Текст книги "Равноденствие (СИ)"

Автор книги: Vi_Stormborn

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

– Себастьян? – шипит Грейнджер. – Вы ему что, имя дали?!

– А как я должен к нему обращаться? – интересуется Северус. – Мистер Ворон? Глупые вопросы при себе оставьте и прекратите переводить тему. Вперед, погладьте его.

Грейнджер округляет глаза. Подойти-то страшно, а он его погладить заставляет!

– Да он мне руку оттяпает! – пылит Гермиона.

Северус фыркает.

– Больно вы ему сдались, – устало произносит он. – В его рационе нет человечины.

Гермиона фыркает, мечет молнии из глаз, но, утерев влажные ладони об подол платья, все равно сбрасывает с себя страх, потому что не готова признавать правоту Северуса в таком банальном вопросе, и снова направляется к птице.

Себастьян внимательно смотрит на нее огромной бусиной черного глаза, но в этот раз Гермиона взгляда не отводит, совсем как Северус. Смотрит на птицу решительно и смело, словно показывает, кто здесь хозяин. Снейп внимательно за ней наблюдает.

Ворон все еще пытается противиться, однако взгляда карих глаз молодой волшебницы в какой-то момент не выдерживает и, глухо каркнув, закрывает глаза, опуская голову. Гермиона едва сдерживает победную улыбку, когда тянется вперед и проводит согнутым указательным пальцем по клюву ворона.

Ох, да совсем он не страшный!

Северус чуть дергает уголком губ.

– Ничего сложного, как видите, – произносит он. – Стоило ли бояться неделями того, что можно уладить за каких-то пару секунд?

Гермиона поднимает голову, и их взгляды пересекаются. Северус впервые с момента ее пребывания в это место видит на ее светлом лице легкую улыбку. Приветливость ей оказывается очень к лицу.

Карие глаза Грейнджер не источают той жгучей ненависти, как в первые недели, уголки губ не опущены, как это бывает с завидным постоянством. Северус впервые задумывается о том, какой она становится очаровательной, когда на одно мгновение забывает о том, что происходит за пределами этой комнаты в магическом мире.

Себастьян расправляет гигантские крылья и, взмахнув ими, с бешеной скоростью взмывает ввысь, вызывая порыв ветра, который сносит со стола несколько бумаг и свитков пергамента.

Проходит еще несколько дней.

Занятия входят в привычку, Гермиона больше не своевольничает, потому что берется за голову, проводит до неприличия много времени с Северусом, но не думает о том, что это неправильно. Снейп по-прежнему ведет себя отстранено и холодно, держит марку, не позволяет себе лишнего в их общении.

Гермиона и рада этому. Она с ним в одной упряжке. Ненависть испаряется, на ее место приходит долгожданная благодарность и что-то еще… Что-то, чего Гермиона пока сама не понимает.

Она старается одернуть себя. Ее тянет к нему по понятной причине. Все просто. Он нужен ей. Нужен, чтобы выжить. Вот и всё.

Именно так она и говорит себе перед тем, как лечь спать. Да только собственный разум подкидывает ей сновидения, от которых по телу начинают бегать после пробуждения странные мурашки, а внизу живота тянет от необычного чувства.

Это напоминает момент, когда ты собираешься прыгнуть с утеса в океан. Ты знаешь, что внизу вода, которая вытолкнет тебя на поверхность, да только мозг дает сигналы о том, что ты можешь разбиться о скалы.

Вот и с ней происходит тоже самое. Внутренняя борьба. Борьба, которую она по-прежнему выигрывает, потому что так и не решается с этого самого утеса сигануть вниз.

– Чего зависла?

Гермиона вздрагивает, поворачивая голову в сторону.

Пэнси сидит в кресле, прижав к груди одну ногу. Между пальцами девушка держит кисточку с ярко-синим лаком для ногтей. Паркинсон только таким пользуется, когда красит ногти на ногах.

Говорит, что при такой жизни ярких красок слишком мало, а этот цвет, точно чистое небо над головой в жаркий июньский день. Небо, на которое хочется смотреть, жмурясь от яркости. Это цвет надежды, цвет безопасности. Свободы.

