Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Печатница. Генеральский масштаб

Глава 1
Обрывки слов

– Ой, да уберите вы от меня эту гадость! – хрипло пробормотала я, пытаясь оттолкнуть от себя руку, которая настойчиво совала мне под нос нашатырь.

Никогда не понимала этой дурацкой привычки чуть что – сразу под нос эту вонь совать. И где только нашли? До медпункта, что ли, сбегать успели?

Эти все промелькнуло в голове за доли секунды, а потом мир взорвался многоголосым гомоном толпы, какой-то сюрреалистичной смесью запаха лошадиного пота и блинов и обжигающим морозным воздухом, врывающимся в легкие.

Твою ж дивизию… Что за?..

– Барышня! Варвара Федоровна! Голубушка, очнитесь!

Причитания и руки, которые трясли меня, как тряпичную куклу, заставили резко распахнуть глаза. Нет. Я не в типографии.

Я увидела небо. Совсем по-весеннему голубое, бесконечное небо с белыми пушистыми облаками на нем. И на его фоне – испуганное лицо женщины в сбившемся платке.

– Жива, милая моя, жива! – пробормотала она и снова попыталась сунуть мне под нос вонючую гадость.

Я перехватила ее руку. Пальцы не слушались, были чужими, тонкими, в какой-то дурацкой перчатке с обрезанными пальцам, но хватка вышла железной. Рефлекс.

– Убери, – прохрипела я. – Хватит.

Голос тоже был чужим – слабым, чересчур нежным даже сквозь сухой хрип. Я попыталась приподняться, только тело не слушалось. Все болело так, словно меня пропустили через фальцевальную машину. В глазах поплыли разноцветные круги, а уши заложило.

Фырканье коней и звон бубенцов доносились словно через слой ваты. Руки увязли в противном месиве из снега и грязи. К горлу подступила тошнота.

Что за чертовщина творится в моей голове и вокруг?

– А ну разойдись! – приказ прокатился по толпе так, что она тут же отхлынула.

Только женщина, что трясла меня, осталась рядом.

А голос-то низкий, бархатный, но с такими металлическими нотками, от которых по спине побежали мурашки не то страха, не то гнева. Ему бы аудиокниги озвучивать – век бы слушала.

Я подняла голову, чтобы увидеть его обладателя и, как это обычно бывает, разочароваться, что внешность не соответствует голосу, но… В этот раз все соответствовало.

Высокий, широкоплечий, затянутый в шинель с золотыми эполетами. Жесткая линия челюсти, раздраженно сжатые губы и глаза цвета горького шоколада с пронзительным холодным взглядом.

Я даже успела подумать, что он так и будет смотреть на меня. Но он с жестом плохо скрываемого раздражения поправил перчатку на правой руке, наклонился и, подхватив под локоть, рванул меня вверх с такой легкостью, будто я ничего не весила. Тут же отпустил, брезгливо отстраняясь от моих испачканных в снегу юбок.

В этом жесте не было ни грамма сочувствия – лишь холодная офицерская повинность.

– Ох, Варвара Федоровна, как же вы меня напугали! – снова запричитала женщина, отряхивая мою промокшую насквозь юбку. – Ох, батюшки, а бумаги-то! Все бумаги промокли!

Я оторвала взгляд от мрачных карих глаз и увидела россыпь из чуть желтоватых, уже пропитавшихся талой водой листов. В груди сжался тугой узел тревоги. Важно. Это было мне очень важно и очень срочно. А теперь будто бы все погибло.

Эти мысли подтолкнули меня кинуться собирать, но незнакомец своими словами заставил остановиться.

– Вам следовало бы смотреть под ноги, сударыня, а не бросаться под копыта моих лошадей, – произнес он. – Хотя что взять с очередной провинциальной дурочки, разомлевшей от ярмарочного веселья?

И столько в его голосе было снисходительного пренебрежения… Словно он разговаривал не с разумной женщиной, а с ребенком малым.

