Текст книги "Вкусно – Кусь или Попаданка с пирогами (СИ)"

Автор книги: Тиро Томое

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава №3

Глава 3

Мужчина грозно нахмурил брови и обвёл комнату невероятными карими глазами, на мгновение задержав взгляд на рассыпавшихся монетах. Он недовольно скривил губы и что-то негромко сказал.

Послышался жалобный скулёж старосты и тихое причитание: «Ведьма, ей-богу, ведьма. Герцога приманила».

Ага, герцог, значит. Симпатичный.

Судя по всему, мужчина не услышал старосту. Его взгляд переместился на меня, а теперь его светлость оценивает мою красоту и... кусок рубашки Филиппе в моей руке. Мой первый трофей на новом месте!

Чёрт... В голове что-то бумкнуло, а потом всплыла информация о прибывшем человеке под кодовым именем «Герцог».

Герцог Диего Орридо, властительный хозяин всего острова (остров, мать его!). Неженат, богат, состоит в родстве с Его Императорским Величеством Фурфанте Шестым, правителем страны под названием Теренно Соул. Так, понятно – страна называется Теренно Соул, герцог подчиняется Императору, мы находимся на острове. А как называется остров?

В висках зашумело, снова бумкнуло и появился ответ – Исола. Ага, понятно.

– Повторяю вопрос. – Твёрдо чеканя слова произнёс Диего Орридо. Пёс у его ног угрожающе зарычал. – Что тут происходит?

Я оглядываюсь.

Выползли, красавцы подранные! Стоят рядочком и глаза честные-честные!

– Благодетель!! – взвывая как плакальщицы на похоронах, одновременно заголосили мои «пострадавшие». – Эта дона... чужеземка... напала на нас, твоих верных и честных подданных. Она пыталась ограбить нас... утащить казну... мы защищались... понесли потери... рубашка вот и синяк...

ЧТО? Ограбить? Я? Ах, вы слизняки капустные!

– Это я ограбить хотела? Это вы, тухлые редиски, девчонку обобрать пытались! Сиротку! – я запустила кусок рубашки в старосту, упёрла руки в боки и уставилась на герцога. – Вы чего тут у себя устроили? Почему у вас на ответственных должностях сидят воры и хапуги?

–Амико, что несёт эта женщина? – сталь в голосе герцога повергла в лёгкую дрожь даже меня, а уж староста и его секретарь просто рухнули на пол, как подкошенные, и жалобно запричитали.

Я раскрыла рот и тут же его захлопнула, а потом вытаращила глаза. Потому что собака решила проявить активность. Излишнюю, как по мне. А я собак побаиваюсь немного, тем более таких огромных.

Не пёс, а медведь гималайский.

Благородный чёрный пёс герцога лениво поднялся с пола, хищно облизнулся и неспешно пошёл к нам. Он пересёк комнату, ткнулся мокрым носом в вороватых управленцев, а потом обошёл вокруг меня и с шумом втянул воздух. Принюхивается, значит... а вдруг он голоден? А тут я, такая аппетитная и приятная. Булочками вот пахну.

– Она говорит правду. – Сказал пёс, ткнулся мне под коленку носом и легко отбежал к ногам хозяина.

Я ещё сильнее выпучила глаза и снова разинула рот.

ПЁС. ГОВОРИТ. ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЯЗЫКОМ.

Святые булки с маком! Что происходит?

– Ты, староста, опять за своё? – герцог взмахнул рукой. Возле него тотчас появилось высокое кресло на кривых ножках и с мягким бархатным сиденьем. Герцог уселся в кресло, лениво закинув ногу на ногу, и уставился на свой безупречный маникюр.

Я невольно залюбовалась его руками. Длинные холёные пальцы, безупречный маникюр и серебряный перстень с крупным камнем кроваво-красного цвета на указательном пальце правой руки.

Староста снова начал бормотать, только теперь скороговоркой.

– Чужеземка сама пришла. Девчонка не заслужила... в регламенте чётко сказано. – Он на секунду замолчал, а потом взвыл страшным голосом, – па-а-милуй га-а-спа-дин! Невиноватый я!

От неожиданности я вздрогнула и взмахнула руками. Вся комната наполнилась белой пылью. Лёгкой, пушистой, тёплой. Пыль кружилась, оседала, заметала всю комнатку, прикрывая белым покрывалом распростёртых вороватых чиновников, золотые монеты и деревянный пол. Она ложилась мягким полотном на мои плечи, свёрнутые в дульку волосы. Пыль превратила меня в злую и ошарашенную статую.

Но она странным образом обошла стороной чёрного пса и его хозяина.

– Магиня? – подняв удивлённо одну бровь, спросил герцог и заинтересованно взглянул на меня.

