![](/files/books/160/oblozhka-knigi-miry-beskonechnosti-375967.jpg)
Текст книги "Миры Бесконечности"
Автор книги: Акеми Дон Боумен
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Глава 11
Я расхаживаю по комнате, стараясь сдержать нервную дрожь. Мне следует рассказать кому-нибудь о случившемся. И увиденном. Но каждый раз, когда я тянусь к двери, каждая клеточка моего тела кричит: «Остановись».
Я сильно рисковала. И знаю это. Я поддалась горю и невольно потянулась к чему-то знакомому. Потянулась к Офелии, как делала это тысячи раз прежде.
Но она больше не запрограммированный голос, раздающийся из коробочки с металлом и микрочипами. Она настоящая. У нее есть тело, лицо, разум. Если бы не черные глаза и идеальные, симметричные черты лица, то она выглядела бы как человек.
И каким-то образом наши разумы оказались связаны. Не знаю, что именно произошло: я отыскала путь в ее сознание или пригласила в свое, но она почувствовала, что я рядом. Наблюдала за ней. Она знала, что я там, хотя я не произнесла ни слова. Могла ли она наблюдать за мной? Видит ли, где я нахожусь? Может ли почувствовать сопротивление, бурлящее вокруг меня?
Неужели я подставила всех жителей Поселения, сама не ведая того?
Ожидание – настоящее мучение. Я жду, что стены сарая рухнут, а армия Колонистов хлынет в туннели. Жду, когда они нападут на Поселение и все узнают, что это я привела врага к ним.
Потому что это я во всем виновата.
Как долго мне удастся хранить эту тайну? Ведь жители Поселения заслуживают знать правду. Может, у Анники еще есть время отвести людей куда-нибудь еще. В какое-нибудь безопасное место.
Сердце сжимается в груди, а правда душит. Идти больше некуда.
Как я расскажу остальным, что в одиночку разрушила их дом? Что через несколько мгновений их свободная жизнь закончится? А может, не стоит им говорить и оставить их в блаженном неведенье на какое-то время?
Так я и поступаю, но всю ночь продолжаю расхаживать из стороны в сторону, ожидая худшего.
Но ничего не происходит.
* * *
Я храню свой секрет и тренируюсь каждую свободную минуту. По большей части потому, что это помогает отвлечься. Но сгораю от чувства вины из-за случившегося и того, что я никогда не решусь рассказать об этом.
Я позвала Королеву Офелию, и она ответила мне.
Жители Поселения все еще считают, что у меня нет никаких способностей, а я продолжаю молчать о том, что видела Офелию. И, уж конечно, не спрашиваю, что это означает и случалось ли подобное с кем-нибудь. Потому что они захотят узнать, когда это случилось. И как. И почему мне потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом.
Когда Гил решил, что я защищаю врага, то был готов сам отвести меня в герцогство Войны. А что скажут другие, если узнают, что где-то в глубине души я действительно скучаю по Офелии?
Я не могу рисковать потерять их доверие, ведь именно они охраняют Поселение от Колонистов.
Не говоря уже о том, что из-за меня они становятся уязвимы. И эти стены уже не даруют былой безопасности. Если я не отыщу способа укрепить свое сознание, то могу связаться с ней еще раз. А так рисковать нельзя, ведь речь о королеве.
Но мой разум подводит меня снова и снова. Я все еще не могу заставить шевелиться перо, или зажечь свечу, или скрыть от глаз даже крошку.
Думаю, остальные поняли то, что я знала с самого начала: отказ от таблетки не делает меня Героем. Что Колонистам не стоит меня бояться. Что когда Поселение решится начать войну, я не брошусь на передовую, а спрячусь за спинами остальных.
* * *
Голограмма герцогства Победы медленно демонстрирует районы. Я вожу рукой над изображением, вращая карту, пока не останавливаюсь на башне из стекла и камня, окруженной чистым белым снегом.
Я потратила на изучение карт несколько дней, пытаясь разобраться в Бесконечности. Ахмет говорит, что голограмма работает как компьютер, но, думаю, он просто попытался упростить ее структуру для моего понимания. Потому что все намного сложнее, чем ввод команды и ожидание результата. Чтобы контролировать ее, мне необходимо использовать свой разум.