Всю жизнь этого не переносила. Всю жизнь я заставляла считаться со мной. И как с коллегой, и как со специалистом, и как с начальством.

– Знаете что… – я распрямилась и подняла подбородок, но все равно приходилось смотреть на него снизу вверх. – Если вы несетесь здесь галопом, то риск наехать на кого-то – это исключительно ваша недоработка планирования маршрута.

Генерал замер. Его брови – темные, разлетом – поползли вверх. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, словно заговорил его конь.

– Варвара Федоровна, да что же вы… – чуть слышно охнула рядом женщина, а потом загородила меня собой и поклонилась военному: – Простите барышню, ваша милость, она не в себе совсем, уж третий день мается…

Ноги дрожали, корсет – матерь божья, на мне корсет! – впивался в ребра, мешая дышать, но я отодвинула несчастную.

– Дуня, – имя всплыло в голове само собой, но я точно знала, что оно правильное. – Собери бумаги.

– Так ведь же…

– Все, собери. Посмотрю, что уцелело, – твердо приказала я.

В голове все еще крутилось: «Срочно. Важно. Иначе – беда».

Разберусь.

Военный смотрел на меня, я смотрела на него. Он не был красив слащавой красотой домашних мальчиков. Тут чувствовалась сталь и порода, от него исходила мужская сила хищника. Уверенность, которая не требовала подтверждения.

Он наклонился и поднял листок, что ближе всего лежал к его кожаному сапогу. Кажется, уголок его рта дернулся, когда он увидел то, что там было написано.

– Вы дерзки, – наконец произнес он. Голос стал тише, в нем прорезалась язвительная усмешка. – И, очевидно, не в себе. Идите домой, сударыня. Выпейте успокоительных капель да займитесь вышивкой… Расчеты – это не женское дело. Оставьте их тем, кто понимает в цифрах.

Он протянул мне листок, а сам развернулся на каблуках, резво запрыгнул в сани.

– Трогай! – рявкнул он кучеру, и толпа расступилась, давая им дорогу.

Сани рванули с места, взметнув фонтан снежной крошки, которая больно хлестнула меня по щеке. Сердце колотилось где-то в горле, пока я в бешенстве смотрела вслед наглецу.

Только когда сани скрылись за поворотом, я посмотрела на разбухший лист бумаги с расплывающимися буквами. И в голове щелкнуло.

Чужие воспоминания накатили лавиной, заставив меня схватиться за голову от мелькающих картинок.

– Идемте, Варвара Федоровна, – Дуня приобняла меня за плечи, словно пытаясь защитить от глаз толпы. – Идемте домой. Не стоило вам никуда выходить. С такими переживаниями-то… Идемте.

Ярмарочные гуляки, лотки с блинами и леденцами – все проплывало мимо, потому что я пыталась понять: кто я?

Долги. Отец, лежащий с перекошенным лицом. Типография, которую дядя Карл хочет переделать в кабак. Я – Варвара Лерхен. Нет, я – Марина, технический директор…

Черт! Две реальности столкнулись. Работа без выходных. Ответственный заказ, а потом… этот невыносимый нашатырный запах.

Дуня вела меня, поддерживая под локоть, и, слава Богу, молчала. Что я понимала: это примерно век девятнадцатый, родная Россия. Уж занесло, так занесло!

Мы свернули с шумной галдящей улицы на широкую, но более тихую, мощеную булыжником и покрытую коркой льда. Немецкая.

У дубовых ворот одного из двухэтажных домов Дуня остановилась и открыла передо мной калитку.

Было слишком тихо. Типография не работала. И мне, то есть Вареньке, это было непривычно до дрожи. Потому что означало, что все плохо.

– Осторожнее, барышня, ступенька скользкая.

Она впустила меня в переднюю, как маленькой помогла раздеться и переобуться.

