирах, все только про страдающий сербский народ. И только после часа «Ч» у нас громыхнет такое, что все писатели-фантасты кинутся жаловаться на бессовестно отбитый хлеб. При этом у читателей должно сложиться впечатление, что контакт с Дмитрием мы установили уже в Боснии, и весь этот месяц ни вы, ни он о нашем существовании были ни сном, ни духом.

– А если на меня, гм, наедут до того, как начнутся основные события? – спросил Павел Гусев.

– Ну, это вряд ли, – ответил я. – Репортажи о трудной жизни боснийских сербов могут не понравиться только западным посольствам, но их неудовольствие вряд ли вызовет бандитские разборки. А вот после часа «Ч» вы станете источником возмущения спокойствия, и вот тогда не будет исключено ничего.

– После часа «Ч», – хмыкнул Александр Тамбовцев, – мы сможем передавать господину Гусеву не только репортажи Дмитрия Холодова, но и видеоматериалы с места событий в высоком качестве, с правом перепродажи желающим телеканалам, ибо своего у него пока нет, и не предвидится.

В этот момент в глазах владельца «Московского комсомольца» явственно защелкали колесики арифмометра, рассчитывающего предполагаемую прибыль. В этом мире (пока без интернета) видеоматериалы на горячую тему из эпицентра событий – это настоящий Клондайк, который только копать и копать.

– Кстати, о телеканале, – сказал я, – а почему бы нет? Павел Николаевич, обдумайте этот вопрос, составьте смету и переговорите с господином Лужковым. Вроде они там в мэрии хотели создать отдельный московский телеканал. Если что, мы выделим средства.

– Вы хотите войти в дело? – прищурился тот.

– Нет, что вы, – ответил я. – За пределами Метрополии мне такое невместно. Мы выделим грант, и этим наше участие ограничится. Надеюсь, у вас найдется надежный банкир, который сможет разменять золото в слитках на рубли, доллары, марки или фунты стерлингов? Только тратить эти деньги надо будет быстро – после начала основной фазы операции стоимость некоторых инвалют может упасть до нуля.

– Хорошо, господин Серегин, – кивнул владелец «Московского комсомольца», – я над этим подумаю. Надеюсь, на этом все?

– Да, все, – сказал я. – Кобра, будь добра, проводи наших гостей до кабинета Павла Николаевича, а потом подбери Дмитрия на выходе из редакции и отведи в Тридесятое царство к Лилии и Птице на инструктаж.

– Будет сделано, Батя, – сказала Кобра и, повернувшись к гостям, добавила: – Идемте, одна нога здесь другая там, раз, два.

2 февраля 1992 года, 20:35 мск. Околоземное космическое пространство , линкор планетарного подавления «Неумолимый», императорские апартаменты

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

И вот передо мной снова стоит Эрих Мильке. Теперь он больше не напоминает тень самого себя: трое суток в ванне живой воды подняли его жизненный тонус до уровня относительно здорового человека семидесятилетнего[8]8
  от рождения Эриху Мильке восемьдесят шесть лет.


[Закрыть] возраста. А еще Дух Города, чтобы не терять напрасно времени, поставил ему самые подробные обучающие сны. Теперь товарищ Мильке совершенно достоверно знает и о нашем восхождении по мирам, и о некоторых искусственных исторических последовательностях, информацию о которых тот извлек из памяти их уроженцев и некоторых Старших Братьев. Так, например, источником данных по прошлому искусственных миров стали Самые Старшие Братья, а по настоящему моменту: мира царя Михаила – моя супруга и императрица Констанция Николаевна, мира Победоносного Октября – бывшие курсанты егеря и генерал Белецкий, мира откуда изгнали тевтонов с херром Тойфелем – проходящая лечение от старости Мария Вячеславовна Гордеева-Бережная. Этот мир для товарища Мильке должен быть милее всего, ведь там немецкую нацию, не отгораживаясь от нее заборами границ, взяли в общую советскую семью и довели русско-германскую цивилизационную связку до логичного идеала. Русский и немец там братья навек, в частности, и через многочисленные смешанные браки. И то же самое практикуется и в отношении других наций Большого Советского Союза, только там интеграция не столь глубокая. А еще ему во всех деталях известно, как в его родном мире я поступил с его врагами и предателями первого немецкого государства рабочих и крестьян. Замороженная тушка Горбачева в Галерее Уродов наглядно показывает, как местный Хозяин, то есть я, относится к подобным деятелям с пониженной моральной и социальной ответственностью.

В связи с этим повышением квалификации настроение у Красного Пруссака приподнятое и боевое: он уже понял, что тут его не бросят на произвол судьбы, не предадут и не продадут, как барана, на бойню.