Никто его не видит, кроме нее. И от этого становится легче.

– Задумалась, – жмет плечами Гермиона. – Ты надолго в Хогвартс?

Паркинсон неопределенно машет рукой в воздухе.

– Пара дней, не больше, – отзывается она, снова склонившись за работой над педикюром. – А чего интересуешься? – вдруг с прищуром смотрит на нее слизеринка. – Загибаешься тут без меня? Признайся, загибаешься.

Забавно слышать такое от Пэнси, но Гермиона со временем начинает привыкать.

После того случая в ванной комнате они обе понимают, что говорят друг другу лишнее. То, что малознакомому человеку говорить не следует. Они открываются с новой стороны, и их самих этот порыв пугает.

Гермиона может раньше с уверенность сказать, что дружба с такой, как Паркинсон – последнее, на что она согласится в жизни. Со временем она понимает, что меняет свое мнение о человеке.

Однажды Пэнси в сердцах говорит то, что становится отправной точкой для этого.

– Весь хренов мир – объект глобального аппетита, Бэмби, будь то тыквенный пирог, бутылка медовухи или тело несовершеннолетней, не имеет значения, – произносит она. – Есть два типа людей. Первый – капризные сосунки, которые вечно ждут кормежки, вечно обжирающиеся и вечно остающиеся недовольными пышным пиром.

Она неопределенно взмахивает рукой, подразумевая этот дом.

– Пожиратели – яркий тому пример. Хватают, нажираются и остаются недовольными, – она невесело ухмыляется. – А второй тип людей – это объедки. Так вот, Бэмби, этот самый второй тип – мы с тобой, – смотрит она ей в глаза. – Мы лишь объедки. Мы всегда были, есть и будем обычными объедками, которые остаются после их пышного пира.

Гермиона в тот момент смотрит на нее совершенно другими глазами.

Пэнси оказывается вовсе не такой заносчивой стервой, какую пытается из себя строить. Это просто ее фасад, она вынуждена позиционировать себя именно так. Причина одна. Иначе просто не выжить.

Паркинсон раскрывается постепенно, не решается первое время после того случая в ванной даже просто говорить с Гермионой, но Грейнджер своей простотой и открытостью манит ее, как пчел на мед.

Гермиона дает ей то, чего Пэнси по жизни оказывается лишена. Возможности поговорить, помолчать, побыть самим собой. Она часто начинает захаживать в ее комнату, потому что им обеим сейчас не хватает самого простого.

Жизни.

Простых моментов. Мгновений подросткового возраста. Вот так сидеть и красить ногти или напевать какую-нибудь песню, закинув ноги на стену и лежа рядом. Они обе наконец понимают, что война – не причина думать исключительно о ней.

Так можно совсем сломаться.

Война, насилие, убийства и смерть – эта четверка всюду, в каждом уголке этого дома, в каждой клеточке их тела, от нее не убежишь, однако можно попробовать с ней уживаться.

Даже в маггловском мире в военное время работают некоторые пекарни, открыта пара книжных магазинов. Люди пытаются не утратить вкус к жизни, ищут приятные мелочи в этом кровавом пыльном облаке обреченности, берут в руки музыкальные инструменты и поют. Поют и танцуют.

Живут каждый день не так, словно он последний.

– Не дождешься, – слегка улыбается Грейнджер, покачав головой.

– Смотри, не влюбись в меня, Бэмби, – хмыкает Паркинсон. – В противном случае мне придется перекроить весь твой гардероб, ты не дотягиваешь до моего уровня.

Гермиона улыбается, перелистывая страницу старого учебника по боевой магии, которую передает ей Северус и настаивает на том, чтобы она не ленилась и изучила большую часть за короткий срок.

– Пэнси…

Паркинсон красит последний ноготь и, на мгновение уставившись перед собой, размыкает губы.

– Персефона.

Гермиона непонимающе хмурится, отрываясь от чтения.

– Что? – не понимает она.

Пэнси поднимает голову.

– Мое полное имя, – произносит она. – Персефона.

