Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

12.1

Карл забавно крякнул, резко вскочил с места. Стул скрежетнул ножками по полу, звякнула чашка о блюдце.

В столовую, принеся с собой аромат тонкого парфюма, шагнула губернаторша. Морозный румянец на ее бледной коже подчеркивал молодость, однако взгляд… Именно он создавал какую-то изюминку.

Звонко щелкнув, пенсне Карла сорвалось с длинного орлиного носа и повисло на черном шелковом шнурке, раскачиваясь, как маятник. Я, конечно, тоже встала и опустилась в приветственном реверансе.

– Доброго дня вам, Анна Викторовна, – произнесла я. – Позвольте предложить вам чаю с мороза?

– Анна Викторовна! Ваше превосходительство, – Карл, отмерев и вернув себе нормальное лицо, согнулся в подобострастном поклоне, суетливо водружая пенсне обратно на нос. – Какая честь для нашего скорбного дома.

Губернаторша не сдвинулась с места. Ее взгляд оценивающе скользнул по Карлу.

– Барон Лерхен, если не ошибаюсь? – произнесла она ровным голосом. – Насколько мне известно, это дом Федора Ивановича Лерхена и его дочери.

– Разумеется, ваше превосходительство, – ответил Карл, не скрывая тяжелого вздоха. – Я лишь заехал проведать мою бедную, оставшуюся без должной опоры племянницу. Я считаю себя обязанным взять на себя бремя забот об этой хрупкой…

Надо же быть таким убежденным в своей правоте!

– Варвара Федоровна вовсе не производит впечатления особы, сломленной бременем, – возразила губернаторша.

– Видите ли, ваше превосходительство, – Карл развел руками с горькой усмешкой. – Вы – истинный пример благополучия: замужем, в заботе и уважении. А Варвара? Вокруг нее краска, мужики, векселя… Разве об этом должна думать юная девица? Я пытаюсь оградить ее от этого падения, взять дела в свои руки, чтобы спасти хотя бы толику ее репутации. А она совершенно не хочет проявить благоразумие…

Каков мерзавец. Выворачивает все так, будто я с ума сошла, а он – святой спаситель.

Анна Викторовна выслушала его, не перебивая. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Репутация Варвары Федоровны вне опасности, уверяю вас, – ровно ответила она. – Вчера на балу мы с ней имели весьма содержательную беседу. И мне бы сейчас очень хотелось ее продолжить. Наедине.

Это был даже не намек. Она практически прямым текстом выпроваживала моего «любимого» дядюшку.

Скулы Карла едва заметно напряглись. Он понял, что его красноречие разбилось о прагматизм губернаторши.

– Воля ваша, – он сухо поклонился Анне Викторовне, а затем повернулся ко мне. – Я оставлю тебя, Варвара. Но подумай о моих словах. Взрослые и опытные мужчины не всегда будут рядом, чтобы уберечь тебя от последствий твоих ошибок.

Я поклонилась, еле сдерживая желание бросить Карлу вслед «скатертью дорожка». Ну и плюнуть для полного удовлетворения. Но я же приличная баронесса.

Он вышел, чеканя шаг. Но я каждой клеточкой тела ощущала, что разговор не то что не окончен, в следующий раз он понравится мне еще меньше.

Когда за Карлом закрылась входная дверь, я еще раз поклонилась губернаторше.

– Анна Викторовна, позвольте еще раз поприветствовать вас и пригласить к столу, – искренне произнесла я, чувствуя, как от корсета снова начинает кружиться голова.

Перенапряглась я в последние дни. Организм напоминает мне, что не просто так Варенька тогда в обморок шлепнулась перед генеральским экипажем. И не обморок это был вовсе.

– С вами все в порядке, Варвара Федоровна? – губернаторша сделала несколько торопливых шагов ко мне, но я натянула улыбку и выпрямилась.

– Спасибо, Анна Викторовна, все хорошо.

