Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

4.1

Еремеев багровел от негодования. Но заказчики у меня были разные. Начальники разные. И упрямства многим из них было не занимать.

Так что купец меня сейчас не пугал, скорее, разжигал профессиональный азарт: как уговорить, как найти ту точку, которая заставит его сначала засомневаться, а потом поменять свое мнение.

– Трофим Кузьмич, – я потупила взгляд и в ответ на его возмущение спокойно произнесла. – Вы же человек передовой, хваткий. И ваши трактиры выгодно выделяются среди других, не так ли?

Еремеев не успокоился совсем, но хмыкнул – ему мои слова пришлись по душе.

– Так вот представьте. На столбе висит куча листков. И на всех – мелкий текст, куча букв… Кроме вашего, – я подняла откинутый им лист. – А на нем красиво выделяется название, за которое цепляется взгляд. И становится интересно, а что же там такое…

Я взяла с его стола другую листовку, под завязку набитую текстом, и приложила рядом, демонстрируя разницу. Еремеев хмуро разглядывал листы в моих руках.

– К тому же, Трофим Кузьмич, вы забываете одну важную деталь. В городе сейчас расквартированы офицеры, – я многозначительно посмотрела на купца. – Публика столичная, любящая изыски, привыкшая к совершенно другому уровню. Они на ваши пестрые, забитые буквами листки даже не взглянут. А вот такая верстка, как в Петербурге – это для них знак, понимаете? Сразу видно – заведение приличное, для благородных, а не просто кабак.

Я выдержала паузу, чтобы дать ему возможность самому додумать то, что я еще не сказала.

– Если вам не нравится – откажитесь, – заметила я, поправив шляпку и натягивая перчатки. – Но я могу пойти к купцу Демидову, он был у меня вчера. Он-то точно оценит возможности…

Я блефовала. Но это как раз тот момент, когда рыбку надо подсекать. Резко.

Еремеев нахмурился. Его густые брови медленно вернулись на место. Он еще раз посмотрел на оттиск с аккуратной виньеткой.

– Офицерье, говорите? – Еремеев медленно провел рукой по бороде. В его глазах зажегся азарт. – И в Европах так печатают?

– Именно так. А вы будете первым в губернии.

Купец потер указательный и большой пальцы, как будто уже щупал прибыль, и потянулся к ключу от сейфа.

– Все не отдам. Только половину. Ежели народ пойдет – получите все остальное, – он посмотрел на меня долгим взглядом. – А ежели нет – по миру типографию пущу.

Через десять минут я выходила из конторы, прижимая к груди потяжелевший ридикюль.

Деньги, пускай даже не все, были у меня, а значит, пришла пора решать остальные проблемы.

– Степан, – позвала я работника. – Бери сани и поезжай к шорнику и кузнецу. У шорника закажешь ремень из мягкой кожи. Слоя… скажем, в четыре. Да хорошенько прошитый нитью, чтобы не разъезжалось. Вот такой ширины, – я показала пальцами. – А длиной… Пусть две сажени, дальше подтянем.

Мужик серьезно кивнул – даже если ему казалось мое распоряжение барской прихотью, спорить он не стал.

– У кузнеца возьмешь скобы толщиной в палец. Железные, чтоб с ушками для болтов, – я отсчитала Степану пять монет и отдельно на извозчика. – А это на сани, чтоб быстрее было. Потом вернешься – работать будем. Спасать дело папеньки надо.

И тут он спорить не стал, хотя на лице явно читалось выражение: «Чем бы барыня ни тешилась, лишь бы платила».

И я заплатила – и Матвею, и Петьке, и Степану, когда он вернулся. По рублю каждому за смену и за верность. Мужики замерли, глядя на серебро. Степан медленно снял картуз, а Матвей шмыгнул носом. У Петьки глаза загорелись.

Лишь бы не пропили. Так что сейчас следовало нагрузить еще работой – пока Масленица и ярмарки, надо было ловить момент.

– Но работа у нас не заканчивается, – сказала я, отвлекая внимание работников от серебра в их руках. – Сейчас готовим все – будем печатать лубки.

Матвей хмыкнул, Степан перенес вес с одной ноги на другую, а Петька оказался тем, кто не побоялся вслух высказать сомнения:

– Помилуйте, барыня, их вона на каждом углу, – выпалил и тут же испугался.

