Текст книги "Печатница. Генеральский масштаб (СИ)"

Автор книги: Адриана Дари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

13.1

Спала я плохо. Мне чудились обрывки каких-то сюжетов. То в моих руках рассыпались литеры, то цилиндры Кенига грохотали, слетали со своих осей, то Карл тянул меня, одетую в белое платье, к алтарю.

Каждый раз я просыпалась, тяжело дыша, и снова проваливалась в тот же беспокойный сон.

Пока ближе к утру, в видении не появился Вранов. Он посмотрел на все происходящее безобразие, усмехнулся в его характерной манере и просто протянул мне руку. А когда я вложила свои пальцы в его, я проснулась окончательно. Еще я его во снах не видела!

Солнце еще не встало, но уже было светло. Часы в доме были только в гостиной, так что приходилось ориентироваться на внутреннее ощущение времени. Так вот оно вместе со взглядом Вранова из сна подсказывали, что пора было вставать. Скоро и мальцы уже прибегут, им надо заданий пораздавать, чтобы без дела не сидели.

Пробуждение было зябким и смурным. Голова была тяжелой, а вылезать из-под пухового одеяла не хотелось. Как только я раскуталась и коснулась кончиками пальцев ног холодного пола, все тело будто задеревенело, а внутренности свело от усталости и напряжения.

В памяти всплыли утренние ранние подъемы в садик, когда хотелось вымолить еще хотя бы несколько минуточек под теплым одеялом. Но что тогда, что сейчас таких опций у меня не было.

Я натянула чулки и засунула ноги в домашнюю обувь. На плечи накинула шаль, зевнула так, что по всему телу пробежали мурашки и пошла к умывальнику. Вода была холодная совсем. Похоже, в печь давно не подкидывали дров.

Из зеркала на меня смотрела уставшая молодая девушка с растрепанной косой и… черными следами через всю щеку.

Дурацкая привычка тереть ладонями лицо! Я попробовала оттереть пальцами – просто так не вышло. Невесело, однако. Дуня опять ворчать будет.

Я быстро оделась. Хоть корсет и хороший панцирь и опора, сейчас я не готова была затягиваться в него. Да и в типографии явно лучше в более удобной одежде, а выезжать я сегодня никуда не собиралась. У меня и без выездов дел достаточно.

Заменив корсет на плотный льняной лиф, я натянула рабочее темно-коричневое платье без лишних кружев и оборок, гладко зачесала волосы и замоталась в плотную шерстяную шаль. К отцу заглядывать не стала, сразу спустилась на кухню.

Фенька уже разожгла печь и плиту и поставила котелок с постной кашей.

– Ой, Варвара Федоровна, – всплеснула она руками. – Да что ж вы это сюда… Подождите, я вам в столовой накрою чаю.

– Не суетись, Феня, – я остановила ее за плечо. – Мне нужна тряпица с маслом.

Показала пальцем на испачканную щеку, и едва сдержала улыбку, когда у кухарки от удивления округлились глаза. Она снова охнула, но за тряпкой полезла.

К приходу работников и мальчишек я уже успела отмыть лицо, выслушать ворчание Дуни, растопить еще не до конца остывшую за ночь печь и даже достать из ящика валики, чтобы убедиться, что они готовы вернуться на свое законное место.

Первым появился Петька со своими приятелями. Одного я отправила за дровами, другому наказала вымести все в помещении, а третьему вручила ведро и послала за водой в колодец.

– И самое главное, – я подняла вверх указательный палец, – без разрешения ни к чему не подходить, пальцы никуда не совать. Носы тоже. Мне травм на произв… Кхм. Не надо мне, чтоб вы калеками остались. Поняли?

Они все втроем покивали, особенно Петька – важно так, видно, чувствовал себя здесь местным, со всем знакомым. Со всем, да не со всем – Кениг пока они не запускали. А это отдельные риски и травмы.

Матвей со Степаном пришли хмурые. Похоже, прямо перед своим появлением они о чем-то с жаром спорили, но увидев меня, тут же замолчали. Оба стащили с голов шапки и поклонились. Степан отряхнул с валенок налипший снег, но дальше пока не прошел. Матвей снял тулуп, повесил на крючок у двери, а потом отработанным за годы движением надел фартук. Ни слова не сказал, да и не надо было.

– Хотите уйти? – сказала я им, понимая причины дурного настроения. – Неужто тоже поверили, что девка не справится? Что в игрушки играю?