Губернаторша села за стол и дождалась, пока я налью ей чай.

– Я сочла своим долгом заехать лично, дабы осведомиться о состоянии вашего батюшки, – она как-то совсем по-домашнему обхватила горячую чашку тонкими белыми пальцами. – Не проводите ли меня после чая?

– Сочту за честь, – я присела напротив и отпила из своей чашки.

Мы перекинулись еще парой ничего не значащих фраз, а потом поднялись на второй этаж. В комнате Фридриха было светло, форточка, как я и наказывала, была приоткрыта, а отец укрыт, чтобы не замерзнуть.

Марфа, увидев гостью отвесила поясной поклон и поспешила отойти в самый угол.

Отец не спал. Услышав шаги, он перевел взгляд на дверь, а потом, словно испугавшись, широко распахнул глаза и что-то невнятно произнес. Узнал. Отреагировал, и для меня это было хорошим знаком.

Анна Викторовна подошла к кровати. В ее движениях не было брезгливости или жеманного испуга светской дамы перед видом тяжелой болезни. Она внимательно посмотрела в лицо Фридриха, затем мягко, но уверенно коснулась его неподвижной левой руки.

– Федор Иванович, – произнесла она негромко, но четко, глядя ему прямо в глаза. – О вашей типографии много говорят. Вам непременно нужно поправляться, чтобы увидеть, какую блестящую дочь вы воспитали.

Правый уголок губ отца слабо дернулся. Он понимал.

Анна Викторовна выпрямилась и повернулась ко мне. На лице читалось одобрение.

– Вы делаете все верно, Варвара Федоровна. Воздух чист, постель сухая. Но при таких ударах главная опасность кроется не в самой болезни, а в неподвижности, – она понизила голос, чтобы не тревожить больного, и отвела меня к окну. – Помните же, да? Федора Ивановича нужно потихоньку сажать.

– Конечно, Анна Викторовна, – я нервно перебираю в руках платок. – И Марфе уже тоже дала указания.

– А еще загущайте все питье. Варите густые кисели, добавляйте крахмал в бульоны. Жидкость должна стекать медленно, как жидкий мед. Тогда он успеет сглотнуть, а пока что ему очень тяжело, – продолжила губернаторша.

– Я… я поняла, – медленно проговорила я, во все глаза глядя на эту поразительную женщину.

Она снова посмотрела на Фридриха:

– Федор Иванович, – произнесла она. – На следующем балу мне непременно хотелось бы видеть вас. И простите меня, Христа ради.

Отец медленно кивнул и попытался выговорить «прости», но вышло не очень.

Губернаторша поклонилась и вышла из комнаты. Я последовала за ней.

– Под руку, я видела, вы подложили валик, молодец, – продолжила она, проходя сквозь череду дверей. – Еще под ногу упор сделайте. С той же целью.

Она остановилась в гостиной с роялем и посмотрела в окно.

– И… Найдите полую трубочку. Пусть Федор Иванович дует через нее в воду, пускает пузыри. Десять раз подряд, трижды в день. Ему придется делать усилие на выдохе, и это заставит легкие раскрываться.

По телу пробежали мурашки. Это не было похоже на слова молодой дворянки.

– Это… поразительный метод. Где вы об этом узнали? – осторожно забрасывая удочку, спросила я.

Анна Викторовна повернулась ко мне, чуть подняв бровь. Ее лицо озарилось улыбкой.

– О, знаете, моя покойная бабушка была удивительно мудрой женщиной, – она пожала плечами.

Мы смотрели друг на друга. Я – с плохо скрываемым удивлением, она – с идеальной светской полуулыбкой, за которой было очень сложно что-то прочесть.

– Ваша бабушка опередила свое время, Анна Викторовна. Я буду в точности следовать ее заветам, – с искренним уважением произнесла я.

– Вот и славно.