– Н-нет... п-повар.

– Тогда откуда всё это?

– Не знаю... Это не я!

– Ясно. Магиня. Откуда ты?

Растерянно хлопаю глазами. Какая я, к скисшему тесту, магиня? Что он несёт?

– Так! – упираюсь руками в бока. – Никакая я не магиня, я фея кухни, шеф-повар и главная по булкам! Уяснил? С Земли я, это понятно?

– Дерзкая…– усмехнулся герцог и так взглянул на меня, что ноги мои задрожали и сердце бешено забилось. Но не от страха, а… не знаю даже от чего. – Нравится мне это. Или нет. Я ещё не решил.

Герцог вдруг стал серьёзным. Он повернул голову к распростёртым на полу казнокрадам и сказал:

– Староста, вошь платяная, ты почему мой приказ нарушаешь?

Староста приподнял голову и резко затараторил:

– Знать ничего не знаю, ведать ни чего не ведаю. Монет не брал, девчонку не обижал. Эта вот, – он кивнул в мою сторону, – сама пришла и скандал строила. А мы сиротку не обижали!

– Врешь, кабан сутулый… – процедил герцог и повернулся к собаке, – Амико объясни старосте, что обманывать не хорошо. И обкрадывать город тоже не хорошо.

Чёрный пёс герцога медленно поднялся с пола и, легонько порыкивая, направился к старосте и Филиппе. Они тихонько заскулили и начали отползать назад, оставляя тёмные полосы на засыпанном белой пылью полу.

Мысли лихорадочно забились в моей усталой голове. Герцог жесток, пёс безжалостен, а эти два кретина просто слабые до чужих денег люди. Нельзя их рвать на куски… нельзя.

– Стой! – Мой визг оглушительно прошёлся по комнате и расколол грязное стёклышко в окне. Герцог удивлённо поднял брови и уставился на меня. Амико продолжил медленно идти к жертвам. – Ты чего это творишь, супостат? Зачем людей терзать собрался? А? Отправь их на исправительные работы, не знаю куда. Мусор из моря доставать или лес от сухостоя чистить. Убивать-то зачем?

– Стой, Амико. – Герцог улыбнулся, – с чего ты решила, чужеземка, что я их убивать собрался?

– А то так не понятно?

– Разве? – Герцог легко поднялся с кресла и взмахом руки уничтожил его. Потом подошёл к куче золота и вытащил одну монету. Протянул мне и сказал, – вот, это плата твоей спасительнице. Отдашь ей. Так положено по законам нашего острова. А теперь иди, женщина, ты мешаешь мне делать мою работу. И успокойся. С твоими друзьями ничего не случится.

– Они мне не друзья, – буркнула я, забрала монету и поспешила ретироваться. Что-то неспокойно мне рядом с красавцем Диего Орридо, властителем Исола, острова, где мне теперь предстоит жить.

Шумная улица показалась мне чистой, прекрасной и очень безопасной. Я выдохнула и поискала глазами Алиску.

Нашла её недалеко от крыльца дома старосты, там, где и оставила.

Алиска сидела прямо на каменной плитке, покрытой пылью и уличным сором. Она нежно обняла мою сумочку и прижалась спиной к сумке с образцами специй. Тощие плечики, укутанные в старую шаль, часто вздрагивают от рыданий. Мимо ходят равнодушные люди, красуются новыми нарядами и звенят бубенцами.

И просто не замечают рыдающую девочку. Для них она пустое место.

– Алиска, – позвала я девчонку.

Алисия обернулась и закричала:

– Дона Света! Живая! Я там герцога видела и собаку его страшную! Испугалась за тебя! А вдруг навредят тебе или ещё чего, – она бросила обнимать сумочку, вскочила, подбежала ко мне и остановилась, растерянно вытаращив заплаканные глаза, – дона, что они с тобой сделали? Ты вся белая…

– А, это? – засмеялась, обтряхивая себя, – это я им сделала. Чтоб сироток больше не смели обижать. А это твоя плата. За моё спасение.

Протянула ей золотой, так любезно выделенный мне герцогом. Глаза Алиски распахнулись ещё сильнее, она раскрыла рот, закрыла его и бесшумно зашевелила губами. А потом резко выхватила золотой и заплясала безумный танец, подпевая себе:

– Золотой! Золотой! У меня будет еда и красивое платье! И туфли!

Наблюдаю за пляшущей девчонкой и в глазах начинает щипать. Слёзы, эти непрошенные гости, горячими каплями обжигают щеки и моё сердце. Настрадалась девочка, измучилась. За что ей это одиночество? Эх…

Беру себя в руки, смахиваю ладонью слёзы и говорю:

– Ты, Алиска, теперь под моей защитой. И жить вместе будем и хозяйство заводить.