– Папенька наверху, – тихо сказала Дуня, снимая с меня промокший платок. – Ваш дядюшка велел не беспокоить, сказал, доктор нужен, да платить нечем… Сказал, к вечеру за батюшкой послать. Исповедовать. Говорит, недолго ему…

– Замолчи! – резко оборвала ее я.

Дуня аж отшатнулась.

– Нечего его хоронить раньше времени, – твердо произнесла я. – Где это видано, чтобы на враче деньги экономить? Будет здоровье, будут новые заработки. Жив еще.

Руки дрожали, но не от холода – от внезапно нахлынувших эмоций. Взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета. «Ваш дядюшка велел…» Мой дядюшка слишком рано почувствовал власть.

В бумагах, зажатых в пальцах, были расчеты отца, какие-то инструкции к новому типографскому станку, который так и не успели запустить. А еще – прошение.

Варенька очень спешила попасть на прием к губернатору, пока дядя не сделал свой ход. А он уже собирался, она это точно знала.

Не вышло.

Я прошла через переднюю и толкнула дверь в отцовский кабинет. Здесь пахло старой бумагой и табаком. Знакомо.

Только теперь в нос ударил запах дорогого мужского одеколона, которым отчаянно пытались перебить кислый духан мужского пота.

На папином кресле, развалившись, сидел «дядюшка» Карл и лениво рассматривал бумаги. Его вытянутое лицо украшала самодовольная улыбка, а на длинном орлином носу в солнечных лучах, падающих через незашторенное окно, поблескивало пенсне.

Пальцы сжались, сминая и без того пострадавшие листы в моих руках. Уже тут, гад.

Он окинул меня взглядом, зацепившись за мокрое платье и листы в руках.

– Ах, Варварушка, голубушка! – слащаво произнес он. – Что же с вами произошло? Ай-яй-яй! А все почему? Потому что не по статусу юной девушке заниматься вот этими всеми скучными делами. И не по уму.

Еще один, который мерит соображалку по половому признаку. Впрочем, какие времена, такие и нравы.

– Давайте же не будем никого мучить – ни вас, ни меня, ни… батюшку вашего. Вот бумаги на опеку, – он придвинул ко мне несколько листов, лежащих на столе. – Просто дайте согласие – и будет вам счастье.

Визуализация героев

Дорогие читатели!

Спасибо, что вы со мной. Надеюсь, это путешествие будет вам так же интересно, как и мне (кто бы мог подумать, что это так увлекательно – смотреть, как набирают шрифты и печатают вручную или на цилиндровых машинах⁈)

Какие-то интересные моменты, раскопанные в ходе подготовки истории (а приходится ковыряться достаточно много – и в обычаях, и в планировках городов, и в каких-то других моментах), а также референсные здания или людей я буду выкладывать в своем телеграм-канале Адриана Дари|Будни на писательской даче

А пока хочу познакомить вас с героями.

Марина, а ныне Варвара Федоровна (фон) Лерхен

1) В прошлой жизни ее за глаза называли «Типографским инквизитором»

2) Обожает запах типографской краски и (унаследовано от восприятия Вари) лавандового масла

3) Удивительно, но ей нравится корсет

Николай Алексеевич Вранов

1) Для него существует либо «выполнено», либо «провалено». Среднего не дано

2) Даже в лютый мороз Вранов умывается исключительно ледяной водой.

3) Носит в кармане пуговицу с шинели денщика, который спас ему жизнь. Ценой собственной

Глава 2
Жесткий контраст

Как у него все просто. «Подпиши – и будет счастье». Лжец.

Я не сомневалась, что устроить папенькину смерть ему после этого было бы легче легкого. А что ждало бы саму Вареньку? Улица? Какой-нибудь дом призрения? Или, может, Карл и из этого постарался бы получить выгоду: продать замуж кому-нибудь по сговору – и все. А ведь выставил бы как это как «заботу о будущем племянницы».