Я проводила губернаторшу до передней. Дуня помогла ей одеться и уже перед самым выходом Анна Викторовна сказала:

– А что до вашего дядюшки… Мужчины часто путают женскую деликатность со слабостью. Если Карл Иванович вздумает поспешить с делом об опеке, дайте мне знать.

– Я безмерно вам благодарна, – я присела в реверансе.

Проводив губернаторшу до самого крыльца, я еще какое-то время смотрела вслед ее саням. Свежий морозный воздух в лицо прояснил мысли и напомнил, что мне неплохо бы вернуться к делам, а то там и вечерня уже на носу.

– Дуня! – крикнула я, сбрасывая шаль. – Скажи Феньке, чтобы наварила густого овсяного киселя! И найди мне чистую камышовую соломинку.

А затем, подхватив юбки, я решительным шагом направилась во двор, к пристройке.

12.2

Без дела никто не сидел. Хотя тут впору посмеяться над самой собой: как будто у меня огромный штат сотрудников. Их всего-то двое. Ладно, трое, если считать Петьку, который сейчас, похоже, куда-то убежал.

Матвей сосредоточенно стоял у наборной кассы. Его пальцы с поразительной скоростью мелькали над ячейками, выхватывая литеры. Наборщик бросал опытный взгляд на литеру, а потом отправлял обратно в ячейку или вкладывал их в верстатку.

Степан мешал краску, отчего в воздухе пахло олифой так крепко, что хотелось проветрить. Но не стоило.

– Как идут дела? – спросила я, подходя ближе к Матвею и заглядывая в его работу.

Наборщик тяжело вздохнул и покачал головой.

– Все так, барышня, да не так. Почти закончил первую форму, Варвара Федоровна. Да только линеек длинных не хватает, – он провел пальцем по уже набранной таблице. – Приходится, как вы и велели, из коротких кусков собирать. Да не нравится мне. Не будет проку от этого, уж поверьте моему опыту.

Я нахмурилась, вглядываясь в металлический прямоугольник формы. Не могла я с ним не согласиться: чем больше деталей, тем меньше надежность и четкость линий.

– Степан! – окликнула я печатника. – Что у нас с краской?

– Замешана, барышня! Бумага тоже ждет, – донесся до меня голос мастера.

– Матвей, заканчивай и крепи на талер, надо посмотреть, как в работе будет, – распорядилась я, уже примерно представляя, что получу на выходе.

Но это были только видимые проблемы. Помимо них наверняка найдутся и другие.

В этот момент дверь скрипнула, и в помещение ввалился Петька. За ним, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, шли двое парнишек, которые помогали нам на ярмарке. Я удивленно глянула на них, потом на Петьку.

– Варвара Федоровна! – начал он, шмыгнув носом. – Они попросились к нам! Сказали, работать хотят.

Мальчишки испуганно стянули шапки, глядя на меня во все глаза. Я устало потерла переносицу. Нам нужны были и лишние руки, и лишние ноги. Да и недорого бы они обошлись. Только вот… работать надо будет четко и быстро. А ну как наведут тут еще беспорядок или мешаться под ногами будут?

К тому же своим я доверяю – не будут они лишний раз болтать, что баронесса сама руки марать не стесняется. А вот новые? Подумаю об этом позже.

– Молодец, что привел, – задумчиво произнесла я. – Но на сегодня работы нет. Приходите завтра к семи утра. Разберемся, чем вас занять. А ты, Петька, дуй к Дуньке, спроси, чем помочь. Она с утра все хлопочет.

Мальчишки поклонились и пулей вылетели на улицу. Петька чуть задержался, тоже отвесил поклон – да только его и видели.

– Ох, непоседа, – покачал головой Матвей. – Но шустрый. Коли грамоту выучит, на наборщика я его обучу.

– Значит, придумаю, что с его грамотой делать, – ответила я, мысленно отмечая в своем деловом расписании еще одно дело. – В крайнем случае сама учить буду.

– Да барышня… Что вы, – нахмурился наборщик.