А для этого требуется доверие, которое я до сих пор не готова почувствовать.
Я закрываю глаза. Может, поэтому мне так тяжело? Потому что я все еще борюсь со смертью, вместо того чтобы принять ее?
Я не хочу оставаться такой слабой. Но при этом не знаю, как принять то, чего не хотела изначально. «Хватит быть такой эгоисткой, – шипит мой разум. – Ты не единственная в Бесконечности, кто умер внезапно».
Разочарованно взмахнув рукой, я заставляю голограмму развеяться. Мой взгляд скользит по комнате, и я замечаю у другого конца стола Гила.
– Не… не знала, что здесь кто-то есть, – взволнованно говорю я.
Он смотрит на пустой стол, над которым еще пару мгновений назад возвышалось герцогство Победы, словно хочет, чтобы одним взмахом руки можно было бы разрушить его до основания.
– Тебе следует поискать новое тайное место. Эта комната – одна из самых часто посещаемых в Поселении.
– С чего ты решил, что я прячусь?
Он передвигается, словно призрак, вдоль стола, пока не оказывается в нескольких шагах от меня. Неудивительно, что я не слышала, как он вошел.
– Ты пришла сюда не для того, чтобы тренироваться. Кстати, слышал, все идет так, как я и ожидал.
– Мне это дается нелегко, – нахмурившись, оправдываюсь я. – Но я пытаюсь.
– Если бы это было легко, мы бы не проиграли войну.
– У меня сложилось впечатление, что жители Поселения не считают войну оконченной.
Рот Гила кривится в едва заметной ухмылке:
– Неужели ты хоть чему-то научилась?
Плечи невольно напрягаются, а я ругаю себя за то, что так много болтаю. В Поселении и так знают обо мне больше, чем мне бы хотелось. А мне бы хотелось, чтобы чувства, которые я испытываю в загробной жизни, оставались только моими.
Но Гил смотрит на меня так, будто не имеет значения, сколько стен я пытаюсь возвести вокруг себя. Потому что он видит меня насквозь.
Я рассматриваю линии на столешнице.
– Я пришла сюда не для того, чтобы спрятаться. А чтобы попытаться понять.
Он молчит, словно ему неинтересно, но я продолжаю:
– Чтобы перестать чувствовать себя чужой в этом мире, мне нужно узнать его получше.
Гил взмахивает рукой, и голограмма появляется вновь. Снег серебрится в свете огней, пока он скользит взглядом по изображению башни из стекла.
– Я все еще пытаюсь понять, как пользоваться голограммой, но порой в голове возникают объяснения, что и как следует делать. – Я поджимаю губы. – И, кажется, это место называется Зимняя Крепость.
– Это тюрьма, – напряженно говорит Гил. – Одна из многих.
– Кто-нибудь знает, что там?
– Никто оттуда еще не возвращался.
– Но ты же вернулся, – напомнила я.
Взгляд его карих глаз устремляется ко мне, мерцая на свету, словно лезвие.
– Меня поймали не в герцогстве Победы, поэтому и держали не в Зимней Крепости. Хотя мне кажется, что там намного роскошнее, чем в герцогстве Войны. Как и везде в герцогстве Победы.
Я вспоминаю выражение лица Гила, когда Анника впервые упомянула побег, и то, как он посмотрел на меня, когда назвал это сражением. Может, он и выжил, но вернулся из герцогства Войны не один. В его глазах виднеются призраки, которые питаются его болью. Его ненавистью.
– Как это случилось? – тихо спрашиваю я.
– Мы с Ахметом искали выживших в Лабиринте, и ситуация вышла из-под контроля, – с безразличием на лице говорит он. – Ахмет смог проскочить через границу, но меня схватили. – Его слова звучат отрывисто, словно он не собирается делиться какими-то подробностями.
– Кто-нибудь тебя искал?
– Герцогство Войны не то место, куда отправляются добровольно, – с легким раздражением в голосе отвечает он.
Видимо, ему больше нравится самому задавать вопросы, чем отвечать на них.
