Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19
Печать

Утро началось со смертельной усталости. Но уже не физической, как это было накануне – душевной. Не вовремя, ох, как не вовремя! Сегодня мне нужны были все силы и вся решимость, чтобы не просто выйти с Карлом на арену, на которой у нас с ним разные весовые категории. Мне нужно выиграть. Хотя бы время – это уже будет большой шаг.

За окном было уже светло, в комнате – выстужено, а тело уже было напряжено от тревожного предчувствия.

Я опустила ноги на дорожку лишь частично скрадывавшую ледяной холод пола, поежилась и потянулась. Легкая неторопливая разминка с утра помогла немного разогнать кровь и чуть-чуть поднять общую бодрость духа.

Когда ко мне заглянула Дуня, я уже успела умыться и даже натянуть на себя корсет. Мне очень не нравилось, что собраться без помощи было почти невозможно. Но сейчас было не до модных страданий.

Мы потратили добрый час на то, чтобы до бела оттереть всю краску с пальцев и из-под ногтей. Платье мы выбрали, похожее на вчерашнее, но чуть светлее. Оно позволяло оставить корсет чуть свободнее, поэтому я могла дышать и почти не бояться, что упаду в обморок, тем более, что я успела все же хоть немного отдохнуть.

– Ты меня не разбудила, – сказала я Дуне, но та и не подумала отказываться.

– Конечно, не разбудила, барышня, – ответила она. – Вам бы еще спать и спать. Работы сегодня нет.

– Сегодня есть то, что посерьезнее работы, – вздохнула я. – Не выстоим – можно будет спать без просыпу, потому что никто не даст типографию удержать на плаву. Кто-то из работников сегодня на месте?

Кормилица покачала головой, этим показывая все, что думает о моих вопросах.

– Все уже на месте, все при деле, – пробурчала она. – А вы все думаете, что без вас развалится.

– Всякое дело работает, пока есть контроль, Дуня, – ответила я. – Передай Феньке накрыть завтрак, я сейчас буду.

Пока кормилица с кухаркой готовили мне стол, я ушла в кабинет. До заседания у меня оставалось еще одно очень важное дело: рассчитаться с работниками. Какое бы решение сегодня не вынесла опека, отблагодарить верных людей я должна была.

Взяла мешочек серебра и отсчитала. Добавила туда мелочи из шкатулки Вари. Остановилась на долю секунды и добавила еще два рубля. Деньги сейчас важны, но лояльность работников – основа всей типографии и моей уверенности.

Укуталась в шаль и вышла в типографию. Она действительно жила своей жизнью. Матвей навис над ручным станком, очищая все от остатков краски или проверяя механизмы. Степан занимался Кенигом, который временно был снова разобран: видимо, снял, чтобы передать шестерню как образец. Мальчишки прибирались.

Все одновременно подняли головы и замерли на секунду, когда я зашла. Поклонились.

– Доброго дня, – тихо, спокойно сказала я. – Рада видеть вас в добром здравии. И благодарствую, что не оставляете работу.

– Как можно, барыня, – пробасил Матвей. – В типографии работа есть даже тогда, когда печати нет.

Я улыбнулась.

– Вы уже знаете, что генерал полностью принял нашу работу и даже его милостью поможет нам с тем, чтобы восстановить полноценную работу скоропечатной машины, – произнесла я. – Более того, вчера я уже видела, что ведомости используются. Что это, если не признание вашего мастерства?

На лицах работников появились скромные, но довольные улыбки.

– Но слова – словами. За хорошую работу должна быть и хорошая награда. Поэтому я считаю справедливо, что первыми оплату получите вы.

Я отсчитала по полтора рубля Матвею и Степану, а потом им же сверху по пять рублей «премии». Особое удовлетворение я получила, увидев их выражения лиц: удивление и благодарность так плотно переплелись, что ни один, ни второй не могли подобрать слов.

В конце концов они низко поклонились и спрятали деньги в карманы. Теперь пришла очередь мальчишек. У них уже у всех горели предвкушением глаза. Только Васька смотрел в пол перед собой, кусая губы.

– Петя, тебе рубль, – я протянула монету мальчугану. – За быстрые ноги и четкое послушание. А вам, – повернулась к Ваське и Ваньке. – По пятьдесят копеек.

– И мне? – вскинул взгляд Васька, прижав к себе руку.