– Дело полезное, важное, – я остановила рукой его возражения. – Но сейчас не об этом. Давайте пробовать.

Они со Степаном перенесли металлическую раму на талер. Степан нанес краску, аккуратно уложил лист влажной бумаги, прижал и с силой потянул на себя рычаг, загоняя форму под плиту.

Я даже задержала дыхание.

Мы склонились над оттиском. Твою ж дивизию…

Как я и предполагала, вместо четкой сплошной линии, шла кусочечная. Элементы линеек, которыми Матвей попытался заменить длинные, не стыковались плотно. В зазоры набилась краска, оставив на бумаге неаккуратные кляксы. Местами детали «гуляли».

– Не держится набор, – прокомментировал первую попытку Матвей.

– Давай пробовать сильнее затянуть, – предложила я.

Матвей пожал плечами, чуть подтянул, вернул набор на место, уже там сильнее зафиксировал, и мы повторили те же действия. Стало лучше, но ненамного.

И это был ручной станок, который давит плоскостью и никуда не ездит, не подвергается вибрации – то есть находится в курортных условиях. Но если набор уже здесь привередничает, то в Кениге маленькие детали могут вообще вылететь.

Тогда в лучшем случае просто порвется бумага. В худшем – испортится валик. И нового мы тут быстро не найдем.

– Надо думать, что делать, – глухо произнесла я. – Тираж мы так не напечатаем.

Повисла тяжелая тишина. Степан виновато тер руки ветошью, Матвей хмуро разглядывал свои сапоги.

– Ладно, – я выдохнула, принимая решение. – Сворачиваемся на сегодня. Праздник к тому же. Размывайте форму. Отдыхайте до завтра. Простите меня, Христа ради, если чем обидела.

Я легонько поклонилась своим верным работникам, а они отвесили мне ответный поклон и в унисон пробормотали:

– Бог простит, и я прощаю, – и тоже попросили прощения.

Кусая губы от иннервирующих меня размышлений, я побрела в дом. Где в этом уездном городишке срочно раздобыть типографский материал? Пойти к конкурентам? Сдается мне, что если они уже отказали генералу, то у них, как и у меня, нет линеек. Все же нечасто мы печатаем такие вещи.

А если и есть… Просто так они мне не дадут, а предложить мне пока нечего.

Дуня уже сама была готова и ждала меня с новым платьем.

– Варвара Федоровна, как же так? Опоздаем же, – она начала суетиться вокруг меня.

Я стянула утреннее платье и согласилась собираться куда-то только при условии ослабления корсета. Он мне по-прежнему нравился, но когда тело и так требует отдыха, лишние нагрузки ему ни к чему.

В этот раз платье было темное, строгое, прическа – уложенная вокруг головы коса – скромной. К нему прилагался темно-синий шелковый платок и перчатки. Неброско и сдержанно, как и положено по случаю.

Мы наняли сани, чтобы доехать до кафедрального собора, где сегодня должен был вести службу отец Павел. Варя любила более скромные церквушки, коих по городу было немало. Но отец всегда настаивал, что по случаю праздничных богослужений нужно ездить в главный храм.

Не доехав около квартала сани встали. Вот уж не подумала, что в середине девятнадцатого века пробок не намного меньше, чем в двадцать первом. Я настояла на том, чтобы дальше дойти пешком – опыт подсказывал, что сейчас это просто быстрее.

Колокольный звон, слышимый чуть ли не с окраины, прекратился. Точно Дуня была права – опоздали. Но таких как мы было довольно много, поэтому я не обращала внимания на бубнеж кормилицы, пока мы пробирались ко входу.

Зато у меня было время оглядеться. Даже несмотря на то, что в памяти Вареньки этот храм был, я все равно не смогла не удивиться его величию. Огромный купол, высоченные колонны, уходящие, казалось, под самое небо.

Мы перекрестились, поклонились, и людской поток внес нас внутрь. Мы всего лишь перешли за порог, а почудилось, что оказались в другом мире.