– Верно, – согласилась я. – Поэтому мы печатаем как все, а продаем – иначе. Для этого допечатываем еще на дорогой бумаге – я видела, у нас там обрезки оставались – золотые оттиски. Подкову – к удаче, кошель – к богатству, младенца – к приплоду, чарку – к веселью. Четыре лубка купил – получил золотое пожелание. И отдельно на средней бумаге панораму города в рамках и с подписью: «На память о Светлоярске».

Панорама у папеньки была – он сам как-то печатал листки, чтобы посылать знакомым. А сейчас, когда в городе много приезжих – открытки будут хорошими сувенирами.

Мужики покосились на меня как на ненормальную: чего это мы золотые-то и бесплатно отдавать будем? Но затраты будут минимальны, а результат покроет «подарочный» лубок.

Я оставила Матвея собирать формы для оттисков, а сама вернулась в дом.

– Дуня, – кормилица как раз спускалась от Фридриха. – Найди мне какую-нибудь вдовицу толковую, чтобы за папенькой пригляд постоянный был.

– Может, за доктором послать? Вот, барину вроде лучше стало, – предложила она по своей наивности.

Ага. Чтобы снова стало хуже.

– Сами справимся, – ответила я. – Всему научу, все покажу. А сейчас, если что, пойду в кабинет папеньки. Там с работой разобраться надо.

Дуня снова поохала, что не девичье это дело. Может, и так. Но кто, если не я?

Я села за стол и начала аккуратно перебирать бумаги. Счета за краску и дрова, закрытые заказы, пробные оттиски каких-то меню, которые мне казались жутко безвкусными и нечитабельными.

Но искала я что-то, что намекнуло бы о планах отца, к чему он готовился, на что надеялся? У него точно был план, который полетел в тартарары. Но какой?

Вдруг в передней раздался грохот, стук сапог и зычный мужской голос. И этот голос я узнала бы из тысячи, потому что именно он запустил неожиданные мурашки по телу.

Шаги приблизились, дверь распахнулась, генерал шагнул в кабинет и застыл на месте. Он собирался что-то сказать, но слова явно потерялись.

Глава 5
Непечатные знаки

В его карих глазах сверкнуло недоумение. Короткое, как вспышка стали на солнце. Затем интерес. Не мимолетный мужской интерес к смазливому лицу, а внимательный, цепкий, как у офицера, заметившего непредвиденное обстоятельство на поле боя. И только спустя несколько нарушающих все правила секунд генерал вернул себе маску ледяной вежливости.

Я медленно поднялась из-за стола. Спина прямая. Подбородок – ровно настолько высоко, чтобы это нельзя было назвать дерзостью… и нельзя было принять за покорность. Сделала обязательный книксен, не отводя прямого взгляда.

Дерзко? Да. Я уже начала понимать, что мое поведение слишком вызывающе выглядит в этом мире норм и правил, где девица должна быть кроткой, смиренной и «не отсвечивать».

Я старалась. Но, когда мне наступают на хвост, я не могу его поджать.

А этот генерал – статный, строгий, притягательно-мужественный, с отточенной выправкой и холодной уверенностью человека, привыкшего к беспрекословному повиновению, – действовал на меня как красная тряпка на быка.

– Ваше превосходительство. Чем обязана?

– Mademoiselle Лерхен, – его низкий голос с металлическими нотками прозвучал еще суше, чем в аптеке. – Признаться, я искал управляющего. Мне сообщили, что типография Лерхена имеет и работников, и нужное оборудование для моего заказа.

Тонкий и в тоже время абсолютно прозрачный намек: он искал управляющего, а не девицу, которую сам не так давно отправил вышивать.

– Смотря что предполагает ваш заказ, – ровным тоном ответила я, жестом предлагая ему кресло. – Но мы можем многое, это факт. Можете изложить требования мне.

Генерал даже не посмотрел на кресло. Вместо этого он шагнул ближе.

Не настолько, чтобы нарушить приличия. Но настолько, чтобы воздух между нами стал плотнее.

Его губы раздраженно сжались, а взгляд – теперь уже без маски – скользнул по моему лицу, задержался чуть дольше, чем следовало, и вернулся к глазам.

– При всем моем уважении к вашему, несомненно, похвальному дочернему рвению, сударыня… – в его тоне снова сквозило то самое снисходительное пренебрежение, словно он говорил с ребенком. – Военные дела не терпят легкомыслия, женских прихотей и неопытности. Это дело требует твердой руки. Честь имею.