– Добрый день, товарищ Мильке, – приветствую я своего визави. – Как ваше самочувствие и вообще настроение?

– Самочувствие прекрасное, настроение боевое, – отвечает тот. – И, как сказала товарищ Максимова, это еще не предел. Бегать, мол, буду как в тридцать лет. И большое вам спасибо, что не забыли про мою супругу Гертруду, и тоже лечите ее от старости.

– Вас двоих, душа в душу проживших длинную жизнь, следует воспринимать как двуединое целое, а не отдельных людей, – сказал я. – Мне, например, и некоторым другим моим соратникам это видно совершенно определенно. Поэтому награда за прошлую прожитую жизнь у вас должна быть общей, и у нас это считается само собой разумеющимся.

– Хорошо, товарищ Серегин, – сказал мой собеседник, – отставим в сторону тему награды. Вы ее выдали, мы с Гертрудой получили, и теперь готовимся к дальнейшим трудам и свершениям. А теперь скажите, что вы дальше собираетесь делать с нашей Германией. Я имею в виду не только бывшую Германскую Демократическую Республику, но и вообще.

– В мирах пятьдесят третьего, семьдесят шестого и восемьдесят пятого годов у меня получалось объединять Германию с востока на запад, – сказал я. – Германская демократическая республика в войне добра со злом выступала на стороне победителей, а ее западный антипод находился на противной стороне. Но тут такое невозможно, потому что авторитет идеи пал в грязь, кадровый потенциал растрачен, да и ваш главный местный союзник, Вторая Империя, находится в состоянии внутренней перестройки и консолидации. Прежде, чем там полностью избавятся от последствий идейного кризиса и горбачевского правления, пройдет немало времени. Поэтому требуется идти иным путем.

– Иным путем – это значит вернуть нам кайзера Вильгельма? – прищурившись, спросил товарищ Мильке.

– Опека над Западной Германией ДВУХ кайзеррейхов на самом деле явление вынужденное и временное, – возразил я. – Последствия полувековой англосаксонской оккупации не устранить одними благими пожеланиями. И кадрового ресурса сделать это своими силами ни у вас, ни у меня тоже просто нет. Чтобы вывести заблудших из тупика, надо либо сломать преграждающую путь стену, либо вернуть их туда, где был сделан неправильный поворот. При этом у Западной и Восточной Германии такие точки отката разные. Запад нужно возвращать во времена классической Германской империи, а Восток – откатывать к эпохе товарища Сталина. В пока отсутствующей тут компьютерной технике такая операция называется «возврат к заводским настройкам».

– С Западной Германией все понятно, – усмехнулся товарищ Мильке. – Но мне интересно, каким образом вы собрались возвращать нас во времена товарища Сталина, когда как раз таки его в нашем мире и нет?

– Моя персона будет вам за Сталина, а бундесбюргерам – за кайзера, – сказал я. – Вильгельмы Вторые, оба, принесли мне вассальную присягу, и, следовательно, действуют не только в соответствии с собственными побуждениями, но и по моему личному поручению. И в то же время в Восточной Германии ситуация вернулась к положению на сорок пятый год, и теперь можно двигаться дальше по списку: сортировать кадровый остаток и формировать из него правительство во главе с Наместником. Если снова развести у вас демократию, даже социалистическую, то итогом этого безобразия станет повторение только что пройденной ситуации.

– Вы правильно назвали демократию безобразием, – усмехнулся Красный Пруссак. – Стоит наступить критической ситуации, как сразу же все впадают в ступор или начинают топить друг друга.

– На самом деле причина кроется совсем не в этом, – вздохнул я. – В теории считается, что демократически выбранные лидеры и депутатский корпус сохраняют прямую связь с народными массами и защищают их интересы. Так тоже бывает, но это не типичный случай. Чаще всего демократически избранные политики ориентируются на запросы тех, кто вложился в их избирательные фонды, действуют в узкопартийных интересах или выступают каждый сам за себя. Партии – это отдельный геморрой. Если партия крупная и даже доминирующая, то она неизбежно разбивается на фракции, между которыми начинается борьба за влияние на генеральную линию, а если мелкая, то, чтобы выбиться в люди, ей тоже нужна поддержка доброжелателей в виде финансов и административного ресурса. Первое мы имеем при советско-социалистической форме демократии, а второе – при буржуазной. И опять же никакой связи избранных представителей с избирающими их народными массами не наблюдается, более того, лидеры партий тоже утрачивают связь с рядовыми последователями. Никаким соблюдением интересов народа там даже не пахнет. При советско-социалистическом методе управления право принимать судьбоносные решения принадлежит узкому высшему слою партийной номенклатуры, а в буржуазных государствах истинная власть сосредоточена в руках финансовых кругов, манипулирующих политиками, как марионетками в кукольном театре. Сильный и популярный лидер, конечно, может попытаться поломать эту систему, но в итоге все кончается его убийством или отстранением от власти, ибо без определенных предварительных манипуляций он никто, ничто и звать его никак. Товарища Сталина и Франклина Делано Рузвельта убили, ибо их популярность и авторитет в народе зашкаливали за все пределы, а президента де Голля отстранили. Больше сильных лидеров в вашем прошлом не было, одни легкозаменяемые марионетки.

– А у нас? – с интересом спросил Эрих Мильке.

– А вы были второй производной от Советского Союза, вместе поднимались на вершину, а в пропасть падали даже раньше главной структуры, – ответил я. – Размер имеет значение, и, получив смертельную пробоину, «Титаник» тонет дольше, чем рыболовецкий сейнер. А еще вы были верным союзником Москвы, и я не могу и не имею права бросать вас на произвол судьбы. С момента своего освобождения от западной оккупации территория бывшей Германской Демократической Республики стала экстраординарным эксклавом моей Империи. А вот временным будет такое положение или постоянным, решать уже самим восточным немцам после того, как пройдет шок перемен. Самое главное, что пришельцы с запада еще не успели распилить на металл и разрушить ваши великолепные заводы. Все остальное я беру на себя. При этом сразу должен сказать, что ни карточной системы, ни заоблачных цен, ни пищевых эрзацев на прилавках магазинов бывшие граждане народной Германии больше не увидят. У меня все честно, и спрос на промышленные изделия такой, что сколько ни дай, все будет мало, и взамен я тоже даю очень щедро, так что бедствовать никто не будет.

– Да, – согласился Эрих Мильке, – о вашей честности и щедрости мы наслышаны. Из тех, с кем я говорил, какого бы вида или нации они ни были, никто не сказал о вас плохо или просто нейтрально.

– Мои враги, товарищ Мильке, находятся в аду или, в крайнем случае, стоят в Галерее Уродов, – сказал я. – Уж такая у меня привычка – не оставлять позади живых мерзавцев. Зато мои друзья и союзники живут долго и счастливо, а еще они в лице своих потомков наследуют землю, и это касается всех, кто встал со мной в один строй, а не только русских по крови. Мое предложение Наместничества остается в силе.

– Да я, собственно, уже на него согласился, только не сказал об этом вслух, – усмехнулся Красный Пруссак. – С вами и вашими сверхчеловеческими способностями хоть и страшно, но чертовски интересно.

Я посмотрел на собеседника Истинным Взглядом, и убедился в правдивости сказанного, после чего произнес:

– Повторяйте за мной, товарищ Мильке: «Я – это вы, а вы – это я, и я убью любого, кто скажет, что мы не равны друг другу. Вместе мы сила, а по отдельности мы ничто».

Едва мы закончили с ритуалом клятвы, прямо в переговорной комнате саданул раскат грома, и внутренние воплощения наших истинных сущностей очутились в Командном Центре Воинского Единства. А там все как всегда: души всех моих Верных числом до миллиона, и в первых рядах – самые близкие мне люди и соратники внутреннего круга.

– Позвольте представить вам нового брата Эриха Мильке по прозвищу Красный Пруссак, – сказал я. – Преданный и проданный теми, кого он считал друзьями и союзниками, он не сдался и не сломался. Теперь этот человек – один из нас, стойкий боец за дело правды, справедливости и будущее человечества. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

И в последовавших за этим приветственных криках отчетливо слышались возгласы «хох!» – это мои германские кригскамрады радовались прибытию еще одного собрата.

Еще мгновение – и мы снова стоим в моих апартаментах, и мой визави дышит так тяжело, будто пробежал километр в полной выкладке.

– Такого, честно говоря, по рассказам товарища Бергман, я не ожидал, – постепенно успокаиваясь, сказал он. – Это Единство – слишком концентрированное явление для рядового честного немца. Зато теперь я уверен, что меня не предадут, не продадут, не ударят в спину и не станут злословить за спиной. А еще я чувствовал, что там всем безразлична моя национальность, и ко мне будут относится так же, как к любому другому, не кривя губы, узнав, что я немец.

– Да, это так, – подтвердил я. – А сейчас отправляйтесь снова в Тридесятое царство заканчивать лечение и повышать квалификацию. И по той, и по другой части еще много нужно сделать. А в вашей епархии пока на хозяйстве побудет молодой, но совсем не ранний русский генерал Геннадий Трошев. Получите от него потом Восточную Германию в самом лучшем виде.