Тьфу.

Я точно не знала ответы на эти вопросы – не настолько хорошо я учила историю (а, оказывается, зря!). Но сдаваться? Подписывать все, что мне подсовывают – ну и не настолько я дурочка.

К тому же в памяти очень вовремя всплыл один случайно подслушанный разговор отца и Карла.

– Карл, типография – это не просто станки! Это обязательства! Это творчество! Это… будущее, в конце концов, – возмущенно убеждал Фридрих, отец Вареньки, своего брата. – А ты – кабак! Да как у тебя только язык поворачивается такое говорить про дело нашего отца?

– Брось! Ты посмотри, до чего тебя довело это дело, – возражал Карл. – И выгоды? Пшик! Кому нужно твое будущее в нищете? Ты можешь даже ничего не делать. Просто подпиши доверенность. Я всё устрою. Моя идея принесет нам состояние, а этот металлический лом…

Я даже от одного воспоминания чуть не захлебнулась возмущением. Станки Кенига – чуть ли не самое уникальное изобретение со времен самого Гутенберга. А Карл говорил про металлолом! Хотя тоже наверняка лукавил – станки можно было бы продать по хорошей цене.

А ведь тогда папенька поступил мудрее – он оформил генеральную доверенность на ведение дел типографии на Варвару. До которой руки свои загребущие дядя дотянуть не может – она в сейфе английского изготовления, а ключик – у меня на шее. Умно, Варвара Федоровна.

– Варвара, – нетерпеливо окликнул меня гад, когда понял, что я не собираюсь, восхваляя его, ставить свою подпись. – Чего ждешь?

– Я не подпишу, – твердо ответила я.

На продолговатое, противно оплывшее лицо Карла наползла тень.

– Подпишешь, – прошипел он, поднимаясь и опираясь руками на столешницу. – Посмотри на кого ты похожа! Простая девка, а не баронесса. И ты хочешь управлять делом?

– Да, – даже не моргнув глазом сказала я. – И я буду это делать. По генеральной доверенности от моего отца, хозяина типографии.

– Твой отец недееспособен, а ты – баба, да еще и несовершеннолетняя! А доверенность его теперь – филькина грамота, – начал выходить из себя Карл, отчего у него сильнее стал проскальзывать немецкий акцент. – Любой суд признает, что он был не в себе, когда давал власть девчонке. Я здесь хозяин! Я уже говорил с полицмейстером.

– Угрожаете, дядюшка? – мысленно досчитав до десяти, спросила я. – Доверенность заверена у нотариуса, который будет свидетельствовать вменяемость отца на тот момент. Это было до болезни. Дату не перепишешь. Суды могут длиться месяцами. А если начнете оспаривать – я потребую аудита всех ваших счетов за последние три года. Для подтверждения вашей благонадежности.

Конечно, я блефовала. Ткнула пальцем в небо.

Но иногда самое главное говорить уверенно, а такие, как этот Карл, которому наверняка было что скрывать, додумывают за тебя. И это прекрасно.

– Ну смотри, племянница. Когда придут кредиторы, я посмотрю, как ты будешь платить им своими красивыми глазками, – прошипел дядюшка, обошел стол и опустил свой длинный узловатый палец на документы, что подпихивал мне. – И это будет твоим единственным шансом.

– Будет день – будет пища, – не сводя взгляда с дяди, произнесла я. – Вы что-то хотели еще?

Пенсне чуть не свалилось с его носа, когда Карл мотнул головой. Дверь захлопнулась. А мне оставалось только с облегчением вздохнуть.

Первый раунд за мной. Хотя нет, вероятнее всего, это была только разминка.

Я нащупала рукой ключ. Варенька не доставала доверенность, даже не смотрела на нее. У девушки была копия, простая, без печатей, которая вместе с остальными побывала в снежной каше. Саму доверенность Варя не решилась нести к губернатору, решив доставать ее только в самом крайнем случае.