– Правда, дона Света? – Девочка остановила танец и недоверчиво переспросила. Словно не верит в собственную удачу.

– Правда, Алиска. Я тебя не брошу. Но и ты меня не бросай. Я без тебя в этом мире не справлюсь. Я же ничегошеньки не знаю про это место.

– Точно, дона Света! Мы теперь вместе две сиротки, – рассмеялась Алиска и протянула мне свою чумазую ладонь, в которой тускло поблёскивает золотой, – возьми, дона. Тебе нужнее.

– Нет, Алисия. Не возьму. – Закрываю золотой своей рукой, – это твоя заработанная денюшка. Честным трудом. Береги её и потрать с умом. А я что-нибудь придумаю, чтоб у нас еда была, и платья новые, и, может, на карету ещё заработаем. Будем жить с тобой как королевишны! Но королевишны очень трудолюбивые!

– Я согласная, дона! Пошли.

– Пошли.

Вешаю на плечо свою сумочку, подхватываю образцы, беру Алиску за руку… и понимаю, что не знаю куда идти.

– Погоди, Алиска. Надо же адрес в сопроводительных бумагах глянуть.

– А чего его глядеть, – развеселилась Алисия, – ко мне жить пойдём.

– Нет, так не пойдёт. Ещё привлекут за нарушение режима. А оно нам надо? – вопросительно смотрю на Алиску. Девочка отчаянно замахала головой, – вот и я думаю, что не надо.

Достаю бумагу и читаю адрес.

– Улица Чёрного Кедра, Тополёвый переулок… знаешь, где это?

– Ещё бы не знать, – расхохоталась Алиска и от смеха схватилась за живот, – ты как ребёнок, дона.

– Почему?

– Потому что это мой дом, а всяких, таких как ты, селят к искателям, если искатели не против. А я не против. Я так сразу старосте и сказала, когда тебя привела. Только ты не слышала. Ты бумагу тыкала пальцем. Я боялась, что ты не захочешь со мной жить, но ты захотела. Ты очень добрая дона. Я это сразу поняла. Ещё когда в лесу тебя увидела. – Алиска посмотрела на меня исподлобья и хитро улыбнулась. – И еда у тебя очень вкусная. Я такую никогда не ела. Ни в жисть.

Хитрая девчонка и сообразительная. Я довольно смеюсь, не глядя засовываю бумаги обратно в сумку и хватаю Алиску за ладошку. И мы идём в новую жизнь. Незнакомую. Сложную. Но, надеюсь, счастливую.

Глава №4

Глава 4

До дома Алиски мы добрались в темноте. Солнце стремительно, как бывает на юге и в горах, сползло с небосклона и оставило вместо себя сиреневый мрак и россыпь загорающихся звёзд. Где-то застрекотали горластые кузнечики. Тёплый ветер принёс аромат морского бриза.

Из-за темноты разглядеть дом я не сумела. Поняла только, что территория двора обнесена забором, а вход надёжно заперт калиткой. Железной, вроде, и а по размерам похожей больше на ворота. Как в темноте-то разобраться, где отворяются ворота?

Но Алиска, хозяйка всего этого богатства, немного повозилась, погромыхала чем-то и ловко распахнула калитку, а после, гордо, как самая настоящая королевишна, пригласила меня внутрь:

– Добро пожаловать, дона. – Она первой шмыгнула за калитку и уже со двора пробубнила, – только иди аккуратно. Тут плитки разъехались.

Вползаю вовнутрь, делаю пару шагов и тут же спотыкаюсь о камень. Шиплю от боли и зову свою подружку:

– Алиска, тут темно, как у чёрта в брюхе. Посветить бы чем.

В ответ тишина. Я напрягаюсь. Куда могла подеваться девчонка. Что с ней случилось-то в собственном доме?

– Алиска! – Негромко зову и прислушиваюсь, а потом взвываю во всю глотку, – Алиска, деточка!

Яркий свет вспыхивает где-то впереди, ослепляет меня.

– ОЙ! – я громко ойкаю от неожиданности и прикрываю глаза ладонью.

– Дона, я тут. Не бойся, я за фонарём бегала. – Запыхавшийся голос девочки приближается.

Открываю глаза и, щурясь от яркого света, облегчённо вздыхаю.

– Батюшки светы! Испугалась я за тебя, детка. Думала лиходей какой или бандит к тебе во двор забрался и…

– Не бойся за меня, дона Света, – Алиска смущённо шмыгает носом и добавляет, – или бойся, но только чуть-чуть. Очень приятно на сердце, когда за тебя переживают. Я уже и забыла как это.