– Мне кажется, я бы не смогла бросить кого-то в такой ситуации, – признаюсь я, вспоминая о Мэй.
Если бы ее схватили, меня бы не волновало, в какое герцогство ее отправили Колонисты. Я бы прошла за ней до самых окраин Бесконечности.
– Я не виню ни Ахмета, ни кого-либо еще, что они не пришли мне на помощь. Во-первых, они пожертвовали бы собственной свободой ради проигрышного дела. Во-вторых, застрять в герцогстве Войны намного сложнее с тем, кто тебе дорог. Я видел друзей, которых держали связанными друг с другом и которым приходилось наблюдать, как Колонисты вырезают их плоть сантиметр за сантиметром. Видел родителей, которых заставляли выбирать, кого из детей сбросить в Огненную яму. Видел, как люди рыскали в грязи, пытаясь найти своих пропавших близких. И видел, как они находили их отрубленные головы, насаженные на пики, но все еще остававшиеся в сознании.
Тошнота подкатывает к горлу, вызывая головокружение.
– Если ты пытаешься напугать меня, то у тебя прекрасно получается.
Гил продолжает смотреть на меня:
– Правда всегда пугает. А на чем, по-твоему, держится сопротивление?
– Ты думаешь, страх заставляет людей сражаться?
– Думаю, что страх лишает их выбора.
Я поворачиваюсь к стеклянной башне. И меня опаляет холодом, даже дыхание перехватывает:
– Ты не считаешь, что я могу выбирать, сражаться или нет.
Это не вопрос, но, даже будь это так, его молчание стало бы достаточным ответом.
– Я обычный человек без каких-либо способностей, которые могли бы помочь тебе или кому-либо еще из жителей Поселения. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Так почему тебя так волнует, буду я сражаться или нет?
– Я устал, – говорит он так, что становится понятно: признание далось ему с трудом. – Мы все устали. И чем скорее мы отыщем способ уничтожить Офелию, тем скорее все закончится.
– А если у нас не получится?
Он колеблется, а его губы подергиваются:
– Недостаточно просто выжить. Мне хочется жить по-настоящему. Иначе какой в этом смысл?
– Мне казалось, что смысл в том, чтобы оставаться в безопасности. Разве не для этого создано Поселение?
Гил смотрит на стеклянную башню, которая вращается вокруг своей оси, словно статуэтка на сломанной музыкальной шкатулке. И выглядит так, словно призраки вновь набросились на него.
– Если тебе удастся прожить здесь достаточно долго, то в один прекрасный день ты почувствуешь, что находишься в тюрьме. И безопасность будет уже не так важна. Тебя будет волновать лишь то, что двери заперты, а ключа от них нет.
Он разворачивается и исчезает в дверном проеме. А я вновь остаюсь один на один со светящейся голограммой. Но меня волнует только вопрос: «Может, Гил прав?»
* * *
– Ну давай же! Меняйся. Ну же! – глядя в зеркало, рычу я.
Но волосы остаются темными.
Я тяжело вздыхаю. Шура говорила мне, что некоторым людям легче изменять что-то в своей внешности. Например, волосы или ногти. И мне показалось это вполне логичным, ведь мы не раз в жизни изменяем их.
Но мне и это показалось нелегко. Вернее, нереально.
– Составить тебе компанию? – доносится звонкий голос Шуры с порога.
Когда я пожимаю плечами, она подходит ко мне и останавливается перед зеркалом вполоборота.
Рядом наши лица просто вызывающе разнятся – это выглядит словно вороны на небе из сладкой ваты. Раньше я считала, что мы с Мэй не похожи, но, возможно, мне просто казалось.
Я скучаю по сестре.
Шура рассматривает мои волосы, словно выискивает в них малейшее изменение.
– Не понимаю, что я делаю не так, – признаюсь я.
– Все обучаются в разном темпе, – утешает Шура. – А некоторым просто нужно найти ниточку в своем сознании. Это похоже на открытие в себе таланта, о котором ты раньше и не догадывалась.
Я морщусь. Уверена, телепатическое общение с Офелией не тот талант, о котором она говорила.
