Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

3.1

Иван Прокофьевич Сиволапов был купцом второй гильдии. Не таким богатым и влиятельным, как Еремеев, но и ссориться с ним было нельзя. А значит, мне нужно было решить вопрос полюбовно, да и показать, что я не лыком шита, что со мной надо считаться.

Я раздала задания Матвею и Степану, улыбнулась сама себе и, не выпуская из руки шпатель, отправилась на встречу с купцом.

Он оказался именно таким, каким я его и представляла по памяти Варвары. Широкий, как платяной шкаф, с короткой бычьей шеей и окладистой рыжеватой бородой, в которой уже пробивалась седина.

Добротный суконный армяк, сапоги с отворотами, картуз в руках. Все солидное, все справное – человек, который знает себе цену и привык, что другие тоже ее знают.

Купец стоял в гостиной, разглядывая портрет деда Варвары, Иоганна, переделанного тут на русский манер в Ивана. С холста на посетителей гостиной смотрел статный немолодой немец с седыми бакенбардами и пронзительным взглядом точно таких же синих, как у Вари, глаз. Основатель типографии.

Я посмотрела на него и мысленно пообещала, что типография выживет, чего бы мне это ни стоило.

– Иван Прокофьевич, милости просим за стол, – произнесла я, привлекая к себе внимание. – Блины на столе, самовар готов, пусть отец нездоров, но Масленица всех греет.

Дуня сделала все, как я просила. На круглом столике, на белоснежной скатерти уже стояли блины, варенье, сливки в глиняном горшочке и пузатый блестящий самовар.

Сиволапов окинул меня взглядом один раз. Задержался на шпателе, вернулся снова к скромному платью, забранным волосам. Явно ожидал чего-то другого. Может, заплаканную девицу с дрожащими руками.

Получил меня, спокойно смотрящую на него. Я демонстративно отложила шпатель на комод и показала рукой на стол, давая понять, что я жду.

– Варвара Федоровна? – произнес Сиволапов с таким выражением, будто уточнял, не ошибся ли дверью.

– Иван Прокофьевич, соблаговолите присесть. Чай только что вскипел, не обидьте отказом, – сказала я.

Он помедлил – ровно столько, чтобы показать, что садится по собственному желанию, а не потому что предложили – и опустился в кресло. Взял блин. Я налила ему чай. Проявила уважение.

Некоторое время он молчал, и я не торопила. Пусть поест. Голодный человек разговаривает хуже.

– Варвара Федоровна, голубушка, не до церемоний нам, – сказал он, промокнув губы салфеткой, однако ко второму блину потянулся. – Долг – дело серьезное. Батюшка ваш занял, батюшка болен. Значит, с вас спрошу.

Ну не удивил, что уж там.

– Конечно, – кивнула я. – Имеете право.

Брови купца медленно поползли вверх, он, кажется, даже про блин забыл. Что, ожидал увидеть, как я буду оправдываться или юлить? Нет уж. Вести разговор из позиции слабого – заведомо проигрышный вариант.

– Хотя куда вам, барышне, с этим управиться. Может, дядюшку вашего позвать? – в голосе Сиволапова слышались снисходительные покровительственные нотки.

Хотя на шпатель он все же поглядывал. Я дождалась, когда Дуня нальет мне чай в фарфоровую чашку, и кивнула ей, что можно уходить – деловые переговоры обычно при прислуге не велись.

– Дядюшка мой бежит впереди паровоза, – ровным голосом, без капли дрожи ответила я. И только потом подумала, что паровозы тут еще не так распространены. – Папенька, дай Бог ему здоровья, жив, типография работает.

– Ну, работает так работает. Только деньги от этого не появляются, Варвара Федоровна. Батюшка ваш должен мне за три поставки дров. Сто двадцать рублей серебром. Вот вексель.

Сиволапов достал из внутреннего кармана бумагу и развернул передо мной, демонстрируя свои самые серьезные намерения.

– Вы человек деловой, – пробегая глазами по строчкам векселя, произнесла я. – Скажите прямо – вам деньги нужны сейчас, или вам нужно, чтобы деньги у вас были?

Этот вопрос окончательно обезоружил купца. Его манера не сработала, а другой он не придумал. Еще и вопросами странными с толку сбили.

– Ежели вы настаивать на долге будете, – ответила я, – завтра отдам вам проценты. Двенадцать рублей, как по договору сказано.