Хмурый взгляд Степана был красноречив. Я проглотила ком обиды. Да что там… Все было понятно: если они верят, что мы уже проиграли, им работу надо искать, а не под началом пигалицы время тратить.

Но я сдаваться была не готова.

– Хотела бы я сказать, что держать вас не буду, – я вздохнула. – Да не справиться мне без вашей помощи. Могу заплатить за работу вперед. Могу пообещать, что я не отступлюсь до последнего, потому что… Потому что мне терять есть что. И гораздо больше, чем вам кажется. А там… вам решать.

Матвей неоднозначно крякнул, махнул рукой да пошел к столу, где я ночью оставила плоды своих экспериментов. Склонился над ними и даже зажег масляную лампу, чтобы рассмотреть.

Я перевела взгляд на Степана, который так и стоял в дверях и мял в руках картуз.

Сердце глухо стучало, во рту пересохло, а ладони, наоборот, вспотели. Но я старательно пыталась удержать маску спокойствия. Даже немного жалела, что не надела корсет – вот сейчас мне его опоры не хватало.

Без печатника я точно не справлюсь. Нового толкового найти не успею. Момент буквально звенел напряжением.

– А что, Варвара Федоровна, может, и сработает… – выдал свой вердикт Матвей.

С тихим «эх» печатник скинул тулуп и надел фартук.

– Что стоять-то? Работать пора, – пробормотал он и пошел к валикам, которые я оставила у печи.

13.2

Я на несколько мгновений закрыла глаза и замерла. Сердце заполошно билось, будто я сдавала норматив по бегу, а с плеч свалился тяжелый груз. Собралась. Сжала кулаки и натянула улыбку.

– Как думаешь, Матвей, стоит рискнуть? – спросила я наборщика и подошла ближе. – Берем шпоны, которые идут на пробелы. Они ровные, цельные, может, кое-где подточить надо. Но они ниже роста шрифта. Мы поднимем их до нужной высоты бумажными подкладками.

Я провела пальцем по поверхности букв и тут же спрятала руки за спину. С лица я краску вывести смогла, из-под ногтей – не очень. Надо будет уделить этому внимание. А Матвей заметил, бросил на меня хмурый взгляд, но только покачал головой.

Не одобрял, что барышня лезет сама, но и уважение в его глазах я тоже заметила: не просто не побоялась работы, да еще решение нашла.

– Мудрено, барышня… – пробасил он. – Бумага-то может и промяться под прессом. Шпон уйдет вниз, и не пропечатается линия.

– Мы отработаем это в ручном прессе, – ответила я. – В Кениге давление иначе ложится – не ударом, а прокатом. Но там нужно намертво зажать форму. Иначе «гулять» будет. Сделай для пробы одну ведомость этим способом. Проверим, доведем.

Матвей кивнул, потер ладони и первым делом ушел к той же стопе испорченной бумаги, которой я вчера пользовалась. И почему-то я была уверена, что он точно справится с выравниванием высоты шпона.

Я обернулась к печатнику. Степан придирчиво разглядывал валики, поглаживая их ладонью и проверяя поверхность. Кожа потемнела, стала податливой, упругой. Мелкая сетка трещин почти исчезла, края выровнялись. Хороший был жир. И кожа новая еще, просто запущенная.

– И что делать с ними? – буркнул печатник.

У меня создалось впечатление, что он даже побаивается и валиков, и Кенига. Не работал еще с ними, разбираться надо, а он привык быть мастером. Ничего! С этим заказом справимся, и станет уникальным в городе специалистом.

– Ставим их на место, – я пожала плечами и указал рукой на накрытый парусиной Кениг. – Мне кажется, этот станок уже давно скучает по работе.

Пока Матвей разбирался с формой, я взяла один из готовых, но до конца не разобранных наборов, и зафиксировала его, чтобы потом поставить на Кениг для отработки печати. Под моим чутким руководством Степан поставил валики в их пазы и проверил, что они свободно вращаются.

Мы обошли с мастером вокруг станка, и я примерно рассказала ему, как работает эта махина. Откуда забирается лист, как движется талер, куда набирается краска и зачем нужны те самые валики, что мы вернули в Кениг.

Степан периодически наклонялся, трогал шестеренки, рычаги, крепления. В паре мест чуть-чуть даже подтянул гайки, которые разболтались при перевозке, а я и не заметила, сосредоточившись на других проблемах.

– Вот и ремень тот, что ты у шорника заказывал, – сказала я и немного сдвинула маховое колесо, чтобы показать, как станок оживает. – Как видишь, работает.