И правильно сделала, тут я ей была благодарна, иначе мне пришлось бы с ней попрощаться.

Подошла к окну – оно выходило как раз на улицу. Карл даже толком не застегнулся, просто накинул свое пальто и выскочил на крыльцо. Он раздраженно огляделся, перепрыгнул через две ступеньки и поймал пролетку.

Я заябко поежилась. В доме топили плохо – экономили дрова, а платье, на котором снег окончательно растаял, впитался и просочился к нижним юбкам, облепляло ноги. И это точно не согревало.

Надо было идти наверх, переодеваться. Да только проходить пришлось бы мимо лежачего отца. И я все еще искала в себе силы на это. В груди болезненно сжимался ком, мешая дышать. Это было хуже, чем разговаривать с Карлом. Мне нужно было встретиться с моими собственными кошмарами.

Поэтому задержалась у окна, глядя на веселье гуляющих. Попыталась отвлечься.

Стекло было неравномерным, с пузырьками и утолщениями. В воспоминаниях Варвары яркими пятнами были моменты, когда лучи солнца, распадаясь на этих дефектах, рисовали разноцветные круги на ковре в кабинете отца. Улыбка сама появилась на моих губах, а потом тут же пропала.

Варенька очень любила отца, поэтому непрестанно молилась за его здоровье. Только вот одними молитвами после инсульта не поможешь.

Я подошла к столу, чтобы смять и вышвырнуть в мусорную корзину и хоть так выместить свою злость на Карла. Но взгляд, скользнув по идеальному, немецкому порядку отца, зацепился за наскоро сверстанный лист и приколотую к нему записку.

Пробежавшись глазами по тексту, я не поняла, радоваться мне или плакать. У типографии был заказ.

2.1

Как у него все просто. «Подпиши – и будет счастье». Лжец.

Я не сомневалась, что устроить папенькину смерть ему после этого было бы легче легкого. А что ждало бы саму Вареньку? Улица? Какой-нибудь дом призрения? Или, может, Карл и из этого постарался бы получить выгоду: продать замуж кому-нибудь по сговору – и все. А ведь выставил бы это как «заботу о будущем племянницы».

Тьфу!

Я точно не знала ответы на эти вопросы – не настолько хорошо я учила историю, а, оказывается, зря! Но сдаваться? Подписывать все, что мне подсовывают – ну и не настолько я дурочка.

К тому же в памяти очень вовремя всплыл один случайно подслушанный разговор отца и дяди.

– Карл, типография – это не просто станки! Это обязательства! Это творчество! Это… будущее, в конце концов! – возмущенно убеждал Фридрих, отец Вареньки, своего брата. – А ты – «кабак»! Да как у тебя только язык поворачивается такое говорить про дело нашего отца?

– Брось! Ты посмотри, до чего тебя довело это дело, – возражал Карл. – И выгоды? Пшик! Кому нужно твое будущее в нищете? Ты можешь даже ничего не делать. Просто подпиши доверенность. Я все устрою. Моя идея принесет нам состояние, а этот металлический лом…

Я даже от одного воспоминания чуть не захлебнулась возмущением. Станки Кенига – чуть ли не самое уникальное изобретение со времен самого Гутенберга. А Карл говорил про металлолом! Хотя тоже наверняка лукавил – станки можно было бы продать по хорошей цене.

А ведь тогда папенька поступил мудрее – он оформил генеральную доверенность на ведение дел типографии на Варвару. До которой руки свои загребущие дядя дотянуть не может – она в сейфе английского изготовления, а ключик – у меня на шее. Умно, Варвара Федоровна.

– Варвара, – нетерпеливо окликнул меня гад, когда понял, что я не собираюсь, восхваляя его, ставить свою подпись. – Чего ждешь?

– Я не подпишу, – твердо ответила я.

На продолговатое, противно оплывшее лицо Карла наползла тень.

