Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

7.1

Маховик поддался не сразу. Сначала тяжело, с натужным скрипом, потом ровнее. Шестерни сошлись, ремень натянулся, и цилиндры начали медленно вращаться.

Механизм работал, и это уже была победа. Но только первая: оживить Кенига не означало напечатать на нем тираж. Я прислушалась.

Ход был ровный, но звук – нет. Вместо мягкого глухого шороха валиков послышалось сухое поскрипывание, как будто наждачкой по дереву возили. Я с усилием остановила станок и поднесла лампу ближе.

Теперь, когда работал основной механизм, стало заметным то, что не бросилось в глаза при первом осмотре. Кожа на накатных валиках ссохлась, пошла мелкой сеткой трещин, а один край даже чуть повело. Этот валик нормально не нанесет краску на талер, а значит, и толку не будет.

Черт. И что теперь делать? Бросить все на полпути?

Я выпрямилась и несколько секунд смотрела на машину. Можно отложить до утра. Или до следующего удобного случая. Но зудело сейчас – хотелось как можно скорее получить работающий Кениг.

Я поставила лампу на верстак, засучила рукава и полезла к креплению валика.

– Ну уж нет. Раз приехал, дружок, придется работать, – пробормотала я. – Но свою часть ласки и заботы ты получишь.

Пришлось упереться плечом, чтобы вытащить валик. А потом второй так же. И если я думала, что до этого была испачкана, то я сильно ошибалась.

Я положила тяжелые валики на стол и отдышалась. Завтра не встану. А ведь мне всю ночь танцевать, чтоб его, этот бал.

В ящике верстака среди старых напильников и молотков нашелся кусок мелкозернистой пемзы, а на полке – заткнутая деревянной пробкой бутыль с мутноватым льняным маслом. Рядом стояла жестяная банка с медвежьим жиром. Пахло от него, конечно, зверинцем, но для кожи самое то.

– Вот так… – пробормотала я. – Реанимируем мы тебя, будешь как новенький.

Я отполировала поверхность валиков, тщательно обтерла валики от пыли и щедро, ладонями, втерла смесь льняного масла с жиром.

Кажется, я насквозь пропахла прогорклым маслом, но зато внутри разливалось тепло. Я видела результаты своей работы, я стала на шажок ближе к цели. А после того, как мы поговорили с Софьей, даже зудящая тревога по поводу Карла и опеки отступила.

Я вытерла руки тряпкой и аккуратно завернула обработанные валики в чистую холстину, чтобы масло не сохло, а впитывалось. В ящике у теплой печной стены, подальше от открытого огня, состав должен был лучше загустеть и схватиться.

Полуразобранный станок Кенига я снова прикрыла парусиной и погасила лампу. Когда я возвращалась домой, я не могла скрыть довольной улыбки.

Дуня встретила меня в передней и сразу всплеснула руками.

– Господи помилуй, барышня… да вы ж вся как мастеровой!

Я посмотрела на ладони. Под ногтями въелась черная краска, на пальцах блестело масло, на рукаве темнело пятно.

– Принеси мне в спальню горячей воды, – попросила я и пошла к лестнице.

– Уже греют, – проворчала Дуня. – Не дело это барышне…

Я остановилась, повернулась и покачала головой.

– Дуня, – вздохнула я, – если бы я могла перепоручить все кому-то, я ни за что не полезла бы сама. Но пока что надеяться мы можем только на себя. Если Карл Иванович доберется до типографии…

Я не стала договаривать – все и так было ясно. Поэтому Дуня перестала причитать и пошла за водой на кухню.

В спальне быстро стало жарко. Дуня внесла большой медный таз, потом ведро, потом еще одно. От горячей воды поднялся пар, и мутное зеркало у стены сразу запотело, скрывая от меня испачканное лицо.

Я сняла платье, закатала рукава рубахи и долго терла пальцы, ладони и предплечья мылом, пока кожу не начало щипать. Масло въелось и не хотело смываться ни в какую, а под ногтями оставалась черная кайма.

Вот уж точно не нежная девица. Перчатки, конечно, мне в помощь, но… не придется ли мне их там снимать?

– Так не пойдет, – пробормотала за моей спиной Дуня, которая, похоже, поняла, что сама я не справлюсь. – Вы ж вся пропахли. Голову мыть будем.

Я вздохнула.

– Сейчас?