Грейнджер кладет закладку между страниц и закрывает книгу, поворачиваясь к ней всем телом. Гермиона даже не предполагает, что у ее имени есть другая форма. Она всегда была Пэнси. Поправка, она всегда была «долбанная Паркинсон, которая не дает никому покоя».

Слизеринка ненадолго замолкает, глядя куда-то перед собой. Гермиона не решается нарушить молчание первой.

– Мать назвала меня в честь плененной жены Аида, повелителя Царства Мертвых, – облизывает она губы. – Деметра искала свою дочь днями и ночами напролет, когда он похитил ее с цветочных полей во время прогулки с дриадами.

Гермиона завороженно слушает.

– Она искала ее месяцами и постепенно начала чахнуть, потеряв надежду, – дергает уголком губ Паркинсон. – Деметра была богиней плодородия, вместе с ней начала увядать и природа. Люди решили, что попали в немилость к богине. Поля с посевами погибали, наступил голод. Царство Аида трещало по швам от новых и новых поступающих душ погибших голодной смертью людей.

Гермиона откладывает книгу и кладет кулак под подбородок, не сводя с девушки заинтересованного взгляда. Она так интересно рассказывает!

– Тогда Аид предложил Деметре сделку. Половину года Персефона живет с ним, в Царстве Мертвых, другую на поверхности со своей матерью. Она согласилась с его условиями.

Пэнси откладывает лак на столик и кладет скрещенные руки на коленку, опуская на них подбородок. На Гермиону она не смотрит, продолжает глядеть куда-то мимо, словно вспоминает что-то такое, что предпочла бы забыть.

– Вот и существует поздняя осень, зима и ранняя весна, – объясняет она. – В октябре Аид забирает Персефону себе, и Деметра в это время чахнет. Страдает от разлуки с единственной и дорогой сердцу дочерью.

Пэнси нервно усмехается.

– Не знаю, что такое должно случиться, чтобы моя мать совершила что-то подобное ради меня.

Сердце Гермионы сжимается. Вот оно. Вот что так сильно ранит Пэнси. Они не заговаривают на личные темы, не рассказывают друг другу о своей жизни вне стен Мэнора, но теперь Грейнджер осознает тяжкую гирю на сердце Пэнси.

Собственная мать закрывает глаза на то, что делают с ее дочерью в стенах Малфой-Мэнора. Говорящее имя Паркинсон оказывается попросту немым.

И в этот самый момент Гермиона делает то, что не стала бы делать при других обстоятельствах. Она протягивает руку и легонько сжимает предплечье Пэнси, выражая поддержку без ненужных слов. Паркинсон кивает. Кивает и прячет взгляд.

Гермиона делает вид, что не замечает, как в глазах Пэнси стоят слезы.

Подходит к концу вторая неделя мая.

Гермиона продолжает смиренно сидеть у ног Повелителя, однако теперь он позволяет ей говорить. Грейнджер с театрально искренним восхищением говорит о том, как она благодарна, как она всем довольна, и как велик ее покровитель.

Он теперь все реже использует ошейник во время ее визитов, а за последние две недели всего два раза наносит ей увечья. После того случая, когда он усеивает режущими заклинаниями ее спину, Том даже слегка тревожится, когда Северус говорит ему, что девчонка чудом остается жива.

Повелитель с ужасом обнаруживает, что не хочет так просто позволить умереть этой магглорожденной. Слишком великие планы у него блуждают в мыслях с ее участием.

Темный Лорд расцветает от ее сладких песен. Его состояние становится лучше, его планы в порядке. Точную дату начала войны он обозначает, но никуда не торопится. Уж чем он точно богат непомерно, так это временем.

Тому слова Грейнджер льстят. Льстят так сильно, что он даже не прилагает особых усилий, когда проникает в ее мысли. Уроки Северуса оказываются не напрасны. Том видит ее покорность, ее трепет перед ним, полное повиновение. Темному Лорду оказывается это еще слаще, чем первоначальная затея.

Он все еще не трогает ее, не приводит в действие свой первоначальный план после первого вечера, смакует меняющуюся магглороженную, терпеливо лепит из нее тот самый лакомый кусочек, который однажды отведает.

