Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

2.2

В моих руках было то, что могло как спасти семью, так и уничтожить. Довольно крупный заказ от купца первой гильдии Еремеева на листовки с программой гуляний в его сети трактиров на широкую Масленицу. И даже несрочный. Был три дня назад, как раз когда папеньку ударило.

Теперь же полторы тысячи экземпляров «Масленичного листа от Еремеева» нужно было доставить в его контору до завтрашнего полудня. Теперь на одной чаше весов были семьдесят пять рублей серебром на руки. А на другой – вероятность неустойки и испорченной репутации.

А ведь Карл не просто так оставил этот заказ сверху, на видном месте – мог бы и спрятать. Если бы я не заметила, просрочила заказ, было бы легче легкого ткнуть меня как нашкодившего котенка в это носом. Тем самым доказать девичью глупость и неспособность вести дела.

По воспоминаниям Вареньки, купец Еремеев – человек крутой, он долго сомневаться не будет. А дядюшке только это и надо – быстренько бы опеку оформил.

Но главный просчет Карла был в том, что на месте Вари теперь я. А я еще ни одного заказа за свою жизнь не просрочила.

Эти деньги – зарплата рабочим, самые необходимые материалы и возможность дать дядюшке понять, что я настроена серьезно.

Адреналин после внезапной смены декораций моей жизни и спора с Карлом схлынул, оставив в теле слабость и опустошение. В глазах на мгновение потемнело, и мне пришлось схватиться за угол стола, чтобы удержаться на ногах.

Наверное, стоит помнить, что Варя покинула этот мир тоже не просто так. Что у нее было? Какой-то врожденный порок? Просто слабое здоровье? Но сейчас не время об этом рассуждать.

Появившаяся конкретная цель придала мне сил, немного привела в чувство и помогла собрать разбегающиеся в разные стороны мысли. В голове потихоньку выстраивался план.

Я вышла из кабинета, заперев его на ключ, который забрала с собой. Теперь без меня туда только с помощью лома, а до такого, я надеюсь, дядюшка не докатится. От промокших юбок по ногам полз ледяной сквозняк, а челюсть свело от холода. Будут деньги – закупим дрова. Я не готова превращаться в ледышку.

– Дуня! – позвала я. – Ты мне нужна.

Из полумрака небольшого коридора появилась Евдокия Санина – кормилица Вареньки. Она, считай, растила ее после того, как маменьки не стало всего год спустя после родов.

Ей было около сорока – возраст для крестьянки, пришедшей когда-то в город на заработки, солидный, но Дуня оставалась женщиной крепкой, сноровистой. Ее широкое, простоватое лицо с россыпью ранних морщинок у глаз всегда лучилось заботой. Светлые волосы были туго убраны под чистый повойник, а поверх добротного коричневого платья повязан безупречно белый передник.

Дуня оставалась прислугой, но любила Варю безусловной любовью. Поэтому мне уже не казалось удивительным то беспокойство, с которым она тормошила меня на улице.

Много ли времени понадобится, чтобы она догадалась, что я не Варенька? У меня не было ответа. Но если я и могла сейчас кому-то доверять, так это ей. И помощь ждать я могла только от нее.

Увидев меня, Дуня всплеснула руками.

– Простите меня, барышня! – снова начала причитать она. – Как же я забыла-то? Совсем меня Фенька заболтала на кухне. А вы вся мокрая! Идемте скорее наверх, переодеться надо. Да растереться бы хорошо, а то сляжете, как мы без вас?

Она хотела снова подхватить меня под локоть, но я ее остановила:

– Принеси наверх горячую воду и чистое жесткое полотенце. И мыло, – я взглянула на свои руки, подумав, в чем они могли быть испачканы после падения. Нет. Лучше не думать. – Мыло обязательно.

Дуня нахмурилась, но кивнула. Я же пошла по парадной лестнице, покрытой тусклым, местами вытертым почти до дыр ковром. Но, даже несмотря на это, ступеньки выглядели аккуратными и чистыми – отец Варвары очень ценил порядок. За грязь на полу мог и накричать.

Теперь же я в своем мокром грязном платье казалась самой себе чудовищем – разрушителем чистоты. Тяжелые юбки мало того облепляли ноги, так еще и безбожно тянули вниз. Поэтому поднималась я медленно.

Зато у меня была возможность заметить то, чего почти не замечала Варенька. Папенька потратил на станок явно больше, чем мог себе позволить: на обоях были заметны светлые прямоугольники от картин, что висели там. Наверняка и кухонное серебро все было заложено.

Фридрих, а по-простому Федор Иванович, делал очень большую ставку на станок Кенига и какой-то крупный заказ. Вот тут подробностей Варя не знала – папенька держал в секрете, чтобы потом сделать всем сюрприз.

Я почти была уверена, что сюрприз сделали ему. Очень неприятный. И именно он оказался причиной болезни отца. А ведь Карл мог быть в курсе…

В передней гостиной в центре, как главный герой, стоял рояль, на котором иногда вечерами, когда Фридрих очень просил, играла ноктюрны. Я задержалась на секунду у музыкального инструмента и провела пальцами по черной полированной поверхности крышки. Даже интересно, а вместе с памятью Вари ее умения мне достались?

Я прошла через дверь в небольшой будуар, а потом – в свою комнату. Она была похожа на замерзшую шкатулку. Светло-голубые обои с серебристыми лилиями, изящная кровать под кисейным балдахином, туалетный столик красного дерева, уставленный фарфоровыми безделушками.

Здесь было чуть теплее, но полагаю, что это только из-за угловой изразцовой печи, которая одновременно топила и комнату отца.

Я замерла, глядя на двустворчатые двери, ведущие в его комнату.

Платье. Мне надо переодеть платье – остальное после.

И кого я пыталась убедить? Вопреки всей логике, возможно, под влиянием чувств, оставшихся от Вареньки, я распахнула дверь в комнату, окутанную полумраком.

Наглухо закрытые окна, полуопущенные шторы, духота и запах лекарств. И мужчина, лежащий на большой белой кровати с тяжелым балдахином. Все это так было не похоже на мои воспоминания.

Но я провалилась в них.

Мне было двенадцать. Я спешила домой, рассказать папе о том, как меня похвалили за доклад об изобретении Гутенберга. Мы вместе делали его, ковырялись в старой отцовской библиотеке – а у него она была большая, с отреставрированными им самим книгами. Мне хотелось рассказать, что меня взяли на конкурс между школами. Такое достижение – папа бы точно обрадовался.

Я сбросила рюкзак на пол, скинула туфельки и громко позвала отца. Квартира ответила мне тишиной. Это было странно, но не сразу испугало меня. Я даже подумала, что папа куда-то вышел или заработался с каким-то новым заказом.

Но потом я увидела его. Он лежал на ковре в своем кабинете, неестественно подвернув руку и уткнувшись лицом в ворс. Я кинулась к нему, постаралась растормошить, но все, что я слышала – это его булькающее, хриплое дыхание.

Скорая приехала поздно. Он умер еще до того, как его довезли до больницы. А потом… Потом были годы всепоглощающей вины. Что, если бы я пришла раньше? А если бы я знала, что делать? Если бы, если бы…

К горлу подступила тошнота, когда одна картинка сменилась другой – воспоминанием Вареньки. Папенька часто долго засиживался за документами – он сам вел все дела типографии и никому не доверял.

Но в понедельник он пришел сам не свой – и это после того, как он буквально накануне, когда привезли большой станок, велел лучшую настойку достать, не переставая рассказывал о своем приобретении.

Отец не выходил из кабинета. Варвара даже несколько раз заглядывала проведать его, но он только отмахивался и что-то сосредоточенно считал.

Девушке не спалось в тот вечер. Уж больно долго не было папеньки, и она все же спустилась. Там, на столе, лицом на бумагах лежал ее отец.

Я снова задохнулась от испуга и боли, как будто это произошло только что.

Геморрагический инсульт. Апоплексический удар, как принято называть это в девятнадцатом веке. Стресс, перегрузка, гипертония…

Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. В комнате пахло какими-то травами, спертым воздухом и чем-то еще очень резким.

От кровати донеслось мычание, я даже подпрыгнула на месте. Распахнув веки, я заметила взгляд. Немного рассеянный, но направленный точно на меня. Отец Вари был в сознании – его случай был легче, чем у моего. У него были шансы.

Я подошла к кровати, собираясь взять его за руку, но вовремя вспомнила, что так и не успела привести себя в порядок.

– Здравствуйте, папенька! – я улыбнулась, хотя самой хотелось просто рыдать. – Как вам спалось?

Он как будто даже нахмурился, но получилось слабо. И только одной стороной. Здесь, ближе, стало видно, что левый уголок его рта опущен, словно лицо «поплыло» вниз.

– А день сегодня такой пригожий, почти совсем весенний, – улыбнувшись, сказала я. – На площади представление было. Я смотреть ходила. Хотите, расскажу вам?

Я бормотала какую-то ерунду, прикрывая ее улыбкой, чтобы не показывать, что на самом деле у меня на душе. В то же время рассматривала прикроватную тумбочку. И вот от этого у меня действительно бежали мурашки по спине.

Банка с уже использованными, раздувшимися пиявками. Какая-то склянка с мутной жидкостью. Ртуть? Мышьяк? Или чем там лечили в эти годы? Не помню. Но одно только кровопускание, да еще если грязным инструментом, могло отправить еще живого в гроб.

Дышал отец тяжело, с пугающим свистом. Духота в, похоже, единственной хорошо протопленной комнате, легче ему не делала. Да и лежал папенька горизонтально.

Я резко развернулась и подошла к дальнему окну – в нем была форточка в обеих рамах. Дернула за ручку. Дерево проскрипело по дереву, и в комнату ворвался свежий ветерок, прогоняющий тяжелый дух болезни.

– Барышня, да что же вы такое задумали?

Дуня, которая наконец-то принесла долгожданный кувшин, чуть не расплескала воду.

– Запоминай: открывать тут форточку на десять минут три раза в день. Только смотри, чтобы папенька укрыт был, – отдаю я распоряжение. – И шторы… Оставляй приоткрытыми днем, нечего комнату в склеп превращать. А то мне приходится папеньке про погоду рассказывать. Пусть сам видит.

Окна выходили на северную сторону – яркого солнца тут все равно не будет. А постоянная темнота еще никому хорошо не делала.

– Так доктор же велел в тепле держать, ни ветерка не пускать, да кровь дурную отводить! – пробормотала кормилица, испуганно глядя за тем, как я подвязываю тяжелые портьеры.

– Это тот самый, что вот это оставил? – я указала на банку с пиявками.

Дуня похлопала глазами и кивнула. Наверное, подумала, что барышня совсем с ума сошла от переживаний – должна же помнить, что доктор велел. Это был первый и единственный раз, когда он приходил. Утром после удара.

Варя действительно пыталась понять, что он ей велел делать. И собиралась точно следовать его указаниям, тоже подталкивая отца к грани. На повторный визит доктора дядюшка деньги зажал. Сейчас я думала, что, может, и к счастью.

– Пиявок убрать и выбросить. Давать прохладную кипяченую воду по одной чайной ложке каждые полчаса, – я посмотрела на отца, не сводящего с меня взгляда, и не могла понять, что я вижу в нем, что за мысли бродят в голове этого несчастного. – Голову и плечи приподнять выше, подложи еще подушек. Как поможешь мне переодеться – оботри отца, да проверь, чтобы пролежней не было. Поняла?

Дуня смотрела на меня так, будто увидела чудо-юдо морское. Варенька была мягкой, наивной. Но сейчас я не могла строить из себя деву в беде.

И если у меня был хоть какой-то шанс спасти отца, я готова была за него бороться.

– Я обязательно приду попозже, – я повернулась к папеньке. – Как раз расскажу, как дела в типографии. Вы же знаете, что у нас есть хороший заказ?

Его мычание и медленное моргание я расценила как согласие и отправилась к себе. Пора уже было снять с себя эту ярмарочную грязь.

Дуня вошла за ширму рядом с печкой следом за мной и поставила кувшин на умывальник. Я повернулась спиной, позволяя помочь мне.

Я подумала, что буду долго привыкать к местной моде. Миллион крючков, завязок, юбок и совершенно неудобные панталоны. А чулки на завязках⁈ Ох! Единственное, что мне удивительным образом пришлось по душе – корсет.

Он ощущался странным, но очень нужным внешним скелетом, который помогал не сгибаться, давал опору сейчас, когда я все еще не понимала, кем ощущаю себя – Мариной или Варварой. Кто бы мог подумать?

Когда Дуня освободила меня от всех промокших юбок, я подошла к умывальнику. Над ним висело мутноватое зеркало в бронзовой оправе.

Варя была рыжей, или, как отец говорил, солнечной девушкой с синими глазами и россыпью веснушек на лице. Брови вразлет, острый подбородок и чересчур бледная кожа. Симпатичная, но не красотка. Запоминающаяся, но не сногсшибательная.