Меня окутали ароматы ладана и воска. Позолота на огромном резном иконостасе и потолке мягко рассеивала свет сотен свечей. А голоса поющих на клиросе и отца Павла, читающего молитву, уносились под самый купол, высоко-высоко, заставляя что-то в груди трепетать и замирать в такт мелодии.

Народа было много. Дворяне, купцы, мещане стояли плечом к плечу. Приходилось протискиваться, но Дуня не позволила остановиться при входе. Где-то рядом тихо шептали молитвы, кто-то крестился не в такт, кто-то стоял неподвижно, словно каменный.

Я не понимала слов, которые произносил батюшка, просто повторяла за всеми. Но уже это позволяло себя чувствовать частью чего-то огромного и единого.

В один момент по храму началось движение. Люди поворачивались друг к другу, кланялись – иногда едва заметно, иногда почти до земли – и просили друг у друга прощения. Раз за разом.

Когда все это закончилось, я склонила голову и прикрыла глаза, заглядывая в глубь себя.

«Прости меня, Христа ради», – произнесла я мысленно.

Но теперь я обращалась не к тем, кто стоял рядом. Я обращалась к той, настоящей Варе. К молодой девчонке, чье место я заняла по какой-то нелепой ошибке мироздания.

«Прости, что я в твоем теле. Прости, что не знаю, как вернуть все назад. Я постараюсь позаботиться о твоем отце и доме. Сохранить все это, если тебе еще доведется вернуться».

Я чувствовала, как щиплет глаза, как становится труднее дышать. Но я искренне была уверена, что я приложу все усилия, чтобы выполнить это обещание.

Служба закончилась. Отец Павел читал нам наставления, народ начал потихоньку расходиться. Я скользнула взглядом по толпе и замерла: недалеко от правого клироса стоял Строганов, время от времени бросавший взгляд в нашу сторону. А рядом с ним возвышалась знакомая фигура с идеальной военной выправкой. Генерал.

Я не смогла отказать себе в том, чтобы рассмотреть его. Он стоял неподвижно, опустив руки вдоль тела. Строгий профиль, волевой подбородок. Серьезность и сосредоточенность во взгляде.

И откуда в нем столько предубеждения по поводу девиц? Вроде сам молод, и уже генерал?

Невольно мысли свернули на тему пари и типографии. И того, что я пока не продвинулась. Перед глазами стоял кривой оттиск.

Линейки. Мне нужны длинные линейки, иначе весь тираж пойдет прахом, а вместе с ним и… стоп. Я все найду, решу проблему.

Люди потянулись к батюшке. А я поняла, что мне снова становится душно.

– Идемте домой, Варвара Федоровна, – пробормотала Дуня. – Отдохнуть бы вам надо. А то не ровен час сляжете…

Тут я была с ней согласна. Я не бессмертный пони и от работы могла сдохнуть. Как это уже со мной и случилось. Поэтому я позволила себя увести.

Я старалась затеряться в толпе – мне меньше всего хотелось светских бесед. И мне нужно было срочно придумать, что делать с чертовыми линейками.

Мы уже почти спустились по широким каменным ступеням крыльца и остановились, высматривая в веренице экипажей свои сани, когда позади раздался знакомый, голос генерала:

– Варвара Федоровна.

Я обернулась. Он стоял на ступеньку выше, возвышаясь надо мной. Ветер шевелил мех на воротнике его шинели. В глазах цвета горячего шоколада отражался свет фонарей.

– Ваше превосходительство, – я сделала легкий реверанс.

Генерал сделал шаг вниз, поравнявшись со мной. Теперь он стоял так близко, что я почувствовала легкий запах хорошего парфюма с острыми нотками и кожи.

– Честно сказать, я был удивлен, когда Градский вернулся с описью, – он выдержал паузу, не сводя с меня глаз, и добавил с легким прищуром: – Как движется дело? Уверяю вас, я не стану настаивать, если обстоятельства окажутся сильнее вас, и придется закончить наше пари досрочно.

Глава 13
Ответственный оттиск

Я не сразу поняла, о чем он: мысли были далеко отсюда – в моей типографии, над набором, в котором мне нужно было придумать, как соединить линейки.

А потом до меня дошло:он снова намекает на то, что он «благородно» готов отказаться от пари. Даже несмотря на то, что я вскрыла документы. В честь праздника, не иначе. Его оправдывало в моих глазах только то, что говорил он без издевки и преждевременного торжества. Хотя все равно это бесило.

– Я очень рада, ваше превосходительство, – начала я, – что вы настолько верите в мои силы. Но так быстро не способна справиться с задачей даже я.

Теперь пришло время удивляться генералу.

– Ваше упорство уже начинает меня восхищать, – произнес Вранов. – Но время не замедляется, а станки не начинают работать быстрее только из-за него. Вы слишком много поставили на кон.

– А вы беспокоитесь о том, что вы останетесь без ведомостей, или… о том, что будет со мной, если я проиграю пари? – выпалила я быстрее, чем сообразила, что стоит попридержать язык.

Я за собой уже не первый раз заметила, что именно с Врановым мне невообразимо сложно держать язык за зубами и думать о должных приличиях. При каких обстоятельствах бы мы не сталкивались. И это плохо – значит, он по какой-то причине выводит меня из равновесия. А мне нужна светлая голова.

Уголок губ генерала дрогнул, он поправил правую перчатку и чуть склонил голову.

Расстояние между нами было на границе допустимого, еще немного – и стало бы совсем неприличным. Но ни один из нас не сделал шага назад.

– Конечно, я беспокоюсь о своем заказе, – сказал генерал. – Не смею больше задерживать. Завтра я пришлю Градского проверить, как идут ваши дела.

Он сделал выверенный поклон с вежливой улыбкой и спустился по ступенькам к подъехавшему экипажу.

– С дьяволом вы шутите, – пробормотала Дуня и перекрестилась. – Не нравится мне этот генерал. Смотрит он так…

– Перестань, – отмахнулась я. – Не приплетай нечистого туда, где люди сами себе проблемы наживать умеют.

Как я. Ну или другие прекрасно им их устраивают. Но вслух я это добавлять не стала.

Мы залезли в наши сани и неторопливо поехали к дому. Тихо звенели бубенцы, отстукивали мерный ритм копыта, скрипели полозья по подмерзшему снегу. Темнело.

Дуня ехала молча, да и мне говорить было особо нечего: все мысли только и крутились на том, как решить ребус с набором. Интуиция просто кричала о том, что выход должен быть, просто я его не вижу.

Сани остановились прямо перед нашим крыльцом. Дуня вышла первой, помогла вылезти мне и пошла расплачиваться с извозчиком. Я задержалась, дожидаясь ее.

На крыльцо выскочил Петька с лампой в руке – уже совсем стемнело. Свет выхватил ступеньки и спешащую к нас кормилицу.

– Варвара Федоровна, идемте ж домой, а то совсем замерзнете, застудитесь, – она потянула меня внутрь.

Ни отдохнуть, ни выдохнуть я бы сейчас все равно не смогла: все тело было напряжено, а мозг лихорадочно пытался найти решение. Никогда не любила логические задачки – они требовали слишком широкого взгляда на проблему. У меня его не было, я всегда упираясь во что-то одно. Всегда смотрела в ответы.

Только вот сейчас ответов у меня не было, и хоть ты тресни, нужно было расколоть этот орешек самостоятельно.

Я даже переодеваться не стала, только сменила верхнюю одежду, да пошла вместе с Петькой в типографию. Пока он занимался печью, я начала перебирать наборы и выдвигать ящики.

Сама не знала, что искала. Вчерашний день, наверное.

Лампа коптила, давая желтый, неровный свет. В тени углы казались еще глубже, чем обычно. А вот я, наверное, сейчас с улицы как на ладони. Непорядок – кто заглянет, точно скажет, что Лерхен с ума сошла.