Беллатриса кипит от ярости, когда видит, как Повелитель проникается к грязнокровке симпатией. Том не смотрит так на Беллатрису, так с ней не говорит и так себя не ведет. Ненависть в Лестрейндж уже не просто по капельке падает в чашу ее терпения, она льется слабой, но непрерывной струей.

Северусу не нравится поведение Лестрейндж. Ее невозможно контролировать, поэтому вопрос о безопасности Гермионы вновь встает ребром. Снейп вслух никогда не признается в этом, но он боится за ее жизнь сейчас даже сильнее, чем за свою собственную.

– Возьмите, – первое, что произносит Северус после долгого молчания, когда на следующую ночь они вновь встречаются в его кабинете, чтобы заниматься.

Гермиона хмурится, стараясь в полутьме разглядеть то, что он ей протягивает. Сделав шаг вперед, Грейнджер удивленно ахает, приложив ладони к губам.

– Она уцелела? – не верит она своим глазам. – Вы сохранили ее для меня?

Северус ненадолго замолкает, не зная, что ответить. Разумеется, уцелела. Он забрал маленькую сумку в углу общего зала еще во время первого визита в Мэнор после того, как Грейнджер здесь застревает, но… Сохранил… Для нее?.. Нет, черт возьми, нет, такая формулировка вопроса Северусу поперек глотки.

– Вам необходимо тренировать боевые заклинания, не вилкой же вы это станете делать, – потягивает он ей волшебную палочку. – Вне занятий прячьте подальше, а используйте только в случае крайней необходимости.

Гермиона берет родную палочку в руки и чувствует себя так, словно к ней снова возвращается львиная доля жизненных сил. Она с благодарностью смотрит в глаза Северусу, а еще надеется, что в ее взгляде читается только она.

Тренировки теперь проходят еще увлекательнее.

Северус чередует боевые заклинания с легилименцией, и с каждым разом огонь в глазах Грейнджер становится все более ярким. Она становится бойцом в границах его кабинета и своей спальни, а вне их стен по-прежнему играет роль красивой куклы в нарядных платьях.

Справляется она со своей двойной ролью очень хорошо, но бывают дни, когда Северус не может заставить ее сосредоточиться. Причин он не знает да и не хочет знать, однако отрицать очевидного не может: что-то мучает Грейнджер.

Если большую часть времени она это в себе подавляет, то порой сдают нервы.

– Хватит!

Гермиона зарывается пальцами в мокрые волосы, оставляя на столе свою палочку, и склоняет голову вниз, стараясь отдышаться. Сегодня тренировки даются ей сложнее обычного. Долго нет вестей от Гарри, она топчется на месте, не находит ответов на вопросы о следующих крестражах, хотя проходит много времени, а еще…

Нарцисса говорит, что Лайзе становится хуже. Из-за сырости в подземелье она подхватывает бронхит, и на второй неделе болезни, даже с помощью зелий, которые тайком приносит ей Нарцисса, лучше ей не становится.

Гермиона беспокоится, что у Лайзы может быть чахотка.

О своих переживаниях она никому не говорит.

– Вы снова затрагиваете слишком личные воспоминания, я просила этого не делать! – старается разозлить его девушка, чтобы побыстрее закончить занятие.

– Будто у Темного Лорда есть причина этого не делать! – рявкает он, стараясь привести ее в чувство. – Очнитесь!

Грейнджер встает с кресла, настойчиво отмахиваясь рукой.

– Хватит на сегодня, – отрезает она. – Мне надо собираться к вечеру. Темный Лорд прибудет через несколько часов.

Гермиона направляется к второму креслу, на котором лежит чехол с ее платьем, чтобы взять его с собой в ванную. Нарцисса скоро придет. Грейнджер все чаще просит Нарциссу не так сильно с ней заморачиваться, ведь стандартные процедуры она уже может проводить и без ее помощи.

Через прозрачный чехол виднеется силуэт нового платья. Северус замечает, что оно снова без рукавов и с открытыми плечами. Бросив взгляд на уродливые шрамы, торчащие из-под рукавов в три четверти темного платья Гермионы, Северус хватается за импульсивную возможность, которая не дает ему покоя который день.