– Да как же отдадите-то, голубушка?

– Серебром, – в том же тоне сказала я.

– Откуда оно у вас? Долги не батюшке вашем, не один я такой, – Сиволапов, глядя на меня как на дурочку, улыбался. – А типографией заниматься некому. Людей нет. Кто печатать-то будет?

– А вот купец Еремеев другого мнения, – возразила я. – А какие у него к завтрашнему дню листы будут! С модульной версткой, с акцентированием. Весь город только о его листках говорить будет. И вот у него деньги будут.

Иван Прокофьевич явно представления не имел, что это, и слова показались ему весомыми. Заинтересовали – уж если купец первой гильдии у нас заказ сделал, да еще и новомодный… Точно не показатель упадка.

Сиволапов откинулся на спинку кресла и смерил меня взглядом. В этом взгляде читалось все сразу – и недоверие, и что-то похожее на насмешку, и любопытство, которое он старательно прятал.

– Листы, значит, – произнес он. – Ну-ну. И вы сами, что ли, печатать будете?

– Я каждый лист лично проверяю, Иван Прокофьевич. У меня глаз верный, ни одной буквы криво не допущу. А люди… люди найдутся, когда увидят, что дело крепкое.

И тут была чистая правда, опыт всей моей жизни.

– Говорите складно, какими-то мудреными словами сыплете. Да есть ли за ними какой-то смысл?

– Есть, – уверенно ответила я. – Еремеев первым такое в Светлоярске получит. Таких в самом Петербурге не постыдятся.

Пауза. Обмен взглядами.

– У вас ведь тоже осенью завоз, – я произнесла это как бы между прочим, намазывая варенье. – И объявление вы каждый раз клеите. Такое же, как у всех. Буквы в ряд.

Сиволапов прищурился – уже по-другому, не снисходительно, а цепко, по-купечески.

Несколько секунд он молчал. Потом хлопнул ладонями по коленям и поднялся.

– Нет, – сказал он коротко. – Не пойдет. Сказки мне рассказывать – много ума не надо. Завтра пришлю человека с бумагами. Будем по закону.

Он взял картуз.

Я не встала. Не окликнула. Дала ему дойти до двери.

И только когда его рука легла на ручку, произнесла – тихо, ровно, почти себе под нос:

– Как хотите, Иван Прокофьевич. Только по векселю вам сейчас причитается не больше, чем проценты. Всю сумму раньше Пасхи все равно не получите.

Купец остановился.

В гостиной стало очень тихо. Только потрескивали дрова в печи – его же дрова, кстати, подумала я.

– Что? – произнес он, не оборачиваясь.

– Вексель выписан с погашением после Пасхи, – повторила я все тем же спокойным голосом. – Можете прислать человека с бумагами. Можете идти в суд. Только суды, Иван Прокофьевич, небыстрые. Так что торопиться, в общем, некуда. Ни вам, ни мне.

Долгая пауза.

Сиволапов обернулся. Посмотрел на меня – тяжело, оценивающе, с каким-то новым выражением, в котором злость мешалась с невольным уважением.

Потом – медленно, как будто нехотя – вернулся к столу.

– Кремень-девка… Видно, Федор Иванович тебе не только норов, но и голову свою передал.

– Видно, – согласилась я. – Дунька! Собери дорогому гостю блинов с собой.

Он не отказался. Взял блины, не попрощался особо – просто буркнул что-то под нос и вышел. Но дверью не хлопнул.

Я смотрела на опустевший стол и чувствовала, как медленно отпускает что-то туго сжатое где-то между лопатками.

Второй раунд – ничья. Но ничья меня пока устраивала.

Я поднялась и тяжело вздохнула – все же корсет придает уверенности, но дышать в нем определенно невозможно.

– Дуня, – позвала я кормилицу, которая хлопотала около стола. – Оставшиеся блины отнеси в типографию. Отдай работникам.

– Да как же…

– От их верности и их работы слишком многое зависит. Сейчас не время жадничать, – перебила ее я. – А Феньке скажи бульону куриного сварить, потом батюшку покорми. Я тоже с удовольствием поем.

Я кивнула ей, снова вооружилась шпателем, как будто мне нужно было идти в бой, накинула шаль и вернулась в типографию. Петька тоже вернулся, да только вид у него был больно расстроенный.

– Звиняйте, барыня, – пробормотал он. – Да только аптекарь сказал, что на Лерхен в долг не запишет и копейки. Мол хозяина нет – дохода нет.

Твою ж дивизию, Карл! Чтоб тебя…

3.2

Отчаиваться и долго думать было некогда. Можно было бы, конечно, поискать свинцовые белила и поэкспериментировать с ними, но рисковать срывом сроков мне совсем не хотелось. Как и своим здоровьем.

В голове всплыло спасительное, хотя и грустное воспоминание. Шкатулка. Деревянная, с выжженным цветочным узором. На дне комода.

Варенька была девушкой бережливой. Отец иногда выделял ей мелкие суммы на булавки и на ленты. А она никогда все не тратила – копила на подарок для папеньки. Мечтала купить ему на именины серебряный портсигар. Прости, Варя, но если мы спасем типографию, это будет лучший подарок.

– Сейчас – крепкий перекус, – скомандовала я работникам, когда Дуня внесла в типографию блины. – Потом прерываться будет некогда.

Я сходила в спальню, взяла из шкатулки серебряными монетами рубль и спустилась в переднюю.

– Дуня, – окликнула я кормилицу, – надо в аптеку. Раз Петьке не дали, пойду сама.

Дуня всплеснула руками:

– Да что ж вы, барышня, помилуйте! Прилично ли баронессе по лавкам самой бегать? Совсем нас захудалыми ославят…

– Неприлично будет, если мы по миру пойдем, – отрезала я. – Пойдем, проводишь.

Она охнула, но за платок схватилась.

Теперь, когда я не была больше оглушена необходимостью состыковывать в голове две жизни, я могла осмотреться. Город гудел, пахло блинами и дымом. Где-то ухали балаганные трещотки, несло горелым маслом, звучал смех, летела снежная крошка из-под полозьев.

Дуня семенила рядом, поджав губы и ворча, что «барышня больно спешит». Юбки мешали, но осознание объема работы подгоняло.

Аптека на Базарной улице встретила меня перезвоном дверного колокольчика и густым ароматом сушеных трав, камфоры и воска. Вдоль стен тянулись стеклянные стеллажи и шкафы из темного дерева от пола до самого потолка. На полках стояли склянки разной формы и цвета.

Парадное место занимала массивная стойка с мраморной столешницей. Весы под стеклянными колпаками, ступки, прибор для запечатывания пакетиков сургучом – все было выставлено педантично ровно и подчеркивало серьезность места.

В зале было пусто. Почти.

У дальнего стеклянного прилавка, заложив руки за спину, стоял мужчина в знакомой шинели: золотые эполеты, жесткая линия челюсти, темная прядь, выбившаяся из аккуратной прически и упавшая на лоб.

Тот самый генерал.

Я почувствовала, как Дуня за моей спиной едва слышно охнула и вцепилась в мой рукав.

Мужчина обернулся на звук колокольчика, и его глаза цвета горького шоколада недобро блеснули. Узнал. Пальцы, теребившие правую перчатку, замерли. Уголок губ дернулся в уже знакомой язвительной усмешке.

Я выдержала его взгляд и присела в книксене – мышечная память Вари сработала быстрее, чем мозг. Хоть в этот раз стоило бы придерживаться приличий. Во избежание, так сказать.

– Mademoiselle, – его низкий, бархатный голос с металлическими нотками заполнил тесное помещение. – Признаюсь, не ожидал встретить вас вновь столь скоро. Вы уже оправились от сегодняшнего приключения? Или все же последовали моему совету и пришли за успокоительными каплями?

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – ответила я столь же ровно. – Вполне. Вы тоже, я вижу, оправились от вашего.

Я вздернула подбородок, глядя на него снизу вверх, но не уступая. Глаза генерала сузились.

– Простите?..

– Слухи по городу расходятся быстро, ваше превосходительство, – пояснила я с невинной любезностью. – Говорят, сбруя подвела на переправе. Прискорбно. Но не обвинишь же в неудаче то, что под копыта лошадей лед кинулся. Надеюсь, все разрешилось благополучно.

На его лице несколько секунд боролись между собой раздражение, изумление и то, что у подобных людей изредка все же прорывается – нечто похожее на смех, немедленно подавленный.

– Провинция, – произнес генерал наконец, будто этим словом все для себя объяснил.

– Губернский город, – мягко поправила я.