Простая девочка, которой было суждено прожить всего девятнадцать лет.

Я плеснула себе в лицо холодной водой, что уже стояла здесь, а потом смешала ее в тазу с той, что принесла Дуня. Я с особым усердием терла себя жестким полотенцем, словно пытаясь доказать, что я – это я. И тело это точно мое, потому что его чувствую я.

Это моя новая реальность. В которой было нельзя тратить время впустую.

Быстро натянув простое, сухое рабочее платье – тут я настоятельно отказалась от помощи кормилицы – я безжалостно заплела тугую косу. Варенька была одарена такими густыми волосами, что у меня даже пальцы устали.

– Распорядиться накрывать обед? – спросила Дуня, когда я закончила.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что Варенька привыкла к распорядку дня. Но в гробу я видела этот уклад, когда на кону стояло выживание.

– Нет, – я покачала головой. – Займись папенькой.

Я собиралась в типографию. И была уверена, что там может ожидать меня неприятный сюрприз.

Считай, накаркала.

Глава 3
Выравнивание и интервалы

Я спустилась по узкой деревянной лестнице для прислуги в передний двор. Здесь тоже все было вымощено булыжником, поэтому было не так грязно. Пустая конюшня и гараж для экипажей стали молчаливыми свидетелями того, как пришлось вложиться хозяину, чтобы расширить типографию.

Но если он решился на такие траты и риск, значит, у него были какие-то расчеты? В какой момент все пошло наперекосяк? Я непременно узнаю.

Типография располагалась в длинной одноэтажной пристройке справа от ворот. Она тянулась вдоль Немецкой улицы и выходила на нее большими окнами с дешевым стеклом. Тишина, которая напрягла меня, когда я зашла во двор, была лишь симптомом. Но очень нехорошим.

К моему глубочайшему сожалению, опасения подтверждались – типография стояла. И, как выяснилось, вовсе не из-за отсутствия заказа. Из-за сюрприза от Карла.

– Где все? – спросила я, зайдя внутрь.

Оба мужика, одетые в ватные куртки, шерстяные штаны и валенки, вскочили с лавки в углу, быстро отложив, даже почти отбросив, луковицы, которые жевали. Я кинула взгляд на стол. Самовар, похоже, горячий, глиняные чашки и… миски с луком. Водки нет. Значит, не пили, уже хорошо.

– Так это, барышня… – тот, что постарше, седой и с окладистой бородой, стянул шапку и смял ее. – Дядька ж ваш, он это… Пришел и сказал, что батюшка при смерти, а типография закрывается. Все и разошлись…

А вот это плохо. У Фридриха в типографии в лучшие времена работали человек десять – пятнадцать.

– А вы, значит, остались, – переспросила я, осматриваясь.

– Так мы… – он мялся, не зная, что ответить.

– Мы здесь еще при старом хозяине работали, – мрачно сказал второй. Моложе, суровее, крепче. Хороший работник. – Пока в гробу барина не увидим, никуда не уйдем.

Я выдохнула с облегчением: когда есть такие люди, можно хоть в огонь, хоть в воду. Пальцы сжались на платье – как же я была рада и за Фридриха, и за себя. Выберемся.

– Папенька жив, и хоронить его рано. Как и наше дело, – твердо чеканя каждое слово, произнесла я. Мой голос эхом отразился от кирпичных стен пристройки. – Работать будем. Как вас зовут?

Мужички немного растерялись – барышня знакомиться изволит! – но представились. Старше – наборщик Матвей, крепкий – печатник Степан. А еще где-то бегал малец, Петька. Ноги, дополнительные руки и быстрая помощь.

Как говорится, нас мало, но мы в тельняшках – распределим работу, и будет нам счастье. Я же тоже не белоручка.

В типографии было чисто, если не считать незначительного мусора кое-где в виде стружек или обрезков бумаги. В воздухе висел запах типографской краски, бумаги и олифы. Стеллажи не пустуют, наклонных досок с наборами литер штук десять, даже ручных станков два. Правда, один немного перекошен.

Значит, дела шли хорошо, заказы были. И перспективы были.

В самом центре цеха возвышалась накрытая плотной серой парусиной махина. А вот и жемчужина типографии и гордость отца. Чуть не отправившая его в могилу. Печатный станок Кенига.

Я подошла и решительно сдернула тяжелую ткань. В нос ударил запах машинного масла. Ручной механизм. Тоже хорошо – разбираться с паровой машиной не придется.