В последнее время меня интересовал вопрос: повлиял ли на это тот факт, что мы несколько лет общались с ней через часы O-Tech? Может, именно поэтому мне так легко удалось связаться с ней? Так как у нас была связь еще до моей смерти, пусть и односторонняя? Наверное, в Бесконечности есть и другие люди, которые общались с Офелией, как и я. Интересно, они тоже смогли связаться с ней? Пытались ли они сделать это не один раз? И самый главный вопрос: каковы последствия?
Знаю, безопаснее всего не связываться с Офелией снова, но меня терзает вопрос: если бы это ничем мне не угрожало и я точно бы знала, что она не сможет меня выследить, – удалось бы мне что-то узнать о враге?
Изучая мое отражение, Шура заправляет за ухо прядь розовых волос.
– Ты заметила у Ахмета шрам?
Я убираю мысли об Офелии подальше и с любопытством поворачиваюсь к ней:
– Да, и очень удивилась этому. Все остальные выглядят идеальными. Словно шрамы – первое, что исчезает после смерти.
Она кивает:
– Обычно так и происходит. Наверное, потому, что люди подсознательно хотят, чтобы они исчезли. Или потому, что они никогда не считали, что шрамы что-то о них говорят. Я не знаю, почему мы приходим в Бесконечность без каких-либо отметин, которые носили при жизни. Но Ахмет? Он вернул себе шрам. Потому что, по его словам, хочет чувствовать себя самим собой. А шрам так долго был его частью, что без этой линии он воспринимал себя по-другому. Это напоминает ему, что он все еще человек. Анника считает, что сны – различие людей и Колонистов, и это так, – продолжает Шура. – Но Ахмет считает, что наши недостатки делают нас людьми. Он говорит, что это помогает ему сосредоточиться – помнить, что он не бог.
– Будь я богиней, у меня бы давно все получилось, – с тоской в голосе говорю я.
– Но мы не боги. Не супергерои. Не волшебники из другого измерения. И любые попытки стать ими приведут лишь к разочарованию. Так что в следующий раз не старайся стать кем-то другим, а будь обычным человеком. Потому что способность контролировать сознание в этом мире есть только у людей.
– Будь человеком, – повторяю я.
В этом-то и проблема.
Из-за желания быть человеком я и чувствую себя такой слабой. Потому что люди несовершенны. Но не все недостатки приносят пользу – например сильный страх, мешающий защитить себя, или желание идти на поводу у сверстников, или укрытие информации, которую прятать не следует. Если бы у меня отсутствовали недостатки, – если бы я была чуть менее человеком, – возможно, могла бы лучше приспособиться в этом мире.
– Что случилось? – спрашивает Шура.
Если бы она могла собрать все мои тревоги и унести их с собой, думаю, Шура бы так и сделала. Она так смотрит на меня… словно ей не все равно.
Я выдыхаю, и, кажется, в легких не остается воздуха.
– Все твердят, что управлять разумом просто. Но это не так. Я хрупкая девушка, погибшая в восемнадцать лет. Если я была настолько слаба, что не пережила встречу с незнакомцем с пистолетом, как мне выжить в рядах армии повстанцев?
– Ты умерла не потому, что была слаба, – ласково поправляет она, и в ее голосе слышится печаль.
Мои плечи опускаются.
– Но именно так мне кажется. И сейчас я попала в мир, который поражает каждую минуту. Как мне защитить себя в месте, которое я плохо понимаю? Да я его почти не видела, – сокрушенно качаю головой я. – Даже Наоко поняла, за что сражается, только после того, как погуляла по Нео-Токио.
– Кто? – Шура растерянно смотрит на меня.
Я выдавливаю слабую улыбку:
– Это персонаж, созданный моим отцом. Робот, за которым охотились люди.
Глаза Шуры расширяются:
– Что?
Я морщу нос.
– Ну… просто в комиксах отца люди – плохие парни, а роботы – хорошие.
Она фыркает:
– Ох, люди любят выдумывать. – Она замолкает на мгновение, а затем на ее лице вспыхивает озорная улыбка. – Эй, у меня есть идея. Как насчет небольшой экскурсии?