Он коротко, по-уставному кивнул, развернулся на каблуках и вышел, оставив после себя лишь запах морозного воздуха и дорогого одеколона. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Опять это его предубеждение. Я в сердцах хлопнула ладонью по столу. Ох уж это патриархальное общество! Даже если у женщины хватает и навыков, и мозгов и, главное, прав заниматься семейным делом, мы с ней работать не будем… просто по половому признаку.

А заказ мне сейчас был бы очень нужен – долги выплачивать все равно придется. Если бы я для генерала, точнее, для военных, сделала бы что-то важное, поток клиентов определенно вырос бы – репутация стоит дорого.

Сделав глубокий вдох, я вернулась к бумагам отца. И чем дольше я в них вглядывалась, тем сильнее крепло сосущее чувство тревоги. Чего-то критически не хватало. Счета за материалы были, векселя были, но… никаких наметок будущих заказов под Кенинг нет.

Такого быть просто не может. Если только… Возможно, Карл все же успел навести свои порядки в документах отца.

И тут, на мой взгляд, было два самых вероятных варианта: либо там могло было быть что-то с выгодным действующим заказом, либо что-то компрометирующее самого Карла. И тогда дядюшка имел непосредственное отношение к приступу отца. Гад.

Я провела в кабинете отца несколько часов, раскладывая бумаги в понятном мне порядке. Кое-что убирала подальше, расписки и прочие долговые документы сложила в отдельную папку, сделав список и подсчитав общий долг.

Наверное, меня не повергла сумма в депрессию только потому, что я сама еще не очень хорошо разбиралась в местных расценках, а Вареньку все же до финансов не допускали – так, по мелочи.

Но даже так ситуация выглядела весьма неприятно и серьезно. Заказ Еремеева и мои надежды на лубки – это только на более-менее сносное проживание да покрытие процентов по кредитам.

А вот основная часть долга… Мне нужен был план, который вытащил бы меня из той ямы, в которой оказалась типография. И вся семья.

Оставив кабинет, я направилась в типографию, но по дороге меня перехватила Фенька, наша приходящая кухарка. Если Дунька и Петька жили в людской в доме, то Фенька приходила. Она же обычно покупала продукты и отчитывалась о запасах.

– Варвара Федоровна, – Фенька поклонилась и смяла в руках льняное полотенце. – Не серчайте на меня. Да только сегодня еще бульон есть из чего готовить, а вот завтра уже все. И мука только гречневая осталась, а к воскресенью бы пшеничной раздобыть. И дровами топим сосновыми, а они чадят, запах на еде оставляют.

Я вздохнула: как раз к вопросу о деньгах на жизнь. Конечно, шиковать я не собиралась, но и в нищете жить – а про это наверняка сразу бы стало известно многим, слухи быстро расходятся – тоже нельзя было.

– Держи, – в ладонь кухарки легли несколько монет. – Купи все срочное и необходимое. Да папеньке самую лучшую курицу, поняла меня? По поводу дров я распоряжусь, чтобы из типографии принесли березовых. Разберемся.

Кухарка снова поклонилась и исчезла в кухне. Фенька работала в семье Лерхен уже давно, поэтому я не боялась, что она впустую деньги потратит. А вот что уйти может – перспектива хуже.

В типографии кипела работа. Матвей показал мне набранные картинки для лубков, Степан замешал черную краску для открыток-пожеланий. С клейким слоем для бронзирования уже отпечатали – их было немного, и Петька сидел в углу, работая кисточкой.

Малец старательно втирал бронзовую пудру в свежие оттиски, превращая обычные картинки в те самые «золотые пожелания». Вокруг него уже висело легкое золотистое облачко блестящей пыли.

– Петька, стой! – я бросилась к нему, на ходу вытаскивая из кармана чистый носовой платок. Смочила его водой из кувшина, стоявшего на подоконнике, и решительно подошла к мальчишке. – А ну, иди сюда.

Он аж подскочил на месте и поклонился в пояс. Надо было аккуратнее – небось подумал, что ругать сейчас буду.

– Дышать этой дрянью нельзя, в легких осядет – кашлять кровью будешь, – строго отрезала я, туго завязывая влажную ткань у него на затылке так, чтобы она закрывала нос и рот. – Без повязки к порошку не подходить. И как закончишь, чтобы вымыл руки и лицо с мылом! Порошок в рот не тянуть! Понял?

Петька быстро закивал с круглыми глазам. Еще бы! Барыня опять с ума сходит. Платки на лицо наматывает, да еще свои, дорогие. Но снять не потянулся, сел и снова взялся за пуховку, теперь уже напоминая малолетнего разбойника. Или ковбоя на Диком Западе.