– Подпишешь, – прошипел он, поднимаясь и опираясь руками на столешницу. – Посмотри, на кого ты похожа! Простая девка, а не баронесса. И ты хочешь управлять делом?

– Да, – даже не моргнув глазом сказала я. – И я буду это делать. По генеральной доверенности от моего отца, хозяина типографии.

– Твой отец недееспособен, а ты – баба, да еще и несовершеннолетняя! А доверенность его теперь – филькина грамота, – начал выходить из себя Карл, от чего у него сильнее стал проскальзывать немецкий акцент. – Любой суд признает, что он был не в себе, когда давал власть девчонке. Я здесь хозяин! Я уже говорил с полицмейстером.

– Угрожаете, дядюшка? – мысленно досчитав до десяти, спросила я. – Доверенность заверена у нотариуса, который будет свидетельствовать вменяемость отца на тот момент. Это было до болезни. Дату не перепишешь. Суды могут длиться месяцами. А если начнете оспаривать – я потребую аудита всех ваших счетов за последние три года. Для подтверждения вашей благонадежности.

Конечно, я блефовала. Ткнула пальцем в небо.

Но иногда самое главное говорить уверенно, а такие, как этот Карл, которому наверняка было что скрывать, додумывают за тебя. И это прекрасно.

– Ну смотри, племянница! Когда придут кредиторы, я погляжу, как ты будешь платить им своими красивыми глазками, – прошипел дядюшка, обошел стол и опустил свой длинный узловатый палец на документы, что подпихивал мне. – И это будет твоим единственным шансом.

– Будет день – будет пища, – не сводя взгляда с дяди, произнесла я. – Вы что-то хотели еще?

Пенсне чуть не свалилось с его носа, когда Карл мотнул головой. Дверь захлопнулась. А мне оставалось только с облегчением вздохнуть.

Первый раунд за мной. Хотя нет, вероятнее всего, это была только разминка.

Я нащупала рукой ключ. Варенька не доставала доверенность, даже не смотрела на нее. У девушки была копия, простая, без печатей, которая вместе с остальными побывала в снежной каше. Саму доверенность Варя не решилась нести к губернатору, решив доставать ее только в самом крайнем случае.

И правильно сделала, тут я ей была благодарна, иначе мне пришлось бы попрощаться с важным документом.

Подошла к окну – оно выходило как раз на улицу. Карл даже толком не застегнулся, просто накинул свое пальто и выскочил на крыльцо. Он раздраженно огляделся, перепрыгнул через две ступеньки и поймал пролетку.

Я зябко поежилась. В доме топили плохо – экономили дрова, а платье, на котором снег окончательно растаял, впитался и просочился к нижним юбкам, облепляло ноги. И это точно не согревало.

Надо было идти наверх, переодеваться. Да только проходить пришлось бы мимо лежачего отца. И я все еще искала в себе силы на это. В груди болезненно сжимался ком, мешая дышать. Это было хуже, чем разговаривать с Карлом. Мне нужно было встретиться с моими собственными кошмарами.

Поэтому задержалась у окна, глядя на веселье гуляющих. Попыталась отвлечься.

Стекло было неравномерным, с пузырьками и утолщениями. В воспоминаниях Варвары яркими пятнами были моменты, когда лучи солнца, распадаясь на этих дефектах, рисовали разноцветные круги на ковре в кабинете отца. Улыбка сама появилась на моих губах, а потом тут же пропала.

Варенька очень любила отца, поэтому непрестанно молилась о его здоровье. Только вот одними молитвами после инсульта не поможешь.

Я подошла к столу, чтобы смять и вышвырнуть в мусорную корзину и хоть так выместить свою злость на Карла. Но взгляд, скользнув по идеальному, немецкому порядку отца, зацепился за наскоро сверстанный лист и приколотую к нему записку.

Пробежавшись глазами по тексту, я не поняла, радоваться мне или плакать. У типографии был заказ.