– Думаю, я уже видела большую часть Поселения, – отвечаю я, не скрывая уныния в голосе.
– А я говорю не про Поселение. А о том, чтобы выбраться наружу и посмотреть герцогство Победы.
Сердце начинает колотиться в груди.
– Мне… мне можно выйти?
Она пожимает плечами:
– Наверное, Анника настояла бы, чтобы ты сначала научилась большему. Но ты не пленница. К тому же я считаю, что прогулка по Бесконечности поможет тебе. – Выражение ее лица становится серьезным. – Ты должна своими глазами увидеть, что происходит на самом деле и что мы пытаемся остановить. Кто знает… может, это станет тем толчком, который тебе нужен.
Мое воодушевление спадает. Я бы с удовольствием поднялась, чтобы увидеть солнечный свет и услышать шепот ветра в кронах деревьев. Но не стоит забывать о существах, что живут за пределами этих стен.
– Я не умею контролировать свое сознание. И не знаю, что делать, если столкнусь с Колонистом.
Шура обхватывает меня рукой.
– Я могу скрыть нас. И мы можем сходить на рынок – простая прогулка для первого выхода. – Она тянет меня к выходу. – Когда я пришла, ты кричала на себя в зеркало. Поверь, тебе это нужно.
Когда я обдумываю идею покинуть эту комнату и ментальную клетку, в которой нахожусь с тех пор, как попала сюда, мое сердце подпрыгивает и бьется чаще, как огоньки костра, который не желает, чтобы его потушили.
Шура права. Мне действительно это нужно. Да, герцогство Победы принадлежит Колонистам, но я не выбиралась из-под земли уже несколько месяцев.
Может, я и мертва, но сидеть взаперти не очень приятно.
– Ты уверена, что нам ничего не угрожает? И Анника не рассердится? – спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть охватившее меня воодушевление.
– Я же буду с тобой. – Серые глаза Шуры блестят. – И по моему опыту, лучше извиняться за что-то, чем спрашивать разрешение.
На моем лице расплывается улыбка:
– Хорошо. Пойдем посмотрим на герцогство Победы. – Я делаю несколько шагов вслед за ней, но затем останавливаюсь. – А… а они не станут всаживать мне нож в сердце, когда мы вернемся? Чтобы убедиться, что это все еще я?
Шура взмахивает рукой, словно я сказала какую-то глупость.
– Нет. Конечно же, нет. Ён оставил на тебе метку, так что не переживай об этом.
И прежде чем я успеваю задать еще один вопрос, она утягивает меня к туннелям, ведущим на поверхность.
Глава 12
Шура шагает по северному туннелю, как леопард по снегу. Осторожно. Неслышно. Словно знает это место как свои пять пальцев.
И это разительно отличается от того, как это делаю я – словно белый медведь забрался в угольную шахту.
Мы проходим мимо двух Укрывателей. Они сидят с закрытыми глазами, находясь в каком-то медитативном трансе. Когда я увидела их, то испугалась, что они начнут кричать, чтобы я повернула назад. Но их концентрация оказывается сильнее.
– Они прячут входы, – шепчет Шура, когда мы отходим чуть дальше, а затем оглядывается через плечо. – Лишь живущие в Поселении видят этот туннель.
Подобная сила разума кажется мне невероятной. Мне трудно даже решить алгебраическое уравнение, не потеряв к нему интереса. А каково охранять непрерывно вход? Это очень большая ответственность.
– Их всего двое? Они что, сидят тут все время? – начиная жалеть их, спрашиваю я.
Шура морщится:
– Мы же не монстры, Нами. Они дежурят по расписанию. – На ее лице появляется ухмылка. – Может, и ты когда-нибудь присоединишься к ним. Это ответственная работа – находиться на первой линии обороны Поселения.
– Не знаю, – не желая развивать тему, отвечаю я.
Но больше ничего говорить и не требуется. Потому что то, что находится впереди, полностью завладевает моим вниманием.
И это…
Солнечный свет.
Мы шагаем по туннелю, и я чувствую, как ветер подхватывает мои волосы. Чувствую, как он овевает меня – возносит мою душу, – и груз от произошедшего исчезает.