Печатник хмыкнул.

– Это увидеть надо, – пробурчал он недоверчиво. – Больно уж хитро эти немцы придумали.

Он осекся и глянул немного растерянно на меня. Забыл, что Лерхен тоже немцы? Обрусевшие, конечно, но все же.

– Немцы точно хитрые, – усмехнулась я. – Да только русскую смекалку еще никто не переплюнул.

Кажется, ему это замечание понравилось. Да и мне, честно сказать, тоже. Степан залил краску в красочный ящик, я закрепила старый набор на талер.

Опять сама полезла, не удержалась. Но на окнах все еще были листы бумаги: света меньше, но даже если кому-то придет в голову заглянуть, – не увидят ничего. А свои болтать не будут.

Мальчишки сбились в кучку в углу у печи и во все глаза пялились на страшную машину.

– А ну-ка, ребятки, сюда идите, – подозвала я их. – Один из вас будет стоять и подавать бумагу. Вот так, чтобы машина ее захватывала. Петька, давай ты.

Я положила бумагу на наклонную доску, откуда металлические пальцы должны захватывать лист на цилиндр, а потом вернула на столик, предназначенный для стопки.

– А кто-то – проверять, что она хорошо и ровно вышла с этой стороны, – обойдя станок, я показала на столик, куда по направляющим соскользнет отпечатанный лист.

В ушах даже звенело от волнения и рабочего куража. Нет, я не была настолько оптимисткой, чтобы думать, что с первого же листа все пойдет идеально. Просто это была работа. Это была типография.

– Степан, крути маховик. Медленно, – выдохнула я.

У мастера сдвинуть колесо получилось значительно лучше, чем у меня. Металл звякнул о металл. Началось движение. Талер с формой поехал вперед, прокатываясь под валиками, которые жадно захватили краску и перенесли ее на литеры.

– Петька, подсовывай бумагу.

Мальчонка среагировал тут же. Цилиндр захватил лист, я затаила дыхание.

Хруст, кряхтение станка. И… ко второму мальчугану вывалился смятый, измазанный кляксами черной краски лист. Степан медленно остановил маховик.

– Вот же дьявольская машина, – пробормотал мастер.

Мы склонились над пробным оттиском, если это можно было так назвать. Ну… отрицательный результат – тоже результат.

– Нет. Всего лишь надо дорабатывать, – вынесла я вердикт. – Москва не сразу строилась.

За последнюю фразу я удостоилась удивленного взгляда, поэтому поспешила перевести разговор на рабочие темы. Я подсунула бумагу сама.

– Давай еще раз, медленно только, – коротко сказала я.

Степан взялся за маховик, сдвинул осторожно. Я присмотрелась к тому, как захватывается лист: криво.

– Стой. Смотри, тут при захвате лист перекашивает, – показала я мастеру. – Это первое. Потому и боком он идет потом, мнется, берет слишком много краски. А еще… Ну-ка давай покрути…

Степан снова сдвинул колесо, талер прокатился, смятый лист, испачканный краской, вышел с другой стороны.

– Вот, глянь, – я подозвала его снова. – видишь, здесь толще слой, а вот с этой стороны едва мазнуло, хотя тут загиб толще.

– Валики прижимаются неровно, – хмуро делает вывод Степан.

Про таких говорят, что у них инженерный склад ума. Понимание механизмов на уровне интуиции. Он нахмурился и полез под станок со словами: «Посмотрим, чем твое брюхо набито, чудище заморское».

– Готово, Варвара Федоровна, – пробасил Матвей, вытирая пот со лба. – Ровненько все, по форме. Теперь под пресс надо.

Я кивнула. Наборщик установил все в ручной станок и сделал оттиск, на который мы вместе внимательно и уставились. Чисто. Никаких клякс. Линии от шпонов почти идеально ровные, только местами едва заметны изъяны. Да кто там из заполняющих будет к этому присматриваться?

– Никак получилось? – удивился Матвей.

– Получилось, – удовлетворенно ответила я. – Надо сделать еще штук пять, чтобы проверить надежность подклада под шпон. А потом можно выпускать и на Кениг. Петька! Помоги Матвею.

Малец тут же оказался рядом. А я отошла к окну, вытирая руки тряпицей. Через щели между рамой и бумагой в типографию с улицы попадали яркие солнечные лучи. Было душно, но дышалось легче. Оказывается, моя надежда пахнет сажей, олифой и прогорклым маслом…

Дверь типографии скрипнула, впуская морозный свежий воздух. На пороге показалась взволнованная Дуня, а почти сразу следом за ней – крупная мужская фигура.

– Варвара Федоровна, – поклонилась Дуня. – К вам гость…

«Да уж вижу», – подумалось мне.

Варя, кажется, его видела, и не раз. Даже помнила, как его зовут: на языке крутилось что-то знакомое.

– … Ширяев Иван Петрович, – договорила кормилица.

А! Так это тот самый, который приглашения на бал печатал. И что же в нашей типографии конкуренту-то потребовалось?

– Доброго вам дня, баронесса, – он немного небрежно поклонился, а сам все глазами по помещению шарил. – Смотрю, баронесса, тяжело вам отцовское дело дается? Поговорить бы нам надобно. Без лишних ушей.

Говоря последние слова, он внимательно смотрел на Кениг. И взгляд этот мне не понравился. Я тоже склонила голову, отбросила тряпку на подоконник и кивнула на дверь.

– Что же… Надо, так надо, – сказала я. – Идемте, сударь. Рабочим прохлаждаться некогда.

Мы вышли из пристройки и зашли в кабинет отца. Дуня, как обычно, осталась у дверей молчаливым свидетелем и гарантией безопасности моей репутации.

– Варвара Федоровна, я человек деловой, – начал Ширяев, поглаживая окладистую бороду. – Говорят, военные к вам захаживали. Слухи ходят. Нужно ли вам это, баронесса? Карл Иванович, дядюшка ваш, дай бог ему здоровья, человек рассудительный. Мы с ним давеча толковали. Я ведь заказ казенный получил, объемы у меня нынче огромные. Да вот беда: мощностей не хватает.

Я молча положила сцепленные в замок руки на стол и внимательно посмотрела на его лицо. Маленькие глазки, испещренный сосудами нос-картошка, борода с проседью. Мне не нравилась его внешность. И то, к чему он вел, мне тоже было не по душе.

– Так вот, – продолжил он, чуть понизив голос и не добившись от меня ожидаемой реакции. – Отдайте мне свой скоропечатный станок.

Глава 14
Знаки препинания

Ширяев смотрел на меня так, будто думал, что я должна обрадоваться. А я чуть не прыснула от удивления. Он сейчас серьезно? С чего он вообще решил, что я буду бесконечно рада сему уникальному предложению?

Купец нахмурился, чувствуя, что что-то идет не по плану. Он погладил рукой бороду, хмыкнул и продолжил.

– Все равно он у вас, почитай, без пользы лежит. Сами ж видите, не работает, – начал меня убеждать Ширяев. – Я дам двести рублей. Деньги живые, прямо сейчас отсчитаю. Карл Иванович согласен, говорит, хоть какая-то копейка в счет ваших долгов пойдет. А военным так и скажете – не сдюжили. Никто юную барышню не осудит.

Как все у этих мужчин просто. Я даже удивляюсь, сами придумали, сами решили, а потом сами же и обидятся, когда получат ответ.

Двести рублей! Какая щедрость. Я аж прослезиться от благодарности должна что ли?

Внутри меня просто бурлило возмущение, граничащее с осознанием абсурдности этого момента.

– Я… Благодарна вам за ваше, – я с трудом сдержала усмешку, – щедрое и очень благородное предложение.

Купец медленно одобрительно кивнул и, не дожидаясь продолжение потянулся ко внутреннему карману, в котором, видимо, и были те самые «живые» деньги. Но осекся почти сразу.

– Это же заслуживает восхищения – прийти к баронессе, которая пытается сохранить дело отца, и предложить сумму в двадцать раз меньшую, чем стоит скоропечатня Кенига, – сказала я с милой улыбкой. – Я ведь правильно поняла вас?

Рука Ширяева замерла над лацканом камзола и вернулась к бороде. В этот раз движение вышло нервным, злым. Он начал понимать, что план быстро отжать у глупенькой девицы нужную ему машину идет крахом.

– Вы же не хотите сказать, Варвара Федоровна, что вы рассчитываете получить за нее полную сумму? Она же у вас не печатает, – нос Ширяева покраснел, но сам купец голоса не повысил, и вот это было нехорошо.

– Это мои заботы, Иван Петрович, – я выпрямилась в кресле, – И Карл Иванович весьма поспешил что-то с вами обсуждать. У меня на руках генеральная доверенность. Кениг не продается. Ни за двести, ни за тысячу, ни даже вдвое дороже своей стоимости.

– Вам с машиной не разобраться. А если разобраться, то не справиться – людей у вас нет, – Ширяев посмотрел на меня с прищуром, как будто искал во мне хоть какую-то слабость, чтобы в нее ударить.

– Вы так считаете? – я подняла бровь. – Зря. Федор Иванович много рассказывал об этой скоропечатной машине. Как она устроена, как работать, какие частые поломки. И вообще держал меня в курсе всех своих дел.

Вот тут лицо Ширяева как-то странно дернулось. Как будто именно последняя фраза оказалась для него неожиданной. Более того – она показалась ему опасной.

– Гордая, значит? – сказал он, поднимаясь с кресла. – Гордые птички тоже приземляются. И тогда поют уже совсем иначе.

Я тоже поднялась. В груди сжалось от неприятного предчувствия. Как когда гром гремит еще далеко, но ветер уже несет запах надвигающейся грозы.

– И вам всего доброго, Иван Петрович, – ответила я. – Удачи с заказом. Пусть он выйдет лучше, чем приглашения на губернаторский бал.

Он развернулся и быстро вышел. Дуня пошла за ним – проводить, а мне прикрыла дверь. Я оперлась обеими руками на столешницу, пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок перед тем, как вернусь в типографию.

Кениг этому прохиндею понадобился. Заказ у него, видите ли, казенный. Большой.

Я стояла, глядя на свои руки и не видя их. Мозг соединял частички информации: отец не просто так приобрел станок, а под какой-то проект. Который потом от него ушел? А у Ширяева, значит, есть заказ. А станка нет. Додумываю, или что-то тут не так?

Разберусь. Но позже.

Вдох-выдох. Собралась и вернулась в типографию. Степан с Матвеем что-то крутили в руках и внимательно рассматривали. Как только я вошла, они тут же вскинули голову и протянули листок мне.

Я уверенно взяла его, а у самой внутри все заледенело от волнения.

Набор, что мы взяли для пробы на Кениг отпечатался. Почти идеально. Я подняла на работников взгляд и только улыбнулась. Они тоже. И тут же засмущались.

– Степан, ты молодец, – сказала я. – Кажется, брюхо этой машины тебе поддалось?

Он почесал затылок:

– Да… Что там. Понять только, а дальше уже оно само…

– Сейчас мы только вот тут немного поправим, – я подошла к наклонному столику и чуть-чуть подтянула его с одной стороны. – А то он чуть съезжает. Матвей, как форма?

Наборщик кивнул на стопку черновых оттисков: он откалибровал все так, что линии из шпона нигде не текли, не выглядели слишком яркими или слишком тусклыми. Супер.

– Пробуем на чудо-машине?

Мы переставили форму в талер Кенига, крепко зажали. Петька тут же занял свое место на подаче листов. Два других остались на «выходе» бумаги. Степан встал к маховику, а Матвей со всей его серьезностью, сверлил взглядом валы и шестеренки.

Я кивнула. Печатник надавил на маховик, приводя в движение станок. Талер начал движение. Петька подсунул лист, который тут же «съел» цилиндр. Не зажевал, а именно пропустил, прижимая к набору, протащил дальше и выплюнул с другой стороны. Петька сразу же подал второй лист, который прошел те же испытания.

По моему знаку Степан остановился, и мы все стеклись к полученным оттискам.

Сердце билось как сумасшедшее, пальцы подрагивали, я искусала губы. Но это стоило результата: чистая форма. С ровным нажимом. С аккуратной таблицей. Я впервые позволила себе выдохнуть.

– Петька, подай образец, – попросила я.

Мальчонка тут же принес мне ведомость, которая была в папке от генерала. Почти идентично! Разве что все же чуть-чуть толще линии, замененные шпонами, но так незначительно, что это не бросается в глаза, если не присматриваться. В остальном – прекрасно.

– Варвара Федоровна, – в типографию опять вошла Дунька. – К вам снова… гость.

Теперь за ее спиной стоял поручик. Не обманул Вранов, прислал инспекцию.

– Пропусти гостя, – улыбнулась я, и Дуня сделала шаг в сторону, а Градский поклонился, приветствуя и вошел в типографию. – Доброго дня вам, поручик. Генерал прислал вас проверить, не сдалась ли я?

– Признаться, – начал он. – Я тоже предполагал, что вы можете столкнуться с некими техническими… неприятностями.

– Благодарю за честность, – я чуть наклонила голову и протянула ему черновой оттиск с еще не до конца высохшими чернилами. – Что вы скажете теперь?