Это глупая идея, по-настоящему глупая, но разум не подчиняется запрету, как только Северус ни старается. Он снова хочет почувствовать это. Хочет получить возможность.

Возможность прикоснуться к ней снова.

Гермиона непроизвольно тормозит, когда чувствует на своем запястье слабую хватку. Северус разворачивает ее к себе лицом и, опустив взгляд вниз, поднимает ее руку ладонью вверх. Грейнджер задерживает дыхание, глядя на то, как он ведет подушечкой большого пальца по уродливым шрамам.

Затылок покрывается мурашками, во рту непроизвольно скапливается слюна. Его прикосновения отличаются от всех тех, что ей доводилось испытывать. Они осторожные, внимательные и, что печалит сильнее всего, все равно слишком сдержанные и отстраненные.

Тишина приятно оседает на их плечах. Гермиона хочет шагнуть ближе, снова почувствовать в своем личном пространстве его тепло, но…

– Нужно убрать ваши шрамы, чтобы вы могли носить открытые вещи, – наконец произносит он, нарушая такое приятное молчание.

Гермиона делает шаг назад, вынимая руку. Подушечка большого пальца Северуса скользит вдоль ее запястья, ладони и кончиков пальцев. Прикосновение не запоминается на фоне отвратительного осознания.

Он не смотрит на меня так, как смотрю на него я. Для него я – всего лишь дитя, которое нужно защищать.

– Не надо их убирать, – жестко произносит она.

Северус поражается перемене ее настроения. Черт возьми, о чем она думает на самом деле? Неужели ученик действительно превосходит своего учителя, и Грейнджер удается скрывать от меня то, о чем она в действительности думает?

– Не стоит спорить, – в той же манере отвечает он. – Я вас вылечу.

– А я вас об этом не просила, – смотрит она ему в глаза, нахмурив брови. – Мое тело уже разбито. Оно теперь всегда будет разбито, сколько бы вы ни пытались его лечить, – повышает голос Гермиона.

– Мисс Грейнджер, послушайте…

– Оно разбито! – настаивает Гермиона. – И будет разбито еще миллионы раз.

Кажется, и Северус, и Гермиона оба начинают понимать, что речь сейчас идет вовсе не о шрамах на теле. Они оба словно ведут разговор о том, о чем не хотят оба говорить вслух.

– Все можно вылечить, – качнув головой, холодно отзывается Северус.

Гермиона делает шаг к нему, приподнимая голову.

– Если что-то разбить, обратной дороги нет, – смотрит она в темные глаза мужчины. – Даже если это что-то склеить, починить или вылечить, оно все равно уже сломано.

Он не дает ей возможности почувствовать то самое тепло, поэтому она делает это сама, вторгаясь в его личное пространство. Вторгаясь бессовестно, бесстрашно и слепо. Легкие заполняются запахом человека, который нарушает ее душевный покой.

– Я хочу, чтобы мои шрамы остались со мной, – непроизвольно чешет Гермиона кончиком пальца белую полосу на своей щеке.

Северус бросает на нее взгляд. Воспоминания о том, откуда этот шрам появляется, вновь вспыхивают перед глазами.

– Все до единого, – чуть тише заканчивает она, слегка опустив вниз веки.

Она терпеливо ждет, слушая их неровное дыхание в пустой комнате. Желание податься вперед вспыхивает в сознании, и внизу живота волчком закручивается то самое чувство.

«Прыгни со скалы», – проносится в голове Гермионы мысль.

Однако инстинкт самосохранения работает у них обоих даже слишком хорошо.

– Ваше право, – негромко произносит Северус, едва она снова поднимает взгляд, чтобы наконец шагнуть в пропасть.

Он коротко кивает и, больше не обронив ни слова, спускается по лестнице в потайной ход камина, закрывая за собой каменную дверь. Гермиона нервно облизывает губы, чувствуя дрожь в теле от так и не выброшенного в кровь адреналина.

Она снова трусит.

И отходит от края скалы.

Комментарий к 14.

превью к главам, анонсы, эдиты – tik tok: dominika_storm

красивые картинки, inst: dominika_storm

на случай, если возникнет желание задонатить мне на снотворное: 4276 2900 1685 6730

========== 15. ==========

Комментарий к 15.

Читать с: Kentucky State Championship 1963 – Carlos Rafael Rivera

Беллатриса перекатывается со спины на живот, прилагая к этому усилия, и, едва поморщившись, подкладывает правую руку под голову. Тело гудит от блаженной усталости после активной ночи, а на физические увечья после подобного Лестрейндж снова закрывает глаза.

Она любит, когда Повелитель ее любит, и ей плевать, как именно он это делает.

Каждая глубокая рана, каждая наливающаяся гематома, тянущая от боли мышца – все это дорого сердцу Беллатрисы, потому что это его прикосновения. Прикосновения ее персонального Бога.

Ее Повелителя.

Женщина вытягивается на постели кошкой, игриво склоняя голову, и смотрит на то, как обнаженный Том стоит возле темного окна к ней спиной, скрестив на груди руки. Он все меньше говорит, все больше думает о чем-то своем, пребывает в своем мире.

Том часто отсутствует в Мэноре, посещает только званые вечера, заранее давая Нарциссе знать, когда именно он хочет, чтобы они были, и позволяет себе довольную улыбку лишь в одном случае.

Когда возле его ног сидит покорная грязнокровка.

– Повелитель, – мурлыкает Беллатриса, – вернитесь ко мне…

Том даже не оборачивается. Глубоко вздыхает, с прищуром глядя на туманный лабиринт, и наконец берет со спинки кресла свою мантию.

– Через пару дней я прибуду в Мэнор, – начинает одеваться он. – Проследи, чтобы все было под контролем.

Беллатриса принимает сидячее положение. Она испытывает бесконечную благодарность Повелителю за проявленную доброту, потому что после того, как Поттер забирает из ее сейфа кубок, Том долгое время не проявляет к ней благосклонности.

Она терпит побои, не произносит ни слова, когда он выпускает свою злость на ней с помощью Круцио и смиренно ждет прощения. Беллатриса знает, что заслужила такое отношение.

Лестрейндж в ночь его праведного гнева выносит одно большое всё. Он делает с ней все, что ему вздумается, а она принимает это. Принимает, смиренно склонив голову. Безропотно выполняя совершенно всё, что он требует.

Она две ночи не спускается в подземелье выбивать дурь из магглорожденных, потому что попросту не хватает сил. Беллатриса даже не выходит из комнаты, лишь пару раз принимает ванну и, фыркая, позволяет Нарциссе принести ей еду, избегая ее жалостливого взгляда.

Лестрейндж не надевает мантию, не лечит свои раны, не делает ничего после актов жестокости своего Повелителя, потому что свято верит: это заслуженно. Это плата за ее непомерно длинный язык, расплата за нарушение самой сокровенной тайны ее персонального Бога.

Только под конец второй недели мая Беллатриса начинает снова получать удовольствие от секса с Повелителем. Он становится чуть мягче, если можно так сказать, не так жестко имеет ее, но по-прежнему не остается в ее комнате, когда все заканчивается.

Беллатриса старается думать в моменты единения с ним лишь об одном: он ее.

Повелитель принадлежит ей одной.

– Конечно, Повелитель, – вся млеет она. – Желаете, чтобы я сделала что-нибудь еще?..

Том хмыкает, когда наконец заканчивает одеваться.

– Не желаю, – отзывается он. – Ты не сможешь сделать то, на что способна она.

От лица Лестрейндж отливает вся кровь. Она?.. Женщина облизывает сухие губы.

– О ком вы говорите? – старается беспечно произнести она, игнорируя приступ гнева, закручивающийся в груди.

Том оборачивается, наслаждаясь ее беспомощностью.

– Разумеется, о мисс Грейнджер, – глядя ей в глаза, произносит он.

Беллатрису окатывает ушатом ледяной воды.

Нижняя губа темной волшебницы начинает дрожать, под кожей вспыхивает жар гнева, однако она белеет от злости еще сильнее. Том чуть дергает уголком губ, бросая на нее взгляд, а после выходит из комнаты, оставляя ее наедине со своими мыслями.