Я закрываю глаза.
Волны ритмично бьются о пирс. Вода плещется о потертые доски, наполняя воздух множеством брызг. Я ощущаю вкус моря и на мгновение забываю, что оно ненастоящее. Нет ни моря, ни ветра, ни деревянных балок под нами. И приятные чувства тут же окутывает горечь. Потому что в Бесконечности ничто не реально.
Даже я.
Теперь даже я.
Шура протягивает ладонь к воде, ловя пальцами брызги.
– Иногда я представляю себе… Калининград летом: запахи копченой рыбы, сосен и Балтийского моря. – Она хмыкает. – Я ненавидела их при жизни, но сейчас мне этого очень не хватает.
Я вспоминаю мамину лодку и ловушки для крабов. Запах прорезиненного спасательного жилета, который мне так не нравилось носить. Яркие лучи обжигающего солнца и смешинки в маминых глазах, которые появлялись всякий раз, когда я обвиняла ее в массовом убийстве крабов.
Я бы отдала все за еще один день на лодке с мамой.
– Думаю, я понимаю, о чем ты, – тихо говорю я.
Шура опускает руку:
– По крайней мере, у нас остались воспоминания.
Я ничего не отвечаю, потому что единственное, для чего хороши мои воспоминания, – для появления страха. Страха перед новой реальностью, страха за своих родных, которые даже не представляют, что их ждет, страха, что я проведу вечность, тоскуя о том, чего не могу иметь.
Я пытаюсь придумать новую тему для разговора. Что-то, что не испортит мне настроение окончательно.
– Ты из России?
В ее глазах отражается понимание.
– Тебя удивляет, что я говорю не по-русски. Вот только для меня ты говоришь по-русски. – Я хмурюсь, и она поясняет: – Мы слышим ту речь, которую способны понять, но в Бесконечности есть только один язык. Язык нашего сознания.
– У меня возникло столько вопросов, что я даже не знаю, с чего начать. Например, почему твои губы шевелятся так, будто ты говоришь по-английски, если ты отвечаешь мне на русском? Что будет, если я попробую заговорить на другом языке? Станут ли слова звучать по-английски… Боже, я попробовала, но это все еще звучит по-английски.
Я выдаю несколько фраз на испанском, которые запомнила с уроков в девятом классе. И с каждым произнесенным словом мои глаза расширяются сильнее.
Шура хихикает:
– Воспринимай это как мысленный разговор. На самом деле, ты слышишь не слова, а мысли.
– Это совершенно не укладывается у меня в голове.
– И у меня так было, пока я не узнала, что такие люди, как Тео, выросшие в двуязычной семье, иногда вдруг слышат слова на втором языке. – Она пожимает плечами. – Тогда я решила, что это не стоит моих мучений, и приняла это место таким, какое оно есть.
Мы шагаем в ногу по деревянному пирсу, скрытые от посторонних глаз силами Шуры.
– Ты помнишь правила? – спрашивает она через некоторое время, серьезно посмотрев на меня.
Я решительно киваю.
– Не задерживайся на одном месте. Ни с кем не разговаривай и ничего не трогай.
Шура поднимает указательный палец, чтобы подчеркнуть серьезность своих слов.
– И не отходи от меня. Но если мы по какой-то причине разойдемся и скрывающая нас вуаль рассеется, не ищи меня. Потому что, увидев твой растерянный вид, Колонисты поймут, что ты разумна. Поэтому сохраняй спокойствие, возвращайся на пирс и иди по воде, пока я тебя не отыщу. Поняла?
– Это возможно? – внезапно испугавшись, спрашиваю я. – Рассеивание вуали?
– Иногда. Если вуаль недостаточно плотная, – отвечает Шура, но затем в ее голосе появляются горделивые нотки: – Но со мной подобного не случалось. Мои вуали нерушимы.
Своей самоуверенностью она напоминает мне Финна. Он всегда был храбрецом, который готов прыгнуть в бассейн, даже не проверив температуру, и попробовать новое блюдо, не поинтересовавшись, из чего оно приготовлено. Финн воспринимал это как приключение. Наверное, он и Бесконечность воспринял бы так же.