– Закрой окна испорченными листами, – велела я мальчугану. – А потом можешь быть свободен.

Петька кивнул и побежал к высокой стопе отработанной бумаги, которая, однако, сейчас была так же важна, как и новая. Потому что я собиралась экспериментировать до тех пор, пока я не найду, чем заменить недостающие линейки.

Я провела пальцем по длинной линии в наборе. Мы с Матвеем пошли по самому простому пути, использовав короткие линейки. Но результат показал, что с нахрапа это не взять. И не просто так типографии не горели желанием брать заказ.

Это не ярмарочные листы, которые не страшно запороть, и в которых можно позволить себе вольность. Это военный заказ. Накосячишь – и есть вероятность попрощаться не только с типографией, но и со свободой.

Впрочем, у меня двойная ставка, даже если посмотреть с этой точки зрения, так что, Варенька, за работу. И Марина тоже.

Я вынула один участок коротких линеек, переложила их заново, стараясь добиться максимальной плотности. Подбирала один к одному, как будто пазл складывала. Чуть повернула один кусок, другой заменила на более ровный. Снова зажала винтами в раме.

– Ну давай же… – выдохнула я.

Взяла мацу, аккуратно прошлась по набору. Положила черновой лист, кусок сукна и прокатала скалкой. Замерла на несколько мгновений… Я давно перестала верить в чудеса. Если, конечно, не считать таковым мое попадание сюда.

Линия на оттиске была именно такой, какой и должна была получиться. Черточка-утолщение-смещение-черточка. Даже при небольшом нажиме. Чего уж ждать от полноценного пресса?

– Черт.

Я сжала губы, отложила лист в сторону и снова полезла в форму.

Снова и снова вытаскивала куски, перебирала, перекладывала, заменяла, собирала… Пробовала. Да, я понимала бессмысленность. Но так лучше думалось.

Я откинулась на спинку стула и потерла лицо руками, забыв о краске на пальцах. В голове уже гудело от усталости, спина болела. Но я понимала только одно: даже если я захочу склеить эти куски, результат получится отвратительный. Мне нужна цельная линейка.

Так, ладно… Шило-мочало… Последний набор дал меньше всего клякс. В паре мест только разошлись при нажиме, как будто соскользнули. А если… Если подпереть их не металлом, скажем, деревом?

Я огляделась. Под рукой ничего подходящего не было, кроме хлама в углу. Доски, обрезки, сломанные литеры.

Взгляд упал на длинную узкую деревянную планку – перегородку от старого кассового ящика. Ровная, сухая, с чуть засаленной от времени кромкой. Достаточно тонкая.

– Сгодишься для эксперимента, – буркнула я.

Плотно втиснула эту планку позади собранной линейки и зажала форму. Снова маца. Снова лист. Скалка.

Если бы!

Но… Чуть в стороне от основной линии, там, где деревянная планка оказалась вровень со шрифтом, шла тонкая черта. Дерево не выдержит Кениг. По крайней мере, выструганное на коленке.

Но эта линия натолкнула меня на другую мысль. У меня есть шпоны из металла, которыми набираются пробелы. Почти такие же тонкие, как линейки.

Я вытянула из формы деревяшку и короткие куски линеек. Взяла из кассы длинный латунный шпон и вложила в набор от края до края, без единого стыка. Как и ожидалось, он был ниже высоты шрифта.

Теперь моей задачей было сделать так, чтобы он печатался. Я нарезала испорченную бумагу узкими полосками и стала подкладывать их на дно формы, прямо под шпон. Один слой, второй, пока кромка не поравнялась с буквами.

– Ну-ка… – прошептала я сама себе, зажала форму и сделала черновой оттиск.

Подняв лист, я вдруг рассмеялась – коротко, почти зло.

– Ну что ж. Теперь, Кениг, дело за тобой.