Я отдала новые распоряжения, хотя у работников дело сегодня шло еще веселее, чем вчера. А потом вернулась в дом.

Без срочных дел казалось, что я теряю концентрацию или направление движения. Все время с того, как я открыла глаза в снегу, я двигалась по инерции. А теперь появлялась возможность осознать мое положение, мое… попадание. И от этого где-то в груди начинала зарождаться паника.

К счастью, долго мучиться не пришлось. Я едва успела тщательно вымыть руки после типографской пыли, как в передней звякнул дверной колокольчик. Дуня, коротко охнув, бросилась открывать и тут же замерла в благоговейном полупоклоне.

На пороге стоял священник. Очевидно, Карл все-таки сдержал свое слово – еще вчера он велел послать к вечеру за батюшкой, чтобы исповедовать отца, уверенный, что тому недолго осталось.

5.1

Отец Павел, протоиерей кафедрального собора, совершенно не походил на стереотипного батюшку. Высокий, широкоплечий. Войдя, он занял почти всю переднюю. Он не пытался казаться значимым, он был таковым. И я теперь понимала, откуда в груди возник благоговейный трепет. Варя страшилась этого человека.

Семья хоть и была немецкого происхождения, но еще при отце Фридриха они приняли православие. По первости местные из общины их попрекали этим фактом, потом смирились.

Так что Варя воспитывалась в православных традициях и в кирхе, что в конце улицы, не была ни разу.

Вот это все я знала только из памяти Вареньки. Просто потому, что в моей жизни с верой как-то… не срослось. Некому было направить, научить. Да и сама я не особо тянулась.

И вот теперь я стояла перед этим суровым, умудренным опытом батюшкой и не знала, куда себя деть. Как ребенок, честное словно! Только если с ребенка-то спросу никакого, то мне нужно было вести себя подобающе.

Вместе с батюшкой в дом ворвался церковный запах – ладан, воск и что-то еще такое неуловимое, что тут же заставило сердце биться чуть быстрее, словно с уверенностью, что все-все у меня будет хорошо.

Отец Павел разделся, отдал верхнюю рясу Дуне. Та суетливо повесила одежду на крючок и помогла батюшке снять калоши. Он перекрестился и перевел взгляд на меня.

Все, что мне оставалось – это надеяться на то, что тело помнит. И тут я чуть не выдала свою радость писком: руки сложились одна в другую, и я согнулась в поклоне. Ну как смогла.

– Благословите, батюшка, – пробормотала чуть слышно, робея по-настоящему, а не наигранно.

Конечно, странное поведение молодой баронессы можно было бы списать на потрясение от удара, случившегося с Фридрихом. Но рисковать и быть обвиненной в одержимости что-то не очень хотелось. Я не помнила, что делали с бесноватыми в те времена.

– Бог благословит, – произнес отец Павел, осеняя меня крестным знамением.

Батюшка не спешил проходить. Он остановился напротив и принялся изучать меня. Я знала, что Карл наверняка расписал ему картину умирающего брата и безутешной племянницы. Взгляд отца Павла скользнул по моему рабочему платью, задержался на манжете с пятном типографской краски.

– Карл Иоганнович сказывал, плох Федор Иванович, – наконец нарушил он тишину. – Соборовать звал.

– Дядюшка торопит события, – ровно ответила я, глядя прямо в его проницательные глаза. – Папеньке лучше.

Отец Павел чуть прищурился. Он, казалось, внимательно наблюдал за мной.

– Радостно слышать, коли так, Варвара Федоровна, – задумчиво произнес батюшка. – Горе людей ломает. Но порой и надежды лишние сломать могут.

– Они не напрасные, – чуть резче, чем стоило, ответила я. – Сами увидите.

– Всякое дыхание да хвалит Господа, – медленно проговорил он. – Прово́дишь к Федору Ивановичу? Молитва о здравии болящего никогда лишней не бывает.

Я кивнула и повела его наверх. Мы вошли в спальню. В комнате пахло свежестью от приоткрытой форточки, а не уксусом и потом. Отец Павел подошел к кровати, долго смотрел на ровное, спокойное дыхание отца, затем тихо прочитал молитву, осенив его крестным знамением.

Когда мы вышли от отца, Павел остановился.