Я же не делаю ничего, пока не обдумаю все возможные последствия и потенциальные опасности.
Но я пришла сюда, чтобы узнать этот мир, даже если для этого придется столкнуться с неизвестным. В герцогстве Победы небезопасно для людей, но если я сама не увижу, в чем заключается опасность, то никогда не пойму, от чего защищаюсь. Мне нужно понять правила и где находятся границы, чтобы не выходить за них. Чтобы я больше не совершала ошибок.
Чтобы я почувствовала себя в безопасности, если здесь такое вообще возможно.
Я следую за Шурой по узкому пирсу, пока на поросшем вереском склоне холма не появляются нестройные ряды коттеджей, прижавшихся к утесу. С рыболовных сетей, прикрепленных к стенам у дверей, свисают бутылки с фонариками и разбитые ракушки, напоминая флаг. От труб поднимаются клубы дыма, наполняя воздух запахом горящей древесины.
Он напоминает мне о походе с родителями и Мэй и как мы вчетвером сидели у костра. Мама с папой поджаривали сырный хлеб, а мы с сестрой медленно расправлялись с большим пакетом маршмеллоу. А потом мы валялись на спальных мешках на улице, выискивали в небе созвездия и пили газировку. Много газировки.
На меня нахлынула ностальгия – и такая сильная, что мне пришлось приложить все свои силы, чтобы устоять на ногах.
– Со временем станет легче. – Голос Шуры чуть громче шепота, потому что хоть нас и скрывает ее вуаль, любой громкий звук может нас выдать. Она на мгновение встречается со мной взглядом. – Я говорю про воспоминания.
Я сглатываю, борясь с сухостью во рту:
– Я не думала… что умирать так больно. Мне казалось, мы просто… не знаю…
– Обретаем забвение? – Глаза Шуры сияют от улыбки, хотя губы едва дрогнули. – Так было бы намного проще, верно? Не пришлось бы помнить все ужасные поступки, которые мы совершали по отношению к другим. И которые совершали люди по отношению к нам. – Она смотрит на деревню. – Смерть не избавляет нас от наших чувств. А просто лишает возможности повлиять на историю.
Дойдя до первого дома, мы поднимаемся по неровным каменным ступеням и оказываемся на вытоптанной тропинке, вьющейся среди заросших пышной зеленой травой холмов.
– Здесь всегда так тихо? – еле слышно спрашиваю я.
Мы не видели ни одного человека с тех пор, как вышли из Поселения. И хотя из труб идет дым, в деревне, похоже, никого нет.
– Сегодня Базарный день, – спокойным голосом отвечает Шура. – Никто не пропускает Базарный день.
Когда тропинка пересекается с главной дорогой, до нас доносятся скрип деревянной телеги и чьи-то шаги. Мы подходим к одной из нескольких арок во внешней стене города и видим толпу.
Хотя я полностью доверяю вуали Шуры, я вскидываю подбородок и сосредоточиваюсь. Арка на несколько секунд скрывает вид на город, а затем мы оказываемся на рыночной площади. Вернее, на большом участке вымощенной дороги, которая по спирали огибает холм. По обеим ее сторонам выстроились деревянные прилавки, украшенные великолепной красочной тканью и заставленные различными изделиями ручной работы.
Здесь и картины, и скульптуры, и причудливые чайные сервизы. На некоторых прилавках лежат красиво оформленные ножи и декоративные мечи. Запах свечей, мыла и ароматических смесей окутывает меня. А еще здесь есть одежда – платья. Ткани немыслимых оттенков и цветов, мерцающие, словно металл, или переливающиеся, словно шелк. А сколько здесь фасонов! С кружевом, вырезами, тюлем и таким количеством страз, что некоторые из них больше напоминают броню, чем бальное платье. Они витражные, современные и футуристические одновременно, словно предназначены не только для того, чтобы их носили, но и чтобы ими восхищались.
И казалось, легко потеряться среди красоты изделий, созданных в Бесконечности, если бы не люди.