– Не запускали? – спросила я работников.

– Нет, барышня, – пробурчал Степан. – К этой дьявольской махине мы и подходить боялись. Хозяин говорил, что она сама и быстро печатает. Да это ж колдовство!

Я вздохнула и покачала головой:

– Это не колдовство, а сила инженерной мысли. К тому же не сама печатает, – я показала на колесо ручного привода. – Вам это крутить придется. Но… Наверное, не сейчас.

Станок не запускали, его надо было еще настраивать, калибровать, хотя… Я наклонилась, чтобы присмотреться – у нас были проблемы. При транспортировке, видимо, из-за сырости или резкого рывка, лопнул главный приводной кожаный ремень, а из-за неравномерной нагрузки расшатался крепеж основного медного вала.

Даже пробный запуск было сделать невозможно – требовались новые детали. Я вздохнула и накинула парусину обратно. Значит, сами.

– Итак, – я повернулась к мастерам, которые с мрачным ожиданием смотрели на меня, – у нас висит заказ купца Еремеева. Полторы тысячи экземпляров «Масленичного листа». Срок – завтра к полудню.

Степан крякнул, переминаясь с ноги на ногу:

– Дык как же, барышня?

Я видела на их лицах полнейшее недоумение: как же барышня, да в чудо-машине копается. Да еще и печатью распоряжается. Будь они все как генерал или Карл, послали бы уже меня лесом и слушать не стали. Но мужики преданные, готовые работать. И только за это я уже хотела выписать им премию.

– Руками, – я кивнула в угол, где притаился массивный чугунный пресс. – Матвей, готовь наборную доску. Возьми лучший шрифт, что у нас есть. Французский, с засечками, чтобы ни одной стертой литеры.

Я отдала пример заказа старшему, и тот пошаркал к высоким стеллажам с литерами. Второй ушел готовить талер и рамы для верстки.

Оставалась краска. И обычную брать было нельзя – не успеет просохнуть, и вся работа коту под хвост. К утру листы будут еще мазаться, а Еремеев за такое голову оторвет. Мне нужен был ускоритель сушки – сиккатив.

– Где Петька? – в голове тут же мелькнула идея.

Легкий на помине, в типографию ворвался малец. Взъерошенный весь, как воробушек, с горящими глазами и краснющими щеками.

– Ох, что деется-то! – выпалил он. – Народ гудит! Говорят, на подъезде к Светлоярску чуть солдаты с офицерами не потонули! Лед раньше времени истончал!

Тут он увидел меня и так резко остановился, что его валенки, чуть заснеженные, проскользили, а мальчуган чуть не свалился на пятую точку.

– Тише ты! – прикрикнул на него Степан. – Барышне поклонись!

Мальчишка резко стянул шапку и нырнул носом в пол. Я чуть не кинулась ловить его, чтобы не свалился.

– Что там с солдатами-то? – переспросила я, начиная кое-что подозревать.

Мысль, даже, скорее, чуйка, подсказывала мне, что это «ж-ж-ж» неспроста.

– Так… Генерал, говорят, какой-то… – Петька явно подрастерял энтузиазм. – Ехал. Сани у него опрокинулись, сбруя порвалась, сундук какой-то утопили! Злой, говорят, он. Офицерье все лучшие номера заняли! Лошади у них – звери!

Генерал, значит. С золотыми эполетами. С глазами цвета горького шоколада…

Не о том ты, Марина, думаешь! О генералах всяких наглых.

Я помотала головой, стараясь вытряхнуть все ненужное из головы.

– Беги к аптекарю на Базарной, Петька, – скомандовала я. – Возьмешь скипидар, канифоль полвершка и щепотку купороса марганцевого. Скажи на счет барона Лерхена записать. Завтра принесешь.

Мальчишка кивнул, шапку натянул и пулей вылетел за дверь. Я подошла к грубо сколоченному столу и выдвинула верхний ящик в поисках шпателя. Пока он бегает, замешу основу.

Дверь типографии снова открылась, и внутрь заглянула Дунька.

– Барышня, – я уже приготовилась к тому, что она опять будет охать, но она сдержалась. – Там купец Сиволапов пожаловал. Вас просит… Говорит, вопрос срочный. Денежный.

Денежный? Да кто бы сомневался… Ко мне сейчас у всех только денежные вопросы.

– Накрой в гостиной чай. Я сейчас буду, – распорядилась я и достала шпатель.