В зал к стойке вышел старый аптекарь. Краузе был суховат, подслеповат, но с такими объемными бакенбардами, что, кажется, из них можно было плести косички.

Он поклонился сначала генералу, потом мне. Ага, приоритеты расставлены, уважение оказано. Генерал чуть посторонился, освобождая мне дорогу к стойке. Не обязан был. Но сделал.

– Gnädiges Fräulein Baronin, – аптекарь обратился ко мне, протирая свое пенсне. – Рад видеть вас в добром здравии. Батюшка ваш как?

Ну да, сразу о батюшке.

– Благодарю, – скромно улыбнулась я. – Он уже лучше. Лерхены хворают редко, а сдаются и того реже.

– Очень рад это слышать, – ответил Краузе. – Но уж простите, в долг не дам.

Я чуть не фыркнула. Было бы из-за чего так переживать. Цена вопроса меньше рубля. Но отказать баронессе в кредите на глазах у генерала – это почти пощечина.

– Я и не прошу в долг, – спокойно произнесла я, доставая из кармана мешочек с монетами. – Но дело в том, что промедление грозит срывом срочного заказа для купца Еремеева. Жаль, что мне пришлось идти лично.

Улыбка Краузе, которая должна была быть уважительной, получилась натянутой. Будет неприятно, если я стану рассказывать, что именно он мешал выполнению заказа.

– Чем могу служить?

– Скипидар, канифоль полвершка и щепотку купороса марганцевого, – произнесла я все то же, что перечисляла Петьке.

Аптекарь не удивился – знал, что мне для типографии. А вот генерал… Я спиной чувствовала его тяжелый, изучающий взгляд.

Краузе аккуратно завернул все в чистую бумагу, перевязал шнурком. Назвал цену, я отсчитала монеты, не торгуясь. Забрав пузатые бутыльки и бумажные свертки, я развернулась, поклонилась генералу, с удовлетворением отмечая интерес в его глазах. Он чуть склонил голову: этот жест предназначался именно мне.

На улице Дуня догнала меня в три шага и схватила за локоть:

– Батюшки, барышня, да как вы с ним так… Это же генерал!

– Дуня, – перебила я, крепче прижав сверток к груди. – В типографию. Быстро.

В типографии меня ждали. Работники уже и поели, и убрали за собой – что хорошо, значит, были готовы к работе, – но с сомнением посмотрели на мои покупки.

Я отдала верхнюю одежду и шаль Дуне, а сама сняла с гвоздя жесткий холщовый фартук. Тут они совсем посмотрели на меня как на юродивую: чтобы барышня и в работу лезла?

– Степан, слушай внимательно, – скомандовала я, затягивая тесемки фартука на талии. – Нужно, чтобы краска сохла быстро. Поэтому мешаем ее чуть иначе. Осторожно растопи канифоль. Аккуратно введи скипидар. Только, ради бога, делай это подальше от печи! А потом добавь вот этот порошок. Все хорошо вымешай. И потом – в нашу краску.

Надо отдать должное, мужик хоть и хмыкал недоверчиво, но все ж внимательно слушал. Не только верный, но и разумный. Такого научишь – он и подмастерьям знания передаст.

– Так, теперь с тобой, Матвей, – передав все Степану, я подошла к наборной доске. – Покажи, что набрал.

Естественно, как научили, так и сделал. И, может, еще утром я бы так все и оставила. Но нет, теперь это никуда не годилось. Нужно было что-то новое. Маркетинг – наше все! Эх… Сколько же я времени и сил потратила на свою последнюю верстку в прошлой жизни. И так на нее и не посмотрела.

– Разбирай, – сказала я, взяла бумагу и уголек, чтобы накидать эскиз. – Заголовок – самый крупный кегль, красивый, делаем по центру. Название трактиров – поменьше. Дни и часы – отдельным столбцом, с отступом. И вот сюда, – я постучала пальцем по нижнему краю, – виньетку, есть же у тебя?

Матвей крякнул, но понимающе кивнул, а в конце покачал головой:

– Мудрено, барышня. Но красиво. По-девичьи.

– Это не красота, Матвей, это мар… Кхм… – я поняла, что чуть не ляпнула не то. – Это купеческая хватка.

Мужик еще раз кивнул и пошел к лоткам со шрифтами и фигурными оттисками. Было бы время – можно было бы вырезать что-то специальное, под Масленицу. Но точно не сейчас.

– Петька! – крикнула я вбежавшему мальцу. – Тащи веревки, натягивай их вдоль стен, как для белья, поближе к печи. И найди широкие картонки или чистые тряпки – будешь махать ими, создавать сквозняк, чтобы листы сохли быстрее!

Я лично проверила массивный чугунный пресс, чтобы он давил без перекосов. Внутри закипал настоящий рабочий азарт. Впереди нас ждали полторы тысячи экземпляров.

Глава 4
Акцентная подача

Барышне-аристократке самой руки марать неприлично. Это Дуня повторила мне раз пятьдесят, пока не поняла, что бесполезно. Бросила: «Да бог с вами, лишь бы никто не прознал».

Мужики меня к станку тоже особо не подпускали – где это видано, чтобы нежные ручки в краске марать. Но я выбила себе место на подаче бумаги. Матвей катал краску – по моему наказу тонким слоем, – а Степан тягал рычаг, делая оттиск.

Но самое важное задание было у Петьки – он раскладывал и развешивал готовые оттиски, поддерживая тепло и вентиляцию. Малец отчаянно махал картонками, аж покраснел.

Как я и предупреждала работников, времени на перерыв у нас не было. Мы работали до двух часов, когда были отпечатаны и развешены последние листы. Матвей остался спать в типографии, чтобы проследить за печью.

Так что на сон у меня оставалось от силы часа три. И те вышли беспокойными, сумбурными, наполненными какими-то клочками из моей прошлой жизни и жизни Вареньки. Я как будто сквозь вату продиралась сквозь них.

Не удивительно, что утром я встала с больной головой, ломотой в спине и ощущением, что мне в глаза насыпали песок. Прохлада в доме и ледяная вода оказались спасением. Туман в голове немного рассеялся.

Я уперлась ладонями на тумбу и посмотрела на себя в зеркало. Все те же синие глаза, все те же веснушки, все те же рыжие волосы. Я все еще здесь, а значит, меня ждет новый раунд борьбы за типографию и независимость от Карла.

На шее поблескивал ключ, я взяла его пальцами, покрутила. Ключик к главному аргументу против Карла.

Ребра корсета безжалостно впились в мое тело, но я еще сильней затянула ленты на спине. Броня и внешняя опора – то, что нужно, когда пытаешься держаться на морально-волевых. Как я.

В этот раз я выбрала себе платье подороже – темно-синее, шерстяное, но с длинным рядом маленьких жемчужных пуговичек по лифу и кружевами на манжетах. Волосы гладко зачесала, заплела тугую косу и сделала крепкую шишку на затылке – уж на это у меня рука была набита. Скромно, но с достоинством.

Заказ Еремееву отвезу сама – наверняка Карл и ему уже напеть успел, что типографией Лерхен управлять некому, и она по миру пойдет. Понятно, что слово мужчины против слова девицы – пшик. Но я-то привезу с собой подтверждение. Листки.

Проведать отца я зашла лишь на минуту. В комнате пахло свежестью – Дуня послушно открывала форточку. Батюшка дремал, я только поправила ему одеяло да проверила пульс. Все хорошо. Кажется, даже цвет кожи стал лучше.

Оплату от Еремеева получу – сразу попрошу Дуню найти толковую сиделку. В этом состоянии нужно наблюдение, помощь, массаж, чтобы не атрофировалось ничего.

На завтрак от кухарки меня ждали ноздреватые блины из гречневой муки с растопленным маслом и невероятно ароматный чай из самовара. Небогато – понятно, что с деньгами и на продукты сейчас сложно, – но вкусно. Еда была живой и от этого казалась вкуснее. А может, я просто проголодалась.

Долго чаевничать я не стала – и к восьми часам я была уже в типографии. Матвей, карауливший всю оставшуюся ночь, спал на лавке в углу. Степан ковырялся в прессе, что-то смазывал: он еще ночью ворчал, что туго идет, но у нас была на счету каждая минута.

Петька сидел и что-то строгал из толстой палки. Я зашла. Они отложили дела и поклонились. Степан было собрался растолкать Матвея, но я его остановила жестом: пусть спит.

Лучи солнца пробивались сквозь запотевшие окна, выхватывая парящие в воздухе пылинки. Все листки были собраны в стопки и крепко перевязаны. Я провела пальцем по самому верхнему, самому последнему – не мажется. Это была уже маленькая, но очень важная победа.