– А когда же? Вы же завтра на бал собрались?

Дуня распустила мне волосы, которые водопадом растеклись по плечам. Да уж, это не мое каре, которое в любой раковине в два счета вымыть можно. Я села на стул у таза и перегнулась через край.

Сразу вспомнились летние отключения воды, а еще… Когда-то давно, с папой мы ездили в деревню. Давно. Очень давно.

– Терпите, барышня, – проговорила Дуня и опрокинула мне на голову очередной черпак воды. – Бог вас вон как наградил. А потому и испытания теперь шлет. По силам.

Это она про головомойку или про то, что происходит с делом Лерхенов?

– Вот ведь, – продолжила приговаривать Дуня. – Не девица, а мастеровой ученик.

– Не ученик, – отрезала я, не поднимая головы. – Хозяин. А хозяин должен быть рачительным и за свое дело болеть.

Она охнула, но ничего не ответила.

Когда все было кончено, мне накинули на плечи простыню и долго терли волосы полотенцем.

– Не ложитесь сразу, – велела Дуня, обращаясь ко мне как к маленькой. – Простынете.

Я сидела у печки, пока волосы не перестали капать, потом я заплела их в косу и забралась под одеяло, укрывшись с головой, чтобы согреться.

Утром я проснулась раньше обычного. Коса за ночь так и не высохла до конца, как бы так не простыть. Я села на постели, некоторое время пытаясь прийти в себя, накинула шаль и только тогда решилась спустить ноги на пол.

Тело болело. Варвара все же не привыкла работать руками, поэтому все тянуло так, что хотелось снова лечь в кровать и вообще не двигаться.

Охая, как древняя старуха, я доползла до умывальника. Ледяная вода не сильно привела в чувство: желание пожалеть себя стало еще больше, но я сцепила зубы, посмотрела через зеркало себе в глаза и пообещала, что справлюсь. В нашем мире мне приходилось представлять типографию на переговорах с партнерами. Просто здесь правила немного более мудреные. Так ведь?

Дуня заглянула, чтобы убедиться, что я встала. Хотела помочь одеться, но я отослала ее накрывать завтрак. Сама же оделась и пошла к Фридриху. Мне очень хотелось рассказать про Кениг. Будет ли он рад?

7.2

Я тихонько приоткрыла дверь спальни отца. В комнате было свежо, даже почти не пахло болезнью. Марфа сидела у изразцовой печи с вязанием и что-то рассказывала Фридриху, пока я не зашла. Фридрих лежал, глядя в потолок. Услышав шаги, перевел взгляд на меня.

– Марфа, иди на кухню, отдохни немного, попей чаю с Фенькой, – негромко велела я. – Я сама побуду с батюшкой, проверю, как он.

Сиделка послушно кивнула и выскользнула за дверь. Я подошла, присела на край кровати и взяла Фридриха за руку, привычно нащупывая пульс.

Ровный. Спокойный.

Отец чуть моргнул, не сводя с меня глаз. Его взгляд казался уже гораздо более осмысленным. Я поправила одеяло, потом машинально провела рукой по его подушке.

– Доброе утро, папенька, – я постаралась улыбнуться как можно мягче. – Хочу, чтобы вы знали: наши дела идут. Лубки все-все разошлись на ярмарке. Но вы не переживайте: сама не торговала, мальчишки бегали. Да так хорошо!

Вот теперь я улыбнулась искренне, вспомнив, как народ сбежался после скандала. Карл наверняка потом себе локти кусал, что сам помог мне распродать.

– На бал сегодня поеду вечером. Меня Софья Андреевна Белозерова сама пригласила, – продолжила я, видя, что Фридрих внимательно прислушивается. – Для гостей сделали carnet de bal. Да такие красивые, вы не представляете! С французским шрифтом и бронзовым вензелем на обложке. Чтобы все знали, как хорошо мы умеем печатать. А то не порядок: как это какой-то Ширяев заказ на губернаторские приглашения получил. Уверена: потом все губернаторские заказы будут только наши!

Отец слушал внимательно. Его пальцы слабо сжали мою ладонь.

– Но это еще не все, – я понизила голос до заговорщицкого шепота и с восторгом произнесла. – Я осмотрела Кениг!

Глаза Фридриха расширились, в них мелькнула тревога.