Тысяча сто восемьдесят четвертый день в мире Содома, вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости

Анна Сергеевна Струмилина, маг разума и главная вытирательница сопливых носов

То, что я последний месяц пребываю в особом состоянии, кажется, заметили уже все. Наверное, с моего лица не сходит счастливая улыбка, и все, кого я вижу, начинают как-то заговорщически улыбаться в ответ. А некоторые даже и подмигивать при встрече, как, например, Зул. Она-то все понимает… Ничего, что касается отношений, от нее не скроешь. Но сама я откровенничать ни с кем не спешу. Это в юности всегда тянет поделиться с подружкой делами сердечными, спросить совета, получить поддержку. А когда ты взрослый и зрелый человек, для тебя и без посторонних все ясно. И хочется переживать это наедине с собой… Слушать шорох крыльев тех самых бабочек, что живут в животе, чувствовать трепет и приподнятость, мечтать, размышлять и мысленно, в воображении, быть рядом с тем, в кого влюблена…

И все-таки плутовка Зул однажды не выдержала. Как-то при встрече она, ухмыльнувшись, вкрадчиво промурлыкала:

– Ты очень глубоко упала, дорогая… – И потерла ладонь о ладонь, приподняв одну бровь и хитро улыбаясь.

Этой фразой она привела меня в неловкость и… даже в некоторое недоумение. В смысле – «упала»⁈ Мой мозг непроизвольно сделал отсылку к укоренившимся штампам – вот этим самым: «низко пасть», «грехопадение», и так далее. Но мысленно я тут же рассмеялась – чтобы Зуля вдруг принялась читать мораль и толковать о нравственности, при том, что два этих понятия ей просто неведомы? Это значило бы одно из двух – или она сошла с ума, или паясничает на свой манер. Нет, тут кроется нечто другое. Ох уж эта деммка! Иной раз такое выдаст, что просто зависаешь, не зная, как и реагировать. Ну ничего, сейчас все прояснится…

И я, чтобы не продолжать растерянно моргать, решила ответить ей в тон:

– Да, Зул, очень глубоко… – загадочно протянула я и театрально вздохнула.

Она хихикнула, подхватив мою игру.

– Это хорошо… – интимным полушепотом произнесла она и сложила руки на груди. – Видишь ли, если тот, с кем ты упала, достоин тебя, то там, на глубине, вас ждут многие приятности… А он, я думаю, достоин…

И тут до меня дошло! Я сразу вспомнила, что по-английски «влюбиться» буквально переводится как «упасть в любовь». Причем если мы говорим «влюбиться В КОГО-ТО», то по-английски это звучит «упасть в любовь с КЕМ-ТО». И я всегда задавалась вопросом: если в русском варианте может иметься в виду и односторонняя, безответная любовь, то англоязычные народы, получается, подразумевают только взаимные чувства, говоря о влюбленности? Да, вот тут непонятно. Но что-то в этом есть, надо будет поразмышлять на досуге… Не думаю, чтобы Зул, начиная разговор, исходила из нюансов другого языка, и, если не брать в расчет менталитет этих сволочных англичан, такое обозначение взаимной влюбленности вполне соответствует тому, что происходит со мной и Высоцким.

– Да, Зул, – кивнула я. – Конечно же, он достоин.

Деммка усмехнулась. Мне показалось, что она хотела что-то добавить к уже сказанному, но передумала, очевидно, поняв, что я не настроена продолжать беседу на эту тему. Мы сердечно распрощались. Но потом я еще долго думала на тему «падения в любовь». И неизменно убеждалась, что вообще все это весьма мудро подмечено. Падение – оно всегда неожиданно. Все правильно: мы не можем управлять влюбленностью усилием воли. А падаем мы в пропасть, в которой не видно дна. Полет этот долог и упоителен. Но мы не знаем, что ждет нас там, внизу. То ли мы плавно опустимся на цветущие луга, то ли разобьемся, погибнув или оставшись покалеченными… А может быть, удастся вовремя зацепиться о корень и выбраться… Все зависит от того, кто с тобой рядом. И если вы друг друга достойны, бездна обернется цветущими садами, если же нет – острыми камнями… Получается как-то так. И я, и Владимир уже падали в такую пропасть… и поэтому я знаю, что не всегда наши представления совпадают с реальностью. Мне, по правде говоря, немного, совсем чуточку, страшно падать туда снова… Высоцкий – очень неоднозначная личность. Да, я влюблена, но хватит ли мне душевных сил, чтобы понимать его всегда и во всем? Он все еще остается для меня неразгаданной загадкой. Как все будет дальше? К чему приведут эти наши отношения, пока еще исключительно платонические? Что, если мы в чем-то принципиально не сойдемся? Я всегда знала, что, что, даже будучи магом разума, невозможно в полной мере познать формулу счастливых взаимоотношений. Но… это ничего не меняет. Я падаю… падаю в любовь. С ним, с великим бардом двадцатого века. А об остальном я подумаю… когда-нибудь потом.