– Степан, поедешь на санях с листками, – распорядилась. – Я поеду следом с Дуней. Заказ крупный, с Еремеевым сама поговорю. Петька, беги, найми мне сани.

Я кинула ему несколько монет, и он вернулся с хорошим «уловом». Мы наняли крепкие розвальни для заказа и извозчичьи санки для нас с Дуней и покатили по улицам.

Светлоярск гудел. Масленичный четверг выплеснул на мостовые, кажется, весь город. Звенели бубенцы троек, где-то надрывалась балалайка, пахло конским потом, медовухой и горелым салом от уличных лотков.

Дунька сначала недовольно смотрела на меня, а потом и ее поглотило веселье.

«Небось, кулаками махать», – заметила она, кивая на толпу парней в полушубках, которая, гогоча, двигалась в сторону реки.

Контора купца первой гильдии Еремеева располагалась в добротном каменном здании рядом с его главным трактиром. Нас проводили вглубь дома. Степан принес одну из перевязанных стопок в кабинет самого купца, а потом вернулся к остальному заказу.

Внутри было тепло, солидно и тихо. Пахло хорошим трубочным табаком, кожей от переплетов книг и пчелиным воском. В красном углу теплилась лампада перед богатым окладом иконы.

Сам Еремеев – грузный, с густой бородой, в суконном сюртуке, сшитом явно по нему, – восседал за дубовым столом, щелкая костяшками огромных счетов.

Завидев меня, счеты отложил и даже встал. Было видно, что недоволен он этим, делает только потому, что принято. Но встал – а значит, уважение хотя бы к титулу есть.

– Ваше Благородие, Варвара Федоровна, – прогудел он басом. – Не ожидал. Слыхал, что батюшка ваш занемог, подумал, что не будет мне к сроку моего заказа. Однако ж управились.

По его глазам я никак не могла понять – рад он этому, или наоборот.

– Никак дядюшка ваш помогал? – купец поднял на меня взгляд.

Я расправила плечи и твердо ответила:

– К чему мне утруждать уважаемого родственника, ежели у меня работники верные да наука от папеньки передана была?

Еремеев хмыкнул, недоверчиво глядя на меня. У меня мелькнула мысль, что стоило сказать купцу, что отец успел с заказом справиться, но все уже. Сказанного – не вернешь.

Мужчина вытащил нож с костяной ручкой, разрезал бечевку на верхней пачке и взял первый лист. Я ожидала, что его лицо озарится пониманием того, как удобно и красиво теперь выглядит его реклама.

Но вместо этого густые брови купца медленно поползли на переносицу, а лицо начало наливаться краснотой.

– Это… это что за?.. – процедил он, поднимая на меня тяжелый взгляд и явно сдерживая в моем присутствии острое словцо, которое готово было сорваться с языка.

А вот к этому я была не готова. Революционный дизайн оказался слишком революционным для этого времени. Такого типа оформление – это, скорее, начало двадцатого века. Мой мозг начал работать на пределе, чтобы объяснить, почему мой вариант листовки лучше.

– Это ваш заказ, Трофим Кузьмич, – ровным голосом ответила я.

Ну очевидно же – там информация вся, которую он мне подал. Ну почти.

– Да что вы мне тут понаделали⁈ – Еремеев хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. – Я за что деньги плачу⁈ За печать! А ты мне почто пустое место продаешь⁈

Он потряс листом в воздухе. До сих пор помню, как на курсах по дизайну мне миллион раз рассказывали, как важен «воздух» на макете, как проще мозгу считывать информацию, что привлекает покупателей.

Но все это купцу Еремееву из девятнадцатого века не продашь.

– Погляди! Слева дыра, справа дыра! Слова в кучу сбиты! А это что за срам внизу? – он ткнул коротким пальцем в аккуратную виньетку. – Завитушки⁈ Мы купеческое сословие, мы дело предлагаем! У нормальных печатников буквы ровненько идут, от края до края, чтоб ни клочка бумаги даром не пропало!

Гулкий бас купца гремел. Еремеев не повышал голос, но, казалось, кричал.

– Вы только, Варвара Федоровна, бумагу попортили! – отчеканил купец, брезгливо отшвыривая лист. – Сразу видно – девка делала! Я это на столбы и в трактирах вешать не стану. Меня люди на смех поднимут – скажут, Еремеев умом тронулся! Забирайте эту мазню. И денег вы не получите!