– И тебе, – отвечаю я, а потом смотрю на всех мальчишек вместе. – Будете внимательно выполнять все, не болтать направо и налево о делах типографии – останетесь. Может, и мастеров из вас сделаем. Да, Матвей? Степан?

Они кивнули. Воспитанный своими руками и знаниями преемник лучше, чем принятый с чужими правилами и привычками. Но если – когда! ведь я собиралась бороться за типографию – мы будем расширяться, нам потребуются новые работники. Или, как минимум, старые. Ведь Варя помнила, что и наборщиков у них было два человека, и мастеров-печатников трое. А еще их помощники.

И ведь никто не остался… Стоит ли их уговаривать вернуться? И где они сейчас? Не у Ширяева ли?

– Варвара Федоровна! Каша ваша уже стынет, – Дуня зашла в типографию, с укором глядя и намекая, что я опять одна среди мужиков.

Ну… хотя бы не за станком же?

Я отдала задание Матвею подумать над оформлением «бренда» Еремеева, а потом вслед за Дуней вернулась в дом. Когда Фенька вышла с взваром в столовую, я еще не успела сесть за стол, поэтому решила не откладывать. Понятия не имею, как это правильно делается в этом мире – Варе не приходилось рассчитываться со слугами – но я посчитала неправильным оставить кухарку без благодарности: все же она тоже помогала нам, когда все были совсем заняты работой.

– Аграфена, постой, – остановила я ее, когда она собиралась убежать в кухню. – Подойди.

Я положила на стол серебряный рубль. Кухарка округлила глаза и спрятала руки за спину.

– Ты могла уйти, когда Карл сказал, что у нас долги и платить нечем. А я знаю, что именно так он и сказал, – объяснила я. – Но ты осталась. Это оплата за работу и моя благодарность.

Фенька поклонилась и, наконец, взяла деньги.

– Да куда ж я от вас и от Федора Ивановича. Благодарствую.

Марфе я отдала монеты, когда навещала отца перед самым выходом на заседание. У меня были отложены деньги и для Дуни, но… Я знала, что она не возьмет. Никогда не брала у отца Вари. Он ворчал на нее за это, да только Дуня слишком сильно любила Варвару.

Поэтому Фридрих проявлял благодарность иначе: он дарил платки, бусы, шали и прочие мелочи, которые могли бы кормилицу порадовать.

Я собиралась сделать то же самое. Только после заседания, чем бы оно ни закончилось.

Все документы были сложены в папку. Я бы добавила туда еще пару схем от Кенига и реальные закупочные цены – но часть из этих документов были утеряны в снегу, когда я упала под копыта коней Вранова. Сверху легла доверенность и вчерашнее письмо Карла.

– Дуня, Анна Викторовна ничего не ответила? – спросила я, теребя перчатки.

Сегодня они уже не были призваны скрывать типографскую краску на пальцах – кормилица хорошо постаралась, приводя мои руки в порядок.

– Нет, барыня, – ответила Дуня. – Петька еще утром письмо ваше отнес. Ответа так и не пришло.

Карл перехватил? Да нет, быть не может. Тогда что?

Я взяла папку, прижала к груди, и мы вышли к саням, уже ожидавшим у входа.

Дорога заняла минут двадцать, пока мы не остановились у большого трехэтажного здания дворянского собрания. Хотя… Похоже, трехэтажным оно было только по краям: там были три ряда окон в центральной части верхнего ряда не было, вместо него были имитации с лепниной. Сдается мне, там были специально сделаны более высокие потолки, например, для проведения балов.

У парадного входа нас встретил швейцар в ливрее с медными пуговицами. Я представилась, он сказал, что меня уже ждут. Лакей забрал мою ротонду, и повел нас по длинной анфиладе комнат. В каждой из них, сидели люди и работали. Бумаги, печати, скрип перьев, тихое бормотание – все создавало странное оживление несмотря на то, что чиновники просто сидели на одном месте.

Понятно – первый этаж весь отведен под канцелярию.

Лакей остановился перед массивными дверями в конце цепочки из комнат.

– Позвольте доложить о вас, – тихо произнес он.

Я нервно теребила завязки папки, пока Дуня то и дело вздыхала позади меня. Секунды, казалось, растягивались в бесконечное полотно. Я даже считать про себя начала, чтобы хотя бы немного отвлечься.

Наконец, дверь отворилась, и лакей произнес:

– Господа, вас ожидают.