– Твой дед, Иван Алексеевич… Иоганн, как звали его до крещения, – вдруг негромко начал священник, глядя не на меня, а куда-то в окно, на залитую солнцем улицу, – был человеком великого упрямства. Редкий немец в наших краях веру отцов менял. А он принял православие всем сердцем. Жил по совести, работал истово. Говорил, что Господь не в словах латинских или греческих, а в том, как человек свой крест несет.

А вот тут воспоминаний Вареньки не хватало, чтобы понять, как мне себя вести. Никогда отец Павел так с ней не говорил. Поэтому что? Поэтому, как обычно, импровизируем.

– Пути Господни неисповедимы, батюшка, – я постаралась вложить в голос максимум почтительности, но выдержала его взгляд. – Когда на кону жизнь отца и дело всей семьи, приходится взрослеть быстрее. Разве не Он дает нам силы в час нужды?

– Неисповедимы, – эхом отозвался отец Павел. – И коли эти силы направлены на то, чтобы родителя сберечь да честное дело от разорения спасти – значит, благословенны они. Храни тебя Бог, дитя. И помни: если крест покажется слишком тяжелым, двери храма всегда открыты.

Это был очень неоднозначный разговор. Священник не стал читать проповеди, хотя почувствовал, что в Вареньке, что перед ним, смирение с микроскопом искать надо. Он просто принял эти изменения как факт и дал возможность подумать.

От угощений отец Павел отказался, но с собой взял. Еще раз перекрестил и ушел.

Проводив священника, я вернулась в комнату папеньки. Он как раз проснулся и немного рассеянно смотрел на меня. Потом, медленно растягивая гласные, произнес: «Аика», – и его правый уголок рта немного дернулся.

Узнал.

Я улыбнулась в ответ и присела на край кровати, стараясь выглядеть максимально уверенной и спокойной.

– Папенька, – я осторожно взяла его здоровую руку. – Вы только не волнуйтесь. Я хочу, чтобы вы знали: типография работает. Мы с Матвеем, Степаном и Петькой сдали тот крупный заказ купцу Еремееву. Он пока не все выплатил, но я уверена, что потом сверху доплатит и еще закажет.

Отец издал слабый, удивленный звук.

– Да, сдали, – я немного размяла его кисть. – Только я немного похулиганила с текстом. Он, конечно, сначала ругался, что я ему пустое место на листе продаю. Но я убедила его, что столичным офицерам такая верстка придется по вкусу. А еще мы начали печатать лубки: и обычные, и с золотыми пожеланиями. Мы справимся, папенька. Вам нужно только одно – бороться и поправляться. Обещаете?

Его пальцы слабо сжали мою ладонь: он все понимал. А я едва сдерживала слезы.

Про Карла и его подлые действия я решила Фридриху не рассказывать – ему сейчас хорошие эмоции нужны. С дядюшкой я буду разбираться сама.

К вечеру Дуня привела толковую вдовицу, как я и просила. Женщину звали Марфой. Возраста она была неопределенного, но с крепкими руками и покладистым лицом. Я вывела ее в коридор для строгого инструктажа.

– Слушай меня внимательно, Марфа, – начала я чеканить слова. – От твоего ухода зависит, встанет барин или нет. Первое: переворачивать его с боку на бок каждые два часа, днем и ночью. Чтобы никаких пролежней не было.

– Помилуйте, барышня, так ведь тревожить больного… – начала было она.

– Нужно! – жестко оборвала я. – Кожа сгниет – ничем не поможешь. Второе: его левая сторона сейчас не слушается. Твоя задача – растирать ему левую руку и ногу. Разминай мышцы, сгибай и разгибай пальцы, локти, колени. Я покажу как. Кровь должна ходить, а суставы не должны закостенеть.

Марфа часто закивала, поняв, что спорить со мной себе дороже, однако наверняка всерьез думала, что барышня тоже умом двинулась.

– И третье, – я понизила голос. – Постоянно с ним разговаривай. О погоде, о делах. Но стой так, чтобы он всегда видел твое лицо и губы. Ему нужно заново учиться понимать слова и произносить их. Будешь делать все, как сказано – щедро заплачу. Станешь лениться – выгоню без расчета и без рекомендаций. Поняла?

– Все исполню, Варвара Федоровна, как перед Богом клянусь, – перекрестилась сиделка.

Мой второй день этой безумной истории подошел к концу. Я умылась, забралась под тяжелое пуховое одеяло и, свернувшись калачиком, впервые позволила себе заплакать. Потому что пора было принять: это все – по-настоящему.