– Он будет работать! – поспешила успокоить его я. – Ремень мы заменили, вал поправили. Главный механизм работает ровно. Кожа на накатных валиках, правда, ссохлась, но я натерла их смесью льняного масла и медвежьего жира, они сейчас отмокают в тепле. Машина будет жить, папенька. Я вам обещаю. Мы запустим ее, и еще удивим всех!

Фридрих чуть повернул голову. Правый уголок его губ слабо дернулся.

В его глазах было удивление… и что-то еще. Не страх. Не недоверие.

Он попытался сжать мои пальцы и посмотрел на меня как-то… испытующе. Он словно силился понять, откуда в его дочери вдруг взялась эта стальная хватка. Но говорить он пока не мог, а я не могла пока всего объяснить.

– Все будет хорошо, – прошептала я, крепко сжав его руку. – Вот увидите. И вы встанете, и типография.

Он кивнул. Определенно: он кивнул! И это тоже повысило мне настроение.

Спустившись вниз, я обнаружила, что Дуня уже накрыла на стол в столовой.

– Ешьте, барышня, – пробормотала она, наливая чай. – Хлопот сегодня много, силы откуда-то брать надо.

В глубокой миске передо мной дымилась овсяная каша, щедро сдобренная куском желтого, сливочного масла. Рядом лежали толстые ломти вчерашнего подового хлеба и стояла розетка с вишневым вареньем.

Рассусоливать я не стала, придвинула к себе кашу и начала завтракать.

– Вам тут от Карла Ивановича, – Дуня внесла на подносе конверт. – Еще с ранья принесли.

В ее голосе было слышно все, что она не произносила вслух. Я даже подумала, что будь воля Дуни, она сама бы отправилась к Карлу домой да опустила вот этот самый поднос ему на голову. И я бы с удовольствием на это посмотрела. Но пока что приходится это визуализировать только в мыслях.

Я вскрыла конверт и развернула бумагу. Почерк был аккуратный, выверенный, с длинными завитками.

'Дражайшая племянница.

С прискорбием вижу, что болезнь моего брата вынуждает вас принимать на себя заботы, к которым вы, по молодости лет, едва ли должны быть приучены.

Ввиду сложившихся обстоятельств я уже имел разговор с некоторыми из наших общих знакомых относительно дальнейшего устройства дел, дабы избавить вас от лишнего бремени.

Завтра намерен заехать осведомиться о здоровье Фридриха Ивановича и надеюсь застать вас дома.

Искренне преданный вам ваш дядюшка,

Карл Иванович Лерхен'.

Я медленно сложила письмо. «Имел разговор». С кем, интересно? Мне уже не терпится посмотреть на лицо Карла, когда он увидит меня на балу.

В типографию я заглянула ненадолго. Там уже кипела работа: мальчишки закончили бронзирование вензелей, Матвей и Степан занимались биговкой.

Я взяла одну из книжечек в руки и провела пальцем по обложке. Все безупречно: краска высохла, бронзирование не смазывается. Но до меня дошло то, что я в самом начале своего плана очень недальновидно упустила.

Ладно, ленты, это мы еще найти можем. А вот сотню маленьких карандашиков для бальных книжек – это катастрофа. Я ковырялась в памяти Вареньки, что с этим всем можно сделать. Совсем красивый выход найти не получалось, поэтому пришлось идти на сделку с моим внутренним перфекционистом.

– Слушай внимательно, – я достала кошель. – Сначала беги на Базарную к французу-галантерейщику. Забери у него все маленькие карандашики, какие есть. И моток тонкой белой шелковой ленты. Затем беги в лавку, где гимназистам тетради продают. Купи самых тонких карандашей, дюжины три. Только чтобы графит хороший был.

Я выдала ему два рубля серебром – солидная сумма, но это была инвестиция. Петька кивнул и сразу же испарился.

– Степан. Возьмешь ножовку, распилишь каждый большой карандаш на три части. Концы зачистишь, а шилом проколешь отверстие под шнурок. Только аккуратно, чтобы не треснул. Понял меня.

Степан без вопросов кивнул:

– Сделаем, Варвара Федоровна.

– Делать все будете только чистыми руками. Потом сложите все в коробку и перестелите бумагой, – отдала я последние указания. – Я сегодня больше не приду.

Через полтора часа Дуня доложила мне, что Петька принес двадцать настоящих бальных карандашиков с шелковыми кисточками – они обошлись в рубль. Лента обошлась еще в гривенник. Как и было наказано, остальное докупил карандашами для гимназистов. Итого: рубль и тридцать копеек затрат. Терпимо.

Французские карандаши раздам губернаторше и самым важным дамам, остальным прочие. Главное понять и запомнить: кто важный, а кто – прочее.

Когда основные дела были завершены, я с ужасом оказалась перед подготовкой к балу. Меня в принципе всегда пугали выходы «в свет» тем, что нужно было надевать что-то посерьезнее джинсов и рубашки.

Надо думать, Варенькино тело и частично ее разум тут мне помогли смириться с необходимостью носить платья. Но сейчас…

Передо мной лежало платье из белого тарлатана с тремя рядами оборок по подолу. Широкую юбку держали две нижние, накрахмаленные так, что я буду шуршать при каждом движении.

Я досчитала до десяти, вздохнула и сдалась на милость Дуне.

Корсет она затягивала медленно, с чувством. Панцирь – это, конечно, хорошо, но не когда он душит. Но деваться мне было некуда. Я как будто заново училась дышать.

Ноющие мышцы легче не делали, мне даже в один момент пришлось вцепиться в спинку стула, чтобы не зашипеть. В итоге чувствовала себя куклой на задеревеневших от времени шарнирах. И я буду считать себя героем, если мне удастся хоть один танец. А как минимум открывающий полонез мне танцевать было нужно.

Дуня застегнула узкий лиф с открытыми плечами и поправила ленту, перехватывающую его под грудью.

– Хорошо, – сказала она, отступив на шаг. – Скромно, а все-таки по-барски.

Из украшений – только маленькие жемчужные серьги и тонкая нитка жемчуга на шее. Девице надлежит выглядеть скромно, чтобы красота платья не скрадывала естественную прелесть юной барышни. Яркие цвета и украшения – это все для замужних. Это чтобы поскорее стремились связать себя браком?

Я покачала головой, глядя на себя в зеркало. Ну зефирка, не иначе.

Волосы Дуня разделила на прямой пробор, гладко зачесала и собрала в тяжелый узел на затылке. Вот это мне понравилось: я хоть и не была красоткой в общепринятом смысле, но яркие волосы раскрашивали блеклость наряда.

А потом внезапно внесли коробку от Софьи Андреевны. Это было действительно неожиданно, потому что мы не договаривались. Но она все же не даром считалась женщиной умной и прозорливой.

Она откуда-то догадалась, что взять цветы мне будет негде. Поэтому внутри коробки на влажном мху лежали две крупные белые камелии.

К ним была приложена записка.

«Из оранжереи Алексея Дмитриевича. Он чрезвычайно гордится ею. Если представится случай – похвалите. Только без усердия».

Повод мягко польстить – а в этом случае даже не придется кривить душой – всегда хорош, когда нужно подойти для разговора. Я очередной раз от души мысленно поблагодарила вдову Белозерову. Без нее я все еще ломала бы голову, где взять приглашение.

Один цветок Дуня закрепила в волосах, второй приколола к лифу. Боюсь, долго они не продержатся, но главное, чтобы успели выполнить свою миссию.

Я бросила последний взгляд в мутное зеркало. Спина прямая, глаза синие, холодные. Броня надета.

Ровно в половине девятого с улицы донесся скрип полозьев. Экипаж вдовы Белозеровой прибыл. Дуня накинула мне на плечи теплую синюю ротонду, я подхватила картонную коробку со своим типографским сокровищем и шагнула за порог, навстречу главному сражению за свою независимость.

Глава 8
Отпечатано курсивом

– Не переживайте так сильно, – похлопала меня по руке Софья Андреевна. – Все будет хорошо, вот увидите.

Я натянуто улыбнулась ей и чуть поерзала на сиденье. Корсет, затянутый Дуней на совесть, не давал вздохнуть полной грудью, а плотные складки юбок путались под коленями. Я немного отодвинула занавеску на окошке экипажа.

Мы попали в пробку и теперь двигались со скоростью улитки. Я будто снова оказалась в своем старом родном городе, где утренние пробки – это почти ритуал для того, чтобы добраться на работу.

Улица перед домом губернатора была заполнена санями. Наш экипаж медленно продвигался вперед. До нас доносилось фырканье коней и переклички кучеров.

У меня внутри все дрожало от волнения, ладони вспотели, и тонкие лайковые перчатки неприятно липли к коже. Хотелось стянуть их хоть на минуту, поэтому меня бесили правила, по которым перчатки были обязательным элементом.

Ощущения были, как будто я шла на самый важный экзамен. Хотя нет, было даже хуже: я, кажется, перед защитой диплома так не переживала! От этого выхода зависело действительно многое. Победа сейчас не гарантировала мне победу во всей битве за независимость. Но на сегодняшнем балу должно было решиться, дадут ли мне вообще шанс.

Наконец, мы остановились перед крыльцом, лакей Софьи Андреевны открыл дверцу и подал руку. Первой из экипажа плавно, с истинно светским достоинством вышла Софья Андреевна, я, шурша своими юбками, шагнула следом.

Пока спускалась, успела пару раз наступить на подол и чуть не поскользнулась на ступеньке. Меня даже тело Вареньки не спасло.

Как только я коснулась земли, сквозь тонкую подошву туфелек тут же проник леденящий холод. Тело на мгновение сковало мышечное напряжение. Я поняла, почему высаживают только у входа: так далеко не уйдешь, окоченеешь по дороге.

Мы поднялись на крыльцо и зашли через парадный вход в просторный вестибюль. Здесь было людно и, несмотря на часто открывающиеся двери, душно. Пахло воском, табаком, смесью разнообразных парфюмов и, если принюхаться, потом.

Несколько лакеев в ливреях помогали раздеться гостям. Один почтительно снял с моих плеч ротонду, другой помог раздеться Софье Андреевне, третий перехватил у нашего сопровождающего заветную коробку. Я поправила белую камелию, приколотую к лифу платья.

– В гостиную, сударыня, – почтительно указал старший лакей.

Мне уже хотелось сбежать от того количества людей, которое наполняло окружающее меня пространство. Яркие платья замужних дам и зефирочные платья девиц, строгие темно-зеленые мундиры служащих и темные фраки гражданских. От этого всего быстро начало пестрить в глазах.

Видимо, вдова приняла мою нервозность за желание как можно быстрее начать бал, поэтому она аккуратно коснулась моей руки.

– Не торопитесь, – тихо, но веско произнесла Софья Андреевна. – Нужно поприветствовать хозяев.

Мы шагнули прямо. Парадная гостиная была хорошо освещена люстрами и украшена кадками с зелеными растениями. Вдоль стен тянулись буфеты с изысканными конфетами и другими сладкими угощениями, а пространство уже заполнили дамы в пышных платьях, чьи негромкие разговоры сливались в сплошной гул.

Чуть в стороне от входа стояла губернаторская чета: Андрей Кириллович и Анна Викторовна Дубровские. Софья Андреевна, не задерживаясь, уверенно повела меня прямо к ним.

Губернатор был молод и, честно надо признать, хорош собой. Он стоял в парадном мундире темно-зеленого сукна со стоячим воротником, щедро украшенным широким золотым шитьем, и обменивался учтивыми фразами с гостями.

– Ваше превосходительство, – Софья Андреевна плавно присела, и я, зеркаля ее движения, сделала глубокий, выверенный реверанс, благо дело, тело Варвары все это помнило. – Позвольте представить мою протеже, баронессу Варвару Федоровну Лерхен.

– Рад видеть вас в моем доме, баронесса, – губернатор чуть склонил голову, его голос звучал учтиво, но с явным налетом официальных расшаркиваний. – Надеюсь, здоровье вашего батюшки позволяет вам немного отвлечься от забот.

– Благодарю за приглашение, ваше превосходительство. Папеньке значительно лучше, и он хотел бы, чтобы я засвидетельствовала вам наше глубочайшее уважение, – ответила я ровно.

Губернатор внимательно посмотрел на меня, словно что-то прикидывая.

– Передайте ему мои пожелания скорейшего выздоровления, – губернатор коротко кивнул, заканчивая наш обязательный диалог, и мы перешли к хозяйке вечера.

Анна Викторовна стояла чуть поодаль. Молодая, изящная, но несколько бледная. Но не аристократичной бледностью, а скорее следствием какой-то болезни. Но в движениях губернаторши была какая-то неуловимая живость, что-то отличало ее от размеренных, порой даже слишком тягучих движений остальных дам.

Когда мы подошли к ней, она уже немного устало улыбнулась. Мы сделали реверанс.