Мы вошли в комнату, вытянутую в глубину: стол, покрытый зеленым сукном, чернильницы на нем, соседствующие с песочницами, вдоль стен шкафы с делами, икона в красном углу и портрет государя у торцевой стены.

Во главе стола – Корсаков, который серьезно смотрел на меня и через мое плечо – на Дуню, которая наверняка осенила меня крестным знамением перед тем, как двери закрылись. Рядом с предводителем дворянства сидели уездный судья, казначей и еще два заседателя. Я точно видела их на губернаторском балу, но кто они – увы, даже память Вари не помогла.

Сбоку расположился секретарь, который уже что-то начал записывать, хотя еще ничего не произошло.

– Доброго дня, баронесса Лерхен, – поприветствовал меня Корсаков, а я опустилась в реверансе. – Не будем откладывать и начнем.

И тут с одного из стульев, обитых молочным потертым атласом, поднялся Карл. Он сделал всего два шага вперед, встав рядом со мной, но по его лицу четко читалось: «Лучше сдайся сейчас, иначе я тебя раздавлю».

Хорошо… Попробуй, дядюшка!

19.1

Я сделала реверанс и перед ним.

– Здравствуйте, Карл Иванович, – произнесла я с видом любящей племянницы. Ну я по крайней мере надеялась, что это так смотрится со стороны.

Сам дядюшка поздоровался, его глаза хищно блеснули, но никаких комментариев он больше не отпустил.

Я передала секретарю свою папку с собранными документами, чем вызвала его искреннее удивление: неужели они думали, что я приду с пустыми руками, а Карл отдал все документы и основываться придется только на его доводах? Произошла небольшая заминка, которую поспешил исправить Корсаков.

– Садитесь, Варвара Федоровна, Карл Иванович. Заседание может быть продолжительным.

Мы поклонились и заняли те самые стулья с атласной обивкой напротив стола с членами опеки. Я присела на самый край, едва сдерживая нервный вдох. Секретарь поднялся, чтобы официально начать заседание:

– На повестке – рассмотрение прошения о принятии попечительства над имуществом семьи барона Фридриха Ивановича Лерхена, находящегося в болезненном состоянии после удара. К рассмотрению вызваны: баронесса Варвара Федоровна Лерхен, 19 лет, дочь и доверенное лицо Федора Ивановича, и барон Карл Иванович Лерхен, брат больного, проситель.

Секретарь зачитал текст самого прошения, которое, как и все предыдущие письма Карла, было составлено весьма витиевато и с посылом «я очень хочу помочь, но мне не дают».

'Дабы оградить имущество брата моего, барона Федора Ивановича Лерхена от дальнейшего разорения, а юную дочь его от тяжести дел, несвойственных полу ее и летам, нижайше прошу установить временное попечение над домом, типографским заведением и долговыми обязательствами до выздоровления родителя ее, барона Федора Ивановича.

В попечители же, если будет угодно, готов вступить я, по праву родства и искреннему желанию блага'.

Готов он. Кулаки сжали ткань на коленях. Да он спит и видит, чтобы прибрать к своим рукам дело. Развернет все так, как ему надо, «докажет» убыточность и во имя спасения найдет, чем заменить станки в пристройке.

Он никогда не любил типографское дело: оно требовало трудолюбия. Это были не шальные быстрые деньги, а результат работы и любви к своему делу. У деда, у моего отца. Наверное, поэтому Иоганн Лерхен и оставил всю типографию по завещанию старшему сыну. Младшему, Карлу, досталось крохотное поместье в отдаленном уезде, которое тот быстро продал и занимался… Да Варя даже толком не знала, чем занимался Карл.

Вроде в долгах не тонул, но и в золоте не купался. И почему мне раньше мысль узнать о его делишках не пришла? Не зря говорят: хорошая мысля приходит опосля. Но почему Варя-то не знала?

Далее секретарь перечислил все документы, что предоставил Карл: его характеристики как благонадежного представителя, свидетельство о его родстве Фридриху, даже выписки о рождении Вари из церковной книги, чтобы доказать, что я, то есть Варя, «особа девятнадцати лет». То есть несовершеннолетняя, поскольку совершеннолетие начиналось с двадцати одного.

Секретарь также просмотрел и мои документы, перечислив их. Я даже не поворачивала головы к Карлу, примерно представляя, как кривится его лицо, когда перечисляют все мои бумаги. Потому что все это было ему поперек горла.

– Карл Иванович, есть ли у вас что-то, чем вы хотели бы дополнить ваше прошение? – спросил Корсаков после того, как секретарь закончил.

Карл поднялся, поклонился:

– Нет, ваше превосходительство. Все мои чаяния и стремления четко расписаны в моем прошении.

– Варвара Федоровна, – Алексей Дмитриевич перевел взгляд на меня, – желаете ли вы представить объяснение?

О, да! Я хотела не просто дополнить, я хотела приложить его высокомерным лицом обо что-нибудь твердое. Но сейчас железобетонными должны быть мои аргументы, поэтому я встала, расправила юбки и посмотрела на заседателей.

– Господа члены присутствия, я не прошу оставить дело моего отца без должного надзора, – произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я прошу не назначать попечительство поспешно.

Заседатели переглянулись, один нахмурился, другой соединил пальцы перед собой, оперевшись локтями на стол. Казначей попросил документы.

Я дождалась, когда он пробежится взглядом по бумагам, и продолжила.

– Отец мой жив, он узнает людей, понимает вопросы и даже может ответить. Его состояние не безнадежно и становится лучше с каждым днем, – сказала я. – Григорий Иванович засвидетельствовал это, осмотрев вчера моего папеньку. Я постаралась устроить для него лучший уход и лечение.

Секретарь передал свидетельство губернского доктора Корсакову, но тот лишь кивнул и мельком глянул и отдал другим – похоже, сам уже был ознакомлен. Что неудивительно – он же просил Григория Ивановича зайти.

– Что же касается дел типографии и заботы о ее устройстве – я действую не самовольно, а по доверенности, выданной мне отцом до болезни, – продолжила я. – И действую только в интересах дела: военный заказ исполнен и принят. Новый заказ – от купца Еремеева – заключен письменно, со всеми условиями. Ближайший платеж Сумскому полностью обеспечен.

Казначей довольно кивнул – его волновала финансовая сторона вопроса. А с этим пока что у меня было все хорошо.Один из заседателей нахмурился и строже посмотрел на меня, второй, явно колебавшийся, насколько это все позволительно и правдиво, потер нос.

Заседатели тихо перекинулись несколькими фразами. Уездный судья, изучивший как раз заключение Григория Ивановича, поджал губы и чуть гнусаво произнес:

– Сознание больного и надлежащий уход, о котором столь подробно пишет доктор, отрадны. Однако это не доказывает способности Федора Ивановича управлять имуществом.

За спиной я услышала довольное хмыкание Карла.

– Именно поэтому я прошу отложения рассмотрения вопроса – возможно, вскоре Федор Иванович поднимется достаточно для того, чтобы принимать решения. А сейчас я действую по его доверенности, как этого он и хотел, пока был в здравии, – ответила я.

– То есть доверенность была выписана на вас, а не на Карла Ивановича? – спросил судья.

– Именно так.

Маленький, но важный камешек в огород дядюшки: своей малолетней дочери Фридрих доверял больше, чем родному брату. Странно ведь? Странно.

Хмурый заседатель уточнил:

– Доверенность оформлена до болезни?

– Да.

– На какие именно действия?

Секретарь зачитал содержание доверенности, на что тот самый заседатель веско выдал:

– То есть для текущего управления. Но болезнь доверителя меняет положение: новые заказы, новые решения… За этим всем нужен надзор опытного человека, попечителя.

Я расправила плечи.

– Типография делом доказала, что может работать. Нами был получен и выполнен крупный заказ для генерал-майора Вранова по делам военного ведомства.

Корсаков чуть подался вперед:

– Как я понимаю, заказ сдан и принят в срок?

– В срок, в нужном объеме и соответствующего качества. Расписка за подписью его превосходительства тоже приложена.

Тут за моей спиной скрипнул стул, а Карл встал рядом со мной.

– Позвольте, милостивые государи. Никто не спорит, что заказ был сдан. Но вопрос в том, может ли способ его исполнения служить доказательством благоразумного управления?

Все заседатели буквально приросли взглядами к «любящему дядюшке».

– Дело в том, – он поправил пенсне на носу, – что этот заказ был не результатом обращения его превосходительства в нашу типографию, как этого следовало бы ожидать. Моя дорогая племянница получила этот заказ через пари с господином Врановым.

Корсаков только чуть свел брови – он и так этот момент знал. А вот остальные, кажется, были возмущены до глубины души.