Девочка хватает меня за руку и тащит по кривой дорожке в дом, подсвечивая себе фонарём. Неловко семеню за ней, чувствуя, как заплетаются ноги и как оттягивает руку сумка с образцами специй, ставшая вдруг тяжеленой, словно туда камней напихали.

–Вот и пришли. Заходи, дона Света. Тут теперь жить будем. В тесноте, но зато вместе.

Опускаю сумку на пороге и захожу в дом.

Божечки-кошечки! Какой же тут бардак! Большая, некогда уютная комната, в которой кучей свалены какие-то вещи, свёрнутые ковры, мебель и леший знает что ещё. С потолка свисает толстенная паутина, которая от света Алискиного фонаря и от сквозняка, рождает страшные тени, ухмыляющихся призраков и монстров чёрных улиц.

Представляю, сколько чудесного беспорядка я тут обнаружу при свете дня! А Алиска тут жила! Бедный ребёнок…

– Детка, – вздрагиваю от очередного слишком сильного колыхания паутины и прижимаю Алиску к себе, – как ты тут жила? В антисанитарии и разрухе? С крысами за хлеб дралась?

– А я не тут живу, – Алиска прыскает в кулачок, потом довольная тыкается мне в бок и шмыгает носом, – а во-о-он там.

Смотрю за движением тонкой ручки и вижу тяжёлую дверь. Проход к двери свободен.

– Показывай, а то спать уже охота.

Алиска кивает головой и тянет меня за собой. Быстро пересекаем страшную комнату и вмиг оказываемся в небольшой комнатушке с печуркой, парочкой диванов и большим шкафом. На полу лежит ковёр, потерявший свой цвет от наслоений грязи. На диванах несвежее бельё, захватанные одеяла. Зато паутины нет и пыли по минимуму.

Смотрю на Алиску. Ждёт вердикта, как приговора. Нервничает. Видимо, боится, что передумаю и уйду из этой дыры куда-нибудь в более приятное место. Да разве ж я могу бросить девчонку на произвол судьбы? Крыша над головой есть, а порядок – дело наживное.

– Хороший у тебя дом, детка, большой очень. – Я снимаю свою сумочку и бросаю на диван. Вроде как застолбила место, пометила его и тут остаюсь. Этакий знак, что никуда я не денусь. – А то, что беспорядок небольшой, так ты не переживай. Мы с тобой вмиг весь дом уберём и будет у нас с тобой красиво, как во дворце!

– Спасибо тебе, дона!

Алиска радостно взвизгивает и кидается ко мне, хватает за руки и начинает кружиться со мной в бешенной карусели восторга. Наконец она успокаивается, отпускает меня и начинает молнией носиться по комнате, тараторя без умолку:

– А спать ты будешь тут. Я тебе сейчас достану хорошую подушку, – Алиска ныряет в бездну шкафа, тут же выныривает с добычей в руках – огромной пуховой подушкой – бросает её на диван, рядом с моей сумкой, снова ныряет в шкаф и вылезает из него с чем-то розовым, тонким, – а это тебе ночная рубашка. Мамина.

Она трепетно протягивает мне свою ценность и ждёт, распахнув большие глаза.

– Спасибо, Алиска, – принимаю дар и расправляю в руках. Ночная рубашка, тонкая, шёлковая. От ткани пахнет луговыми травами и, совсем слабо, пылью, – мне бы умыться.

– Это есть, дона Света. Я мигом.

Она маленьким лохматым вихрем исчезает из комнаты, унося собой фонарь. Я делаю пару шагов в темноте, нащупываю диван и устало опускаюсь на него. Где-то внутри дома чем-то громыхает Алиска, что-то говорит, но я уже не слышу. Диван уютный, мягкий, только пыльный немного. Нащупываю подушку, подтягиваю к себе и укладываю под голову. Хорошо! На секунду прикрываю глаза и проваливаюсь в крепкий сон.

– Света, Свет…

Мягкий мужской голос врывается в сознание, дыхание щекочет ухо. Зовёт.

Вздрагиваю и хихикаю. Богдан. Это его привычка так меня будить по утрам. Любит он мои завтраки. Говорит, что это не еда, приготовленная из магазинных продуктов, а пища богов, которую я достаю из ангельской кухни. Льстец!

– Минуточку… – бормочу я, подглядывая из-под опущенных ресниц, – ещё одну минуточку, Богдан. Сейчас я встану.

Значит, я у него сегодня ночевать осталась. Получается сегодня суббота. Странно, вроде вчера был только четверг. Или среда? Протираю глаза, и пытаюсь сообразить: какой сегодня день и как я оказалась у Богдана. Оглядываюсь. Место какое-то странное и точно не квартира Богдана. И вообще не жильё.

Вокруг деревья – розовые какие-то, цветами усыпанные, лепестки дождём сыплются, мягