Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
Препресс

Я дышала часто и поверхностно, потому что сил вдохнуть глубоко не было. Да я даже не могла найти, что сказать. Все казалось таким несправедливым, что хотелось сесть в уголочке и расплакаться, как в детстве, когда тебя наказали за чужое хулиганство.

Я потерла пальцы, чувствуя, как в перчатках потеют ледяные ладони. Еще не хватало снова шлепнуться в обморок. Боюсь, это окажется слишком весомым аргументом в пользу Карла, а я такие козыри ему в руки давать не намерена.

Подняла подбородок и спокойно, не допуская ни одной истеричной нотки в голосе, спросила:

– Какие бумаги мне стоит подготовить?

Корсаков, кажется, едва заметно усмехнулся.

– А вы, Варвара Федоровна, все же решительная барышня. Плохо, что ваша решительность слишком легко оборачивается против вас, если вы оказываетесь слишком прямолинейны в своих способах достижения цели. – Я вновь почувствовала себя первоклашкой, которого отчитывает учитель. – Вам понадобится все: от долговых расписок до любых документов, которые докажут, что ваши весьма сомнительные решения служили на благо семейного дела.

Понятно. Чем хотите прикройте ваш срам, но гарантий никаких. Всегда же можно сказать, что это временно и просто «повезло».

– Благодарю, Алексей Дмитриевич, – я сделала книксен.

– Завтра в час по полудни, – сказал он. – И берегите себя, Варвара Федоровна.

Все только и делают, что твердят «берегите себя». Но хоть кто-то что-нибудь сделал для того, чтобы у меня появилась такая возможность?

Лакей проводил нас, помог одеться и даже посадил в сани. Дуня, чувствуя мое настроение, молчала. Даже не причитала привычно, только громко вздыхала. Она все слышала сама и все понимала.

– К Еремееву на Базарную, – приказала я вознице. – В контору.

Кормилица кинула на меня негодующий взгляд, но и тут промолчала. Хотя я знала все, что этот взгляд говорил: лежать, пить чай и даже не заикаться о делах. Наверное, когда-то у меня будет такая возможность. Но не сейчас, ох, не сейчас.

Карл использовал каждый момент: и когда я отдыхала, и когда работала в поте лица. Но самое неприятное в этом то, что он умело выворачивал даже мои достижения против меня. В условиях чужого для меня мира это был неравный бой.

До конторы Еремеева доехали быстро, можно сказать с ветерком, если считать порывистый ветер, бросавший в лицо колючий снег. Погода портилась вместе с настроением, и я подумывала, что было бы неплохо успеть домой до того, как разыграется какая-нибудь вьюга.

Дуня помогла мне вылезти из саней, потом забрала наш «домашний» кирпич, который уже точно не выполнял своей функции и последовала за мной в уже знакомое помещение. От прошлого посещения у меня остались не особо хорошие воспоминания. Я все еще считала, что это было моей оплошностью – делать слишком прогрессивный для того времени дизайн листов.

Но как ни крути, они все равно сработали мне на руку. И сам Еремеев решил сделать новый заказ, и супруга Мамонтова интересовалась.

Мы зашли в переднюю, где тут же столкнулись с Градским.

– Варвара Федоровна, – поклонился он. – Как неожиданно и в то же время приятно вас встретить.

Я тоже поклонилась. На лице поручика было удивление, но, скорее, связанное с неожиданной встречей, чем с тем, что он увидел девицу после обморока в конторе купца.

– Дела не ждут, – сдержанно ответила я.

– Конечно, – произнес Градский, улыбаясь. – Но должен сказать, что я планировал после этого визита заехать к вам. По распоряжению его превосходительства.

Точно. Вранов обещал, что вторую часть оплаты за заказ он пришлет с поручиком. Это будет очень кстати, учитывая, что в пятницу срок платы по векселю. Крупной платы, на которую у меня сейчас денег нет.

Дверь в кабинет Еремеева открылась, и оттуда вышел генерал. Он замешкался на секунду, увидев меня, но довольно быстро вернул себе привычный собранный вид.

– Идите, поручик, – приказал он. – Вам покажут провизию и овес. Необходимо проверить все согласно заполненным ведомостям и организовать выдачу.

Генерал? Сам занимается снабжением? Что-то необычное. Или все же мы с ним в чем-то похожи? Что, Николай Алексеевич, не так легко дается делегирование, когда знаешь, что могут подвести, а ты не можешь позволить себе допустить ошибку?

Градский щелкнул пятками, поклонился и нырнул в кабинет. Мы остались с Врановым наедине. Почти: Дуня тихо покашляла, напоминая о себе, но генерал даже не посмотрел на нее. Все его внимание отнимала я. Причем у меня никак не получалось понять, какая же эмоция его обуревает.

– Варвара Федоровна. Не ожидал видеть вас вне дома, – строго произнес он. – Ваше упрямство не дает вам понять, что вы рискуете не только здоровьем, но и репутацией. Носиться по городу после обморока – это недостойно.

Еще один любитель отчитывать. Как будто это передается по мужской линии вместе с дворянством.

Недостойно, значит, да? Рискую я своей репутацией, да?

– Я и сама сегодня многого не ожидала, ваше превосходительство, – ответила я. – Благодарю за заботу о моей репутации. Вы, я вижу, уже позаботились – весь город в курсе.

В его глазах блеснула сталь и непривычный холод.

– Что вы этим хотите сказать?

– Что хотела – уже сказала.

Вот теперь Дуня закашлялась по-настоящему. Но мы с генералом были слишком сильно увлечены своим противостоянием, чтобы обратить на это внимание.

– То есть вы обвинили меня в болтливости? – лед коснулся и голоса Вранова.

– Пари, которое должно было спасти типографию, – я перевела дыхание, чтобы продолжить. – Каким-то необычайным образом стало не просто достоянием общественности, но и одним из главных аргументов против меня.

Он посмотрел на меня со снисходительной усмешкой.

– Вы меня удивляете, Варвара Федоровна, – сказал генерал. – Вы сняли перчатку, вы пожали мне руку. Неужели вы полагаете, что на балу это могло остаться незамеченным? Кому надо было, прекрасно сделал выводы и разнес это. А я только начал думать, что вы…

Он осекся и с силой сжал зубы. Так, что на его скулах появились желваки.

– Что я что? Договаривайте! Что я не провинциальная дурочка, и у меня есть мозги?

Меня тоже понесло. Я даже перестала выбирать выражения, задумываться о сказанных словах. Вся обида, которая бурлила во мне с разговора с Корсаковым, поднималась во мне с мощностью цунами, которое готово выплеснуться на Вранова.

– Выбирайте выражения, баронесса, – сказал он почти неслышно.

– Я выбираю их с утра. Поверьте, это самые приличные, – я тоже понизила голос. – Хотя смысл в этом, если любое, даже самое благое намерение обращается против меня? Но ведь же проще отдать и меня, и дело в руки того, кто спит и видит, как разрушить все, лишь бы заработать.

Вранов молчал. Но он умел молчать очень красноречиво и раздражающе-громко.

– Но вы закрыли заказ.

– И это никого не интересует, ваше превосходительство. Не вы ли мне только что говорили про репутацию?

Он хотел еще что-то сказать, но тут в передней появился Градский.

– Разрешите доложить, ваше превосходительство! Все соответствует… – громко и четко начал он, а потом замолчал. Как только увидел нас с генералом.

Мы снова оказались слишком близко. У обоих горели глаза. У обоих были сжаты кулаки и сбито дыхание. Слишком красноречивое представление.

– Баронесса! – прогудел Еремеев. – Доброго дня. Не ждал вашего визита.

18.1

Я успела испугаться. Потому что одно дело – ругаться с генералом, это как будто стало привычным уже, потому что ни один наш разговор не обошелся без напряжения и перетягивания невидимого каната. Другое дело – делать это на публике, тем более в присутствии купца.

Лицо генерала неуловимо изменилось. Ровно настолько, чтобы было понятно, что у нас просто разговор, а не истерика уставшей девчонки. Вранов поменял положение тела и вышел из компрометирующей близости. Но он сделал это так непринужденно, что казалось, будто мы так и стояли.

– Я говорил, – голос его тоже стал деловым и почти равнодушным. Идеальная маска во всем, кроме взгляда. – Что пересуды можно и нужно останавливать делом.

Еремеев заинтересованно смотрел на нас, пытаясь угадать, что же было за несколько мгновений до того, как он вышел в переднюю. Но Вранов явно не собирался давать ему подсказки.

– Трофим Кузьмич, – он обратился к купцу, мгновенно переводя его внимание. – Баронесса полагает, будто исполненный в срок казенный заказ не способен перевесить досужие сплетни. Вы, как человек деловой, должно быть, судите иначе.

Я замерла удивленно. Если бы не усталость, я бы даже восхищалась. Но сейчас эмоции слишком медленно сменяли друг друга, и успокоиться после вспышки было сложно. Но головой я понимала: генерал прикрывал меня, мою репутацию, как девицы, так и деловую. Он все еще был раздражен после моих несправедливых обвинений, но оказался достаточно благороден, чтобы оставить их в стороне.

Еремеев хмыкнул, переводя взгляд с Вранова на меня.

– Это вы зря, конечно, Варвара Федоровна. Его превосходительство прав. Купца, как всякого человека дела, как раз только это и интересует: кто слово держит, а кто сказки сказывает. Срочный и сложный заказ сдать – оно дорогого стоит.

Еремеев как будто важнее стал, плечи расправил, бороду погладил – эксперт, ни дать ни взять. Генерал одобрительно кивнул.

– Слышите, Варвара Федоровна? – произнес Вранов и перевел взгляд на Градского, как будто разговор уже потерял для него всякий интерес.

– Слышу, – ответила я ровно. – И именно поэтому приехала к Трофиму Кузьмичу. Если, по вашему мнению, дело действительно говорит громче пересудов, мне срочно нужно письменное подтверждение, что у типографии Лерхен есть новый заказ.

Генерал, который уже сделал шаг к поручику, резко остановился и оглянулся. Еремеев же распахнул дверь в кабинет шире, приглашая меня.

– Вот это разговор, – довольно сказал купец. – Прошу в кабинет, баронесса.

– Ваше превосходительство, – я сделала книксен, прощаясь. – Прошу прощения. И благодарю за ваши советы. Поручик.

Ну не говорить же, «прошу прощения, что наорала ни за что». А меня теперь подгрызал червячок стыда, что дала волю эмоциям. Непрофессионально это.

– Варвара Федоровна, – остановил меня генерал. – И все же, неужели требуется такая спешка для получения заказа?

Его взгляд Вранова снова остановился на мне.

– К сожалению, пока я занимаюсь делом, есть те, кто ищет способы мне помешать. И это им прекрасно удается. Завтра мне придется доказать, что исполненный заказ – это не разовая случайность, ваше превосходительство, и что у типографии под моим временным управлением есть будущее.

На миг стало тише, а генерал еще больше нахмурился. Еремеев снова хмыкнул:

– Будущее, говорите? Что ж, это дело я понимаю. Прошу, баронесса. Оформим как положено.

Я еще раз попрощалась и зашла в кабинет, чувствуя на себе взгляд Вранова. Еремеев дождался, когда проскользнет Дуня, и прикрыл за нами дверь.

– Извольте присесть, Варвара Федоровна. Не будем откладывать, – купец показал рукой на кресло перед столом, а потом крикнул в дверь на противоположной стороне кабинета: – Григорий Потапыч! Зайдите-ка.

На столе Еремеева лежали уже заполненные те самые бланки, которые только сегодня утром были собраны в свежие стопки в моей типографии. Вранову действительно заказ нужен был срочно. Но, похоже, другие типографии отказывались.

«Что же, ваше превосходительство, значит, это пари было выгодно не только мне, но и вам. Иначе бы вы еще долго мучились без ведомостей, не доверяя девице», – подумала я.

Пари было выгодным и удачным. До тех пор, пока его не решили обернуть против меня.

– Вот, Григорий Потапыч, – пробасил Еремеев, усаживаясь за стол. – Берите бумагу, будем писать заказ. А то баронессе после казенных заказов купеческого слова мало.

Я подобралась, вытянулась. Приказчик окинул меня серьезным взглядом выцветших глаз и потер жидковатые седые бакенбарды. Мне на миг показалось, что после удачи масленичных листов Еремеев стал более лояльным, но, похоже…

– Да не смотрите вы так, Варвара Федоровна. Я же по-доброму, – улыбнулся в бороду купец. – Все понимаю, что перед батюшкой отчет надо иметь. Да и Карл Иванович, небось, тоже с вас спросит.

Я едва сдержала язвительный смешок. Спросит он… Скорее, сделает все, чтобы я «пролетела» с этим заказом и не получила больше ни одного. Так же будет проще всего показать, что типография убыточна.

– Что именно вам требуется, Трофим Кузьмич? – спросила я, рефлекторно снимая перчатки.

И тут же пожалела. Я сжала кулаки и спрятала их на коленях в складках платья – еще не хватало, чтобы увидели пальцы в типографской краске. Дома надо отвести под это отдельное время и привести руки в порядок к завтрашнему заседанию. Там должны увидеть прилежную дочь барона.

– Мне, Варвара Федоровна, – вывел меня из раздумий купец, – большой заказ нужен. Не срочно, но и без затягивания. Ваша прошлая работа меня на это натолкнула. Мне нужно, чтобы глаз цеплялся. И чтобы, глядя на это, сразу знали: «это Еремеевское».

Эх, Трофим Кузьмич, да вы маркетолог! Брендированием решили заняться. Я впечатлена.

– Понимаю, – ответила я. – Единый вид для всех объявлений, меню и… бланков?

– Вот! И бланков! – купец даже кулаком по столу стукнул. – Общий вид. Чтоб человек лист увидел и сразу понял: у Еремеева не хуже, чем в Москве али Петербурге.

Я улыбнулась. Я последнее время такими делами не занималась – мы все больше по готовым макетам работали. А тут с нуля все поднимать, разрабатывать. Творческий подход нужно смешивать с четкой аналитикой. И неплохо бы глянуть, что по этому вопросу есть в столицах.

– Что же… Задача, Трофим Кузьмич, очень интересная, но небыстрая. Мы можем придумать несколько вариантов типового оформления, согласовать с вами. И только потом уже пустим в печать тираж, – ответила я. – Давайте мы с вами составим список всего, что вам нужно.

Еремеев довольно развалился в кресле, приказчик уселся за высокий стол, достал бумагу и пододвинул ближе чернильницу. Купец медленно начал перечислять чего и сколько он хочет. Я задавала уточняющие вопросы, а Григорий Потапыч записывал, поскрипывая пером.

– И бланки для конторы, правильно вы сказали, – в завершение сказал Еремеев. – Чтоб тоже с особой завитушкой и надписью «Контора трактирных заведений Трофима Кузьмича Еремеева». Чтоб кому на стол ложится – он сразу понимал, что не простая это бумага.

– Что же, Трофим Кузьмич, – я подытожила. – Задача непростая, но типография Лерхен будет рада за нее взяться. Срок сдачи мак… образцов на выбор, скажем, к понедельнику, крайний срок – к среде. А как с ними определимся, так сразу и в печать возьмем.

Мы подписали с обеих сторон лист заказа.

– Теперь оплата, – сказала я.

Еремеев усмехнулся. У меня не было времени и сил на хождение вокруг да около.

– Сто восемьдесят рублей серебром за весь первый заказ, – сказал Еремеев.

– А предложенные ранее вами бумага и дрова? – спросила я.

Он довольно хмыкнул. Кажется, вопрос ему понравился.

– Включим в счет этих ста восьмидесяти: бумаги на сорок рублей, дров березовых сухих на двенадцать рублей.

То есть сто восемьдесят минус пятьдесят два. Все равно хорошая сумма. Но деньги мне нужны сейчас.

– Пятьдесят рублей задатком сегодня, – сказала я. – Бумага и дрова отдельной строкой. Остальное – по сдаче заказа частями, согласно принятым тиражам.

Еремеев покачал головой:

– Умеете вы торговаться, Варвара Федоровна. Как вы ловко меня в прошлый раз уговорили, когда я сдуру чуть не отказался от ваших листков, – он встал и отошел к секретеру в углу. – Но пятьдесят так пятьдесят. Григорий Потапыч, внеси в бумагу.

Домой я вернулась с жутчайшей головной болью, усталостью, будто по мне пробежало стадо слонов. И мысль о том, сколько всего мне еще стоило сделать, наводила уныние.

Я успела только переодеться и поесть, когда раздался звоночек у входной двери.

– Дуня, проводи поручика в кабинет, – распорядилась я, допивая взвар.

Кормилица убежала в коридор, да только гостем оказался не Градский, которого я ожидала. Это был Григорий Иванович. Тот самый врач, с которым я имела честь видеться на балу.

– Доброго здоровья, Варвара Федоровна, – с коротким поклоном сказал он. – Алексей Дмитриевич просил меня осмотреть Федора Ивановича и, если позволите, составить краткое свидетельство о его нынешнем состоянии.

18.2

Я сделала книксен.

Корсаков времени не терял, но я была только рада. Это означало, что он не полагается на голословную оценку состояния отца Вари Карлом. То есть он действительно собирался независимо рассмотреть вопрос опеки.

– Конечно, Григорий Иванович, – я указала рукой на лестницу. – Идемте.

Он поудобнее взял свой саквояж и двинулся за мной.

– Но я должен вас предупредить, Варвара Федоровна, – сказал он. – Я напишу только то, что действительно увижу своими глазами.

Я обернулась, глянув на него через плечо. Неужели он думал, что я буду просить его приукрасить все в мою пользу? И… не попробовал ли это сделать уже Карл?

– Это прекрасно, Григорий Иванович. Ваша честность – это лучшее, на что я могу рассчитывать.

Мы зашли в комнату Фридриха, и тот тут же перевел на нас взгляд. Осознанный, немного удивленный, но определенно живой. Отец сидел в подушках и выглядел уже не таким бледным и изможденным, как в первые дни. Я заметила, как одобрительно изменилось лицо врача – положительная динамика видна уже с порога.

Григорий Иванович осмотрел комнату: чисто, свежо, светло и… под надзором Марфы. Та, как только мы вошли вскочила на ноги и поклонилась.

– Федор Иванович только что кушать изволили, – отчиталась она.

– Давно сидит? – строго спросил врач.

– Нет, сударь, посадила его только перед едой, – пробормотала Марфа.

Я подошла к отца, заметив, как он обеспокоенно глядит на меня, и взяла его за здоровую руку. Он снова сжал мои пальцы – пока что это максимум той заботы и волнения, которое он мог проявить. Но и это уже было немало.

– Вот, папенька, Григорий Иванович пришел. Вас проведать, – я натянула улыбку и отошла.

Он попросил Марфу отвернуть край одеяла и осторожно осмотрел плечо, бок, пятку – те места, где больной залеживается первым делом. Ну уж нет! Не у моего отца! Пусть и не совсем моего.

Затем врач наклонился, пощупал пульс и приподнял веко.

– Зажгите-ка свечу, – велел он, а когда Марфа исполнила получение, протянул руку. – Подайте сюда.

Прикрыв свет ладонью, он внимательно всмотрелся в зрачки, потом медленно провел пальцем перед отцовским лицом, наблюдая, идет ли взгляд следом. Потом врач попросил Фридриха высунуть язык и повернуть голову.

– Федор Иванович, дочь свою узнаете? – поинтересовался врач.

Отец посмотрел на меня, правый уголок губ дрогнул, а потом он промычал что-то очень похожее на «да».

– Больно где-нибудь? – продолжил Григорий Иванович. – Пить хотите?

Ответить словами отец не мог, но взглядом, слабым движением головы и правой руки показывал, что понимает. Григорий Иванович нахмурился уже не сурово, а сосредоточенно.

– Сознание яснее, чем было, – наконец сказал он. – Слабость велика, но узнавание есть. На речь отвечает.

Из жилетного кармана врача появилась булавка, которой Григорий Иванович осторожно коснулся сперва правой руки, потом левой.

– Чувствуете?

Отец на правой руке сжал пальцы. На левой – не отозвался.

Врач нахмурился, коснулся выше, у предплечья, потом у плеча, но снова без особенной силы, скорее проверяя, чем причиняя боль.

– Чувство ослаблено, – пробормотал Григорий Иванович. – Или вовсе не доходит.

Он спрятал булавку обратно, потом открыл свой саквояж и достал оттуда карандаш и бумагу. Видно, использовал для своих рабочих заметок.

– Возьмите, – врач вложил в руку Фридриха карандаш. – Я вам сейчас буду задавать вопросы, а вы попробуйте написать «да» или «нет».

Григорий Иванович распорядился подложить под бумагу опору, и Марфа тут же встала рядом с бароном. Карандаш в руке Фридриха держался из рук вон плохо: ослабшие пальцы дрожали, точности движения не было. Но он четко писал как минимум первую букву. Правда, не по-русски – по-немецки.

– Что же… Очень хорошо. Очень… Но все же остается опасность повторного удара, Варвара Федоровна, – сказал в итоге врач, забирая карандаш и бумагу. – Поэтому для пития и приема пищи сидеть хорошо. Но пока может быть опасно.

Он убрал все в свой саквояж и поклонился Фридриху.

– Доброго вам здравия.

Я тоже поклонилась отцу и вышла вслед за врачом. Теперь мне оставалось узнать его итоговое заключение. Мы прошли в гостиную, где Григорий Иванович устроился за столиком и расставил письменные принадлежности.

Несколько минут он просто молча сосредоточенно что-то записывал, а потом присыпал бумагу песком.

– Что же, Варвара Федоровна, – убирая все обратно произнес Григорий Иванович. – Я написал все свои наблюдения в этой бумаге. Передам ее непосредственно Алексею Дмитриевичу. Но смею похвалить вас. Вы следите за отцом с большой заботой и вниманием. Это отрадно.

Дальше он дал мне несколько советов, которые в общем и целом не противоречили наказам Анны Викторовны и – да неужели! – даже не включали в себя обязательное кровопускание и пиявок.

– И обязательно следите за животом, – напоследок сказал врач. – Если два дня стула не будет – пришлете за мной.

– Благодарю, Григорий Иванович. Буду ждать от вас записку, сколько мы должны вам за вашу милость, —ответила я.

Тут снова прозвенел звоночек.

– Варвара Федоровна, поручик Градский к вам. По поручению его превосходительства, – объявила Дуня.

– Я пойду, – врач поклонился. – Здоровья вашему батюшке. Да и вам, баронесса, последить бы за собой.

– Постараюсь, – я присела в книксене. – Дуня, проводи Григория Ивановича, а поручика попроси подождать меня в кабинете.

Я позволила себе взять несколько минут на то, чтобы перевести дух. День за окном уже давно перевалил за половину, и Светлоярск накрывали ранние из-за пасмурного дня сумерки. Очень хотелось спать и опустить руки. Но кто тогда от этого выиграет? Точно не я.

Градский ждал в кабинете, стоя, как будто на дежурстве: по стойке смирно и держа в левой руке головной убор.

– Варвара Федоровна, – поручик поклонился. – Его превосходительство велел передать расчет по личному обязательству в полном объеме.

Очень кстати. Сегодня надо максимально разобраться с основными финансами, раздать долги, отложить на срочное и важное… И посмотреть, останется ли хоть что-то.

Градский положил на стол запечатанный пакет и расписку. Я вскрыла пакет: кредитные билеты, аккуратно сложенные, и серебро отдельным мешочком. Пересчитать? Нет, не буду. Это генерал – точно не из тех, кто будет обманывать. Скорее пулю себе в лоб пустит, чем опустится до такого.

– Сто пятьдесят рублей кредитными билетами и тридцать рублей серебром, – сказал Градский. – Как указано.

– Благодарю. Передайте его превосходительству, что расчет принят.

Подписывая расписку, я почему-то вспомнила взгляд Вранова в конторе Еремеева. Раздраженный, внимательный. Стоило ли попросить его свидетельствовать завтра в мою пользу? Нет, пожалуй. У меня есть его расписки о выполненном заказе с официальными поручениями в казначейство.

– Так и передам, баронесса, – ответил поручик.

Градский, кажется, хотел что-то добавить, но передумал. Только поклонился еще раз и ушел.

Я едва успела убрать деньги в шкатулку, когда снова раздался звонок в дверь, и Дуня принесла письмо. Как-то наш дом сегодня особенно популярен для посещения.

Этот почерк и эту печать я уже знала. Карл. Я на секунду задумалась, а не бросить ли мне конверт в печь, но потом передумала и раскрыла.

«Дражайшая племянница!»

В общем, на этом можно было бы и закончить. Но дальше Карл начал разливаться соловьем о том, как он хочет «оградить меня от публичного унижения», и что «юная девица, оставшаяся без твердой мужской руки, способна погубить и себя, и имущество».

Да… А твердая мужская рука не способна угробить все то, чем жили дед и отец? Конечно, из благих побуждений – для того, чтобы закрыть все долги и вернуть Лерхенам процветание.

Сколько мне там Ширяев за Кениг предлагал? Двести? Великолепная цена, если не знать, что мы Сумским должны тысячу двести рублей, взятых именно для покупки скоропечатного станка. Двести, гад такой!

– Дуня, – позвала я кормилицу, убирая письмо в папку, которую я собиралась взять с собой на заседание опеки.

– Чего изволите, Варвара Федоровна? – она появилась тут же.

– Скажи мне, ты же слышала все то, о чем мы говорили с купцом Ширяевым?

– Конечно, слышала, барыня, – ответила она.

– И что с Карлом он уже говорил, и сколько предлагал?

– Как есть все слышала.

– А свидетельствовать об этом завтра сможешь?

Она выпрямилась.

– А что ж не свидетельствовать? Как есть расскажу. Пришел, значит, Иван Петрович, будто к себе домой. Машину ему подавай. За бесценок. И Карлом Ивановичем прикрывался.

– Тебя могут не послушать. Скажут, что ты моя кормилица, человек преданный.

– А я и есть преданная, – с вызовом сказала Дуня. – Только это не значит, что вру.

Я открыла глаза и посмотрела на нее. Вздохнула. Кто не захочет – не услышит, кому надо – задумается. Но я должна использовать все возможности.

– Знаю, – устало улыбнулась я. – Спасибо тебе.

Я собрала все расписки, которые были у отца: Сиволапов, Сумской, фирма-посредник при покупке Кенига и контора-перевозчик, поставщики бумаги и краски, мелкие долги лавочникам. Всего набегало больше двух тысяч рублей. Но большинство не требовало срочного погашения.

Только Сумскому действительно нужно было отдать двести рублей до пятницы, иначе он мог стребовать срочное погашение всего долга, а это гарантированно пустило бы нас по миру. Но сейчас у меня есть «личное обязательство» Вранова и предоплата от Еремеева. Справлюсь.

После всех долгов я собрала все расписки о выполнении заказов, документы о новых заказах. Конечно, получалось негусто, но по объему – достойно. Хоть немного чем-то прикрыться.

Передо мной лежали стопки кредитных билетов, расписок и мешок серебра. В голове уже была мешанина из мыслей, которая не давала собраться и примерно представить, что меня могло ждать завтра.

Тут память Вари не могла помочь: для нее эти заседания были чем-то страшным и сложным. Почти как для меня. Сложно придумать, на что давить и как оправдываться, когда за тебя заранее все решили.

Немного посомневалась и все же придвинула к себе листок. Опустила перо в чернильницу. Подумала. В письме к губернаторше нельзя было скатываться в просьбу о спасении. Да, она сказала, что к ней можно обращаться. Но я не хотела. Не могла. Если завтра меня удержит только чужое покровительство, Карл будет прав: я сама ничего не стою.

Но совет… Совет мне был бы действительно нужен.

'Милостивая государыня, Анна Викторовна.

Простите мне смелость побеспокоить вас письмом. Позвольте прежде всего еще раз благодарить вас за милость, оказанную моему батюшке, и за советы, которые уже принесли ему заметное облегчение.

Завтра будет рассматриваться вопрос о положении дел Федора Ивановича и о надзоре над его имуществом. Не дерзаю просить вашего покровительства, но если же сочтете возможным дать мне совет, приму его с глубокой признательностью.

С неизменным почтением,

Варвара Лерхен'.

Присыпала, отодвинула. Сегодня отправлять было уже поздно, сделаю это с утра.

Я посмотрела на оплывшую свечу и мрак за окном. Лучшее, что я могла в этот момент сделать – это пойти спать. Если я снова рухну от волнения или от усталости – никаких аргументов от меня уже не потребуется.

Поэтому я позволила увести себя наверх. Дуня помогла снять платье, расплела волосы, подала воды. Я почти не помнила, как добралась до кровати. Зато когда засыпала, успела подумать о том, что я ведь здесь уже целую неделю…