– Позвольте представить, Анна Викторовна, – голос вдовы звучал безупречно ровно и приветливо. – Баронесса Варвара Федоровна Лерхен.

– С вашего позволения, Анна Викторовна, хотела бы преподнести вам скромный знак нашего безмерного уважения. От имени типографии Лерхен, – я с легким поклоном преподнесла ей наш лучший экземпляр бальной книжечки.

Анна Викторовна немного нахмурилась, мне даже показалось, что с ее губ сорвался немного испуганный «ох». А затем она искренне улыбнулась и приняла сувенир. Она изящно повесила ленточку на запястье, и это движение заметили сразу. Кажется, я даже с облегчением выдохнула – меня не послали гулять лесом. Маленькая, но победа.

– Какая прелесть… Благодарна вам, – произнесла губернаторша с неожиданной радостью.

Дамы, стоявшие поблизости, тут же вытянули шеи, разглядывая новинку на запястье. Еще мгновение – и взгляды обратились ко мне.

– У меня есть еще несколько экземпляров, – произнесла я губернаторше. – Если вам будет угодно, я сочла бы честью предложить их дамам.

– Разумеется, – сказала Анна Викторовна. – Покажите.

Софья Андреевна едва заметно кивнула, и лакей, что держал мою коробочку, поставил ее на столик и откинул крышку. Я сама взяла одну из книжечек и подала ближайшей даме.

– Прошу принять на память о сегодняшнем вечере.

Раздача превратилась в настоящий светский ритуал. Дамы подходили по одной, рассматривали, восхищались шрифтом, золотистым вензелем, лентами. Все происходило спокойно, без суеты – словно так и было задумано с самого начала.

Софья кивнула мне, а сама отошла. Видимо, поздороваться с кем-то еще. Ко мне же приблизилась дородная дама неопределенных лет в тяжелом темном бархате. Ее наряд кричал о деньгах, а взгляд был цепким, оценивающим.

– Супруга купца Мамонтова, – представилась она. – Это ваши листки для трактиров Еремеева давеча по городу висели?

– Наши, сударыня, – ответила я.

– Интересно сделано. Мой супруг глядел-глядел, а потом говорит: «Пустого места многовато, а глаз цепляется», – заметила она, а я внутренне торжествую: ну говорила же, что будут работать. – Если нам для мануфактуры понадобится, возьметесь?

– С превеликим удовольствием, – сдержанно кивнула и мысленно потерла руки. – Типография работает исправно, будем рады заказу.

Купчиха кивнула одобрительно и отошла. Первая победа, первая галочка.

Но спокойствие длилось недолго. Ко мне подплыла сухонькая дама в летах, с тонко поджатыми губами и улыбкой, от которой веяло ядом.

– Баронесса, какая радость видеть вас в добром здравии, – пропела она. – А ведь ваш дядюшка, Карл Иванович, буквально вчера говорил, что вы от слез света белого не видите, того и гляди сами сляжете.

Я мысленно досчитала до трех и осторожно вдохнула – корсет не позволял сделать этого глубоко, но даже этого хватило, чтобы взять себя в руки.

– Карл Иванович обладает редким даром преувеличивать от чрезмерной любви ко мне, – спокойно, глядя ей прямо в глаза, ответила я. – Папеньке лучше, дела типографии не терпят отлагательств, а слезами горю не поможешь.

– Неужто, вы сами занялись делами, баронесса? – спросила она, не сводя взгляда с коробки. – Не тяжело ли для юной девицы?

– В трудные времена приходится находить в себе силы, сударыня, чтобы дело отца жило и могло быть полезно обществу, – осторожно, с легкой улыбкой ответила я.

Дама еще больше поджала свои губы, махнула веером, но книжечку все же взяла. Раз уж даже у губернаторши есть.

Я выдохнула, поискала глазами Софью, но не нашла. Зато заметила, что несколько дам, стоявших у окна, перешептываются, время от времени поглядывая на меня. Хочется надеяться, что они обсуждают книжечки, а не платье прошлогоднего фасона. Я решила, что лучше всего сейчас уйти в бальную залу, сделала шаг к двери и едва не упала.

Словно чертик из табакерки передо мной появился сам Карл. В своем фраке он выглядел чинно и высокомерно. Его и так вытянутое лицо вытянулось еще больше от изумления, которое быстро сменилось холодной яростью.