– Кроме того, – Карл тяжело с сожалением вздохнул и полез во внутренний карман. – Я должен был сказать об этом, но хотел сохранить втайне, чтобы не пошатнуть репутацию моей дорогой племянницы. Теперь, я вижу, что другого выхода нет.

Он передал секретарю письмо, а сам вернулся ко мне, но встал чуть впереди.

– Это письмо от господина Ширяева Ивана Петровича, – продолжил Карл. – Он выражал всяческое беспокойство о Варваре Федоровне, поскольку лично видел, как она работает у станка с рабочими типографии.

Вот… козел! Не получил Кениг, так решил кляузу написать?

– Подтверждаете ли вы этот факт, Варвара Федоровна? – спросил помрачневший Корсаков, похоже, этого он не знал.

– Да, ваше превосходительство, – я не видела смысла отпираться, поскольку любая ложь могла погрести меня под новыми проблемами. – Того требовала срочность и сложность дела. Я не могла позволить непредвиденным условиям помешать нам выполнить заказ вовремя.

Казначей одобрительно кивнул. А вот остальные лица не были убеждены в моей правоте.

– И именно для этого, Варвара Федоровна, – произнес судья, – и нужен попечитель. Чтобы это не ложилось на девичьи плечи.

– Я готов восхищаться самоотверженностью племянницы. Но самоотверженность, доводящая дом до несчастных случаев и обмороков, не есть хозяйственный порядок, – подхватил Карл.

Я сделала шаг вперед, чтобы оказаться рядом с дядей. Мне приходилось дышать глубже, насколько позволял корсет, чтобы сдерживаться. Но я пока справлялась.

– Можно ли назвать порядком то, что Карл Иванович пытался надавить на меня. В письме он обещал оградить меня и мою репутацию, но только в обмен на согласие на попечительство. Но не должен ли заботливый старший родственник заботиться о благополучии семьи независимо от принятых решений?

Прямолинейно. Опасно. Но Карл слишком виртуозно переворачивает все с ног на голову. Дядя был недоволен, промолчать не смог.

– Я пытался избежать нынешнего унизительного разговора. Да, я убеждал племянницу принять временный семейный порядок, чтобы дело не дошло до официального разбирательства.

Судья даже не взял протянутую секретарем бумагу в руки, но скомандовал:

– Письмо приобщить к делу.

Я пыталась угадать по лицам заседателей их мысли, но их лица были просто суровы. Как я понимаю, они рассчитывали на быстрое решение. Что проще: есть несовершеннолетняя девица, есть ее дядя – дело пяти минут. А тут мы с Карлом.

– Упомянутый ранее господин Ширяев приходил ко мне с весьма подозрительным предложением. Как он утверждал, у него был разговор с моим дядюшкой. Иван Петрович хотел купить скоропечатный станок за беспрецедентно низкую стоимость.

Предводитель дворянства бросил взгляд на Карла, вернулся ко мне:

– Это серьезное заявление. Есть ли какие-то доказательства?

– При нашем с Иваном Петровичем разговоре присутствовала моя кормилица, Евдокия Санина. Она сейчас в приемной, готова свидетельствовать, – ответила я.

Корсаков кивнул.

– Пригласите, – распорядился он, и лакей открыв дверь, впустил Дуню.

Та остановилась в двух шагах от дверей, поклонилась и сдала сухонькими пальцами передник. Она то и дело возвращалась взглядом ко мне, хоть и старалась смотреть на заседателей. Корсаков попросил ее представиться, а потом спросил, слушала ли она мой разговор с Ширяевым.

– Так и есть, ваше превосходительство, купец Ширяев приходил, – ответила сбивчиво Дуня. – Машину купить хотел. За двести рублей. Сказывал, будто Карл Иванович согласен.

Судья что-то шепнул Алексею Дмитриевичу, тот пожал плечами и что-то ответил. Я почувствовала, как дрогнули пальцы. Услышат ли? Задумаются? Или скажут, что лояльная прислуга скажет только то, что велено?

– Проводите Евдокию, – сказал Корсаков, а когда двери закрылись, повернулся к Карлу: – Имел ли место подобный разговор?

Я видела, как у дядюшки ходили желваки, но отвечал он спокойно:

– Я имел с Иваном Петровичем частный разговор о возможной продаже неисправной машины ради погашения долгов. Никакого распоряжения не давал. Кормилица могла неверно понять купца.

– Позвольте, – сказала я. – Но в тот момент станок был в рабочем состоянии и настроен.

– Но потом сломался и сейчас его часть требует замены? – возразил Карл. – А вы уже заключили новый заказ. Не есть ли это новый пример того же опасного рвения, как и при постыдном для девицы пари?

– Замена детали – это не продажа дорогого, редкого и производительного оборудования в десять раз дешевле его цены в продаже, – я говорила намеренно медленно, чтобы каждое слово было услышано. – К сожалению, прейскурант с образцами и расценками был утрачен. Но пытаться приобрести машину за такую цену я рассматриваю как попытку нажиться на сложном положении нашей семьи.

Я развернулась лицом к заседателям. Казначей что-то пересчитал по пальцам:

– Позвольте, – произнес он. – А сам Ширяев вызван? Мне хотелось бы послушать его.

– Нет, – ответил секретарь.

– Видится мне, обстоятельство требует проверки, – сказал казначей. – Деньги любят счет. А благосостояние дела вообще невозможно без этого.

– И подписание нового заказа на удобных для типографии условиях и с достойной оплатой – это работа на благосостояние дела, – согласилась я.

– Один заказ не решит проблемы долгов, – снова вставил свое слово Карл. – Сейчас Варвара Федоровна отчаянными способами нашла деньги для погашения долга господину Сумскому. Но…

– То есть это только временное решение, – сделал вывод казначей. – Есть ли у вас уверенность, что и дальше долги получится выплачивать?

Какие у меня были гарантии? Да никаких. Долгосрочных заказов или регулярных тиражей у меня пока не было, да и не знала я, будут ли. Что я могла ответить? Любой мой аргумент сейчас можно было бы выкрутить как чрезмерная уверенность там, где ее не должно было быть.

– Именно поэтому я и прошу отсрочки, чтобы продолжить работу, – сказала я. – И дождаться выздоровления Федора Ивановича. Типография работает, долги будут выплачиваться, заказы есть. Батюшка в сознании, ему лучше. Уход за ним обеспечен. В доме порядок.

– Порядок? – произнес судья.

Я почувствовала подвох, поняла, что все же не сдержалась, и моя речь звучала слишком эмоционально. Но отступать было поздно.

– Да.

– Варвара Федоровна, порядок в доме дворянина – это не только оплаченные счета и сухая постель больного. Это еще и имя. Репутация. Соответствие положению. Дворянство держится не только правами, но и обязанностью блюсти свой облик.

Я покорно опустила глаза. Опять про репутацию там, где стоило бы про совесть. И вовсе не мою, а Карла.

Корсаков кивнул нам.

– Карл Иванович, Варвара Федоровна, извольте присесть. Ожидайте. Все представленные вами сведения будут приобщены к делу, – сказал он и перевел взгляд на меня. – Присутствие приступит к обсуждению представленных объяснений.

Мы с Карлом вернулись на свои стулья, даже не посмотрев друг на друга. Заседатели совещались недолго, говорили вполголоса и так, что было не разобрать, кто что говорит. До меня доносились лишь отдельные слова «дерзко», «неразумно», «долг».

Я смотрела на них, и меня начало накрывать волной паники. Только вот сделать уже ничего нельзя было: если все убеждены, что спасти может лишь попечительство «разумного» родственника, я к ним в головы залезть не могла.

Корсаков поднялся. Секретарь обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать.

– Ваши доводы, Варвара Федоровна, весьма убедительны и показывают искреннюю заботу о благополучии семейного дела, – начал Корсаков. – Однако дворянская опека не может не принять во внимание чрезвычайный характер ваших действий, неполноту имущественной описи, болезненное состояние Федора Ивановича и опасность для кредиторов.

Меня накрыло ощущением приближения неотвратимого краха. Мозг тут же начал искать пути выхода и отхода. Но что я могла? Подать апелляцию? Потребовать пересмотра? Какие аргументы могут вообще заставить их встать на мою сторону?

Алексей Дмитриевич тем временем продолжал:

– Ввиду изложенного присутствие склоняется к назначению временного попечения над имуществом Федора Ивановича Лерхена…

Секретарь снова обмакнул перо в чернильницу. Карл снова поправил пенсне. На лице не было улыбки. Но он явно уже чувствовал приближающуюся победу.

– … с возложением наблюдения за типографским заведением на ближайшего родственника мужского пола…

Дверь приоткрылась, заставив Корсакова прерваться. Лакей обошел стол и что-то шепнул Алексею Дмитриевичу. Предводитель дворянства нахмурился:

– По какому вопросу?