Потому что за каждым прилавком на рынке стоит тот, кто когда-то был человеком, а сейчас на его лице отражается странная безмятежность, а на руках поблескивает серебряный браслет с разноцветным камнем. Его взгляд ничего не выражает. Совершенно. Словно ему не хватает той искры, которая делала его человеком.
Он носит маску человека, который даже не догадывается, что он пленник. И его окружают существа, которым он теперь служит.
Я поняла, что с Колонистами что-то не так, когда впервые увидела их. Их лица выглядели слишком идеальными. Но здесь, рядом с людьми, разница просто поражает.
Колонисты кажутся совершенными. Их кожа различных оттенков – алебастровая, оливковая, смуглая, шоколадно-коричневая и всех, что между ними, – но они такие насыщенные, что будто светятся изнутри. Радужки их глаз блестят слишком неестественно, а на щеках виднеется перламутровый румянец. Кажется, будто они не обошли вниманием каждую мелочь и старательно подбирали свой образ: длину ресниц, макияж, яркость цвета волос, уникальность фасона сшитых по фигуре костюмов и платьев. Они даже двигаются как королевские особы – степенно, с властным видом.
Я вздрагиваю. По сравнению с ними люди выглядят как зомби. Колонисты, может, и злодеи, но их красота бесспорна.
Они завораживают и ужасают одновременно.
Я с трудом могу отвести от них взгляд.
Внезапно кто-то щиплет меня за руку. Я резко оборачиваюсь и вижу, как Шура кривит рот.
Я задерживаю нас.
Я перевожу взгляд на улицу, но смотрю не на запредельную красоту вокруг, а на булыжники. Только из-за этого начинаю прислушиваться к голосам поблизости.
– Ах, какая прелесть, – говорит Колонистка с яркими медными волосами, одетая в зеленое платье с заостренными плечами и прозрачными рукавами.
Я не вижу, на что она смотрит, но это привлекает внимание нескольких Колонистов.
– Ох, это божественно, – подтверждает одна из них.
– Какое мастерство, – говорит другая.
Человек за прилавком любезно улыбается им. Камень на его браслете сияет ярко-зеленым.
– Для меня честь услужить вам, – отвечает он.
И от звука его голоса к моему горлу подкатывает тошнота.
Его интонации напоминают мне…
Я прижимаю руку к запястью, где раньше были мои часы O-Tech. А в мыслях тут же вспыхивают глаза цвета оникса.
Хоть это и не укладывается в голове, я чувствую, что она здесь. Слушает происходящее.
Пальцы начинают дрожать, хотя я стараюсь быть спокойной. Может, мне и удалось разорвать нашу краткую ментальную связь, но Офелия все еще в Бесконечности. Сидит на троне в Столице и правит загробной жизнью, мстя людям за то, что мы заставляли ее делать при нашей жизни.
Она заманивает нас в компьютерный мир, как мы заманили ее в ловушку.
– Ох, оно идеально мне подойдет, – говорит женщина с медными волосами, делая шаг вперед, будто желает рассмотреть платье.
А затем ее одежда начала меняться. И выглядело это так, словно она поделилась на триллион крошечных пикселей, которые разделились и изменялись, двигаясь так быстро, что сливались в одно радужное пятно. Зеленый наряд сменился лазурным платьем с узорами из виноградных лоз, вьющихся по телу, подчеркивая ее бедра. И оно полностью повторяло то, которое висело за прилавком мужчины.
– Осталось только найти подходящее ожерелье, – объявила она своим спутницам.
А затем медленно зашагала по мощеной дорожке, даже не поблагодарив мужчину.
А он продолжал улыбаться с таким умиротворением на лице, словно его не волновало, что Колонистка скопировала его работу, не заплатив за это ни цента.
Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не огрызнуться. Так вот как они используют свою силу? Заставляют людей проводить рыночные дни, чтобы потешить себя причудливым шопингом?
Не понимаю я этого мира. Гил рассказывал о том, как с людей сдирают кожу и насаживают головы на пики. По его рассказам, Колонисты кровожадные и ужасные. Те, кого действительно стоит бояться. Но в герцогстве Победы все выглядело совершенно по-другому.