Лестрейндж чувствует, как собственное тело перестает ей принадлежать, как все раны начинает саднить, мышцы ломить. Внизу живота пульсирует ноющая боль, давая наконец понять, что именно она испытывает все это время.

Одну лишь боль.

Боль от рук ее Повелителя, который думает в моменты единения вовсе не о ней. Беллатриса со злостью сжимает зубы. Она убьет эту поганую грязнокровку.

Мерлин свидетель.

Она своими руками ее убьет.

– Еще раз, – произносит Северус, стоя возле камина, – будьте внимательнее.

Гермиона заводит за уши волосы, стоя недалеко от него, и, поставив удобнее ноги на ширине плеч, кивает. Северус вскидывает палочку без предупреждения и проникает в ее мысли. Сначала все идет точно по плану, защита Грейнджер становится все более сильной, однако изъянов все равно предостаточно.

– Стоп, – опускает он палочку, едва скривив губы.

Грейнджер удерживает равновесие, хотя ее немного бросает в сторону, когда он покидает ее мысли. Она нервно сжимает и разжимает пальцы рук, потому что всегда слишком сильно впивается ногтями в ладони.

– Что в этот раз не так? – нетерпеливо вздыхает она.

– Язвительность приберегите для других, – предупреждающе произносит он, – вы опять забываетесь?

– Простите, – машинально произносит она.

В последнее время она так часто извиняется, что перестает вкладывать в это хоть каплю искренности. С кем поведешься, как известно…

– Так… что мне следует сделать, чтобы стало лучше? – исправляется она.

Северус бросает на нее быстрый взгляд. Действительно, девчонка схватывает все очень быстро. Снейп не глуп, понимает прекрасно, что она лишь подстраивается под ситуацию, но он не может не отметить, как хорошо она это делает.

– Попробуем изменить тактику тренировки, – наконец произносит он. – Вы должны представить что-то такое, что станет барьером для моей легилименции.

Мужчина кладет руки за спину, начиная прохаживаться по комнате. Гермиона за ним наблюдает.

– Вам необходимо представить не просто ситуацию, которую вы хотите показать проникающему в сознание, – рассказывает он, – а какой-то предмет или человека с конкретными опознавательными признаками. Не забывайте об окружающей обстановке, – напоминает он.

– Что-то конкретное? – интересуется она.

– Нет, что угодно, – чуть машет он рукой, – но будьте внимательны. Сконцентрируйтесь. Я дам вам время, чтобы…

– Я готова, – тут же произносит она.

Северус останавливается и удивленно смотрит на девушку. На лице Грейнджер играет слабая, но самодовольная улыбка, которую она всеми силами старается скрыть. Мужчина чуть хмурится, направляясь к ней.

– Уверены? – с сомнением интересуется он.

– О, совершенно, – расслабленно отзывается она.

Скрывать улыбку у нее получается все хуже. Что она задумала?..

– Слышали поговорку «Поспешишь – людей насмешишь»? – задает вопрос Северус.

Брови Грейнджер ползут вверх.

– Она зародилась в мире магглов, – замечает она. – Удивлена, что вы о ней слышали.

– Я не являюсь невеждой в маггловских вопросах, – небрежно произносит он.

– Не спорю, – снова чуть улыбается она. – Мы начинаем или продолжим тратить время?

Северус нетерпеливо вздыхает. Когда мы успеваем поменяться ролями? Обычно я ее одергиваю. Стараясь выбросить эту мысль, мужчина чуть качает головой и выставляет вперед палочку.

Мягко скользнув в ее мысли, Северус готовится увидеть что-нибудь обыденное, простое и незаурядное, однако его ожидания оказываются бессмысленны. В мыслях Грейнджер находится… Он сам. Стоит посреди кабинета зельеварения в Хогвартсе недалеко от своего стола, вот только выглядит он совсем не так, как обычно.

Белоснежные кроличьи уши стоят торчком на его голове.

– Да, вашей фантазии не занимать…

Однако на этом сюрпризы от Гермионы не заканчиваются. Мгновением позже на суровом лице зельевара появляются кошачьи усы. Не в силах больше выносить этого абсурда, Северус покидает мысли Гермионы и, не сдержавшись, закатывает глаза.

– Очень остроумно, мисс Грейнджер, – замечает он. – Просто сражен вашим тонким чувством юмора.

Гермиона не ожидает сама от себя такого, поэтому закидывает вверх голову и, зажмурившись, не может контролировать себя совершенно. Она смеется. Смеется заливисто и звонко, прихлопнув в ладоши. Радость захлестывает ее гигантской волной.

Северус удивленно смотрит на Гермиону.

Девчонка заразительно смеется, сморщив аккуратный нос. Как бы абсурдна ни была ее защита, отрицать бессмысленно: Северус не может в тот момент сконцентрироваться ни на чем другом, а это значит, что справляется она с поставленной задачей превосходно.

Он смотрит на смеющуюся Гермиону и сам непроизвольно улыбается в ответ. Кажется, впервые с момента пребывания в Мэнор Грейнджер позволяет себе от души посмеяться.

Северус снова чуть дергает уголком губ в полуулыбке.

Странное чувство вновь прокатывается волной внутри него, вынуждая обреченно вздохнуть. Грейнджер вызывает в нем совершенно новые, необычные чувства, и он сам не понимает, как на них реагировать. Она слишком часто появляется в его мыслях.

Северус все чаще ловит себя на том, что не может это контролировать.

– Как успокоитесь, дайте мне знать, – небрежно взмахивает он рукой.

Гермиона разгибается, утирая тыльной стороной ладони брызнувшие от смеха слезы, и пытается успокоиться. Она замечает, что и сам Северус выглядит чуточку мягче и раскованнее после этой минутной беспечности.

– Я же справилась с поставленной задачей, верно? – самодовольно улыбнувшись, спрашивает она.

Северус нехотя кивает.

– Не могу не согласиться, – уклончиво отвечает он.

Гермиона склоняет голову, снова слегка улыбаясь. Он никогда не скажет мне прямо, что я сделала что-то хорошо. Грейнджер и рада этому. Она привыкает находиться в ежовых рукавицах по жизни. Особенно в тех, что находятся на руках у Северуса.

– Продолжим? – интересуется она. – Обещаю больше так не делать.

Северус перехватывает в руке палочку.

– Боевые, – наконец произносит он. – У меня есть чуть меньше часа до отправления в Хогвартс.

Гермиона кивает, направляясь к нему.

Отрабатывать боевые заклинания сложно в маленьком кабинете, но это никогда им не мешает. Наложив повторно защитные и оглушающие чары, Северус взмахивает палочкой, и в середине комнаты вновь появляется знакомый манекен для отработки заклинаний.

Он садится на бортик кресла и небрежно машет рукой, давая Гермионе понять, что она может начинать. Северус внимательно за ней наблюдает, дает необходимые указания, осаждает за неправильную позицию и непременно награждает ее дюжиной замечаний, которые она смиренно принимает и тут же старается исправить.

– Еще раз, – нахмурившись, произносит он. – Держите спину и стойте ровно, почему я вечно должен напоминать об этом?

– Ясно, – коротко бросает она, расправляя плечи, – поняла.

Гермиона чертит руну и произносит заклинание, но молчаливый манекен с насмешкой смотрит на нее пустыми глазницами, даже не сдвинувшись с места. Грейнджер это злит. Если я не могу обезвредить неодушевленный предмет этим заклинанием, как я могу быть уверена, что останусь жива, когда столкнусь с реальной опасностью!

– Увереннее, – грозно произносит он. – Если манекен не может вам бросить заклинание в ответ, это совсем не значит, что нужно работать не в полную силу! Представьте, что перед вами настоящий враг!

Желваки Грейнджер дергаются, когда она сжимает на мгновение челюсти, и, переступив с ноги, прищуривается, глядя на темный манекен. Воображение Гермионы работает слишком хорошо, всего через пару мгновений железный череп в ее глазах обрастает плотью и кровью, и перед собой она видит пожирателя, который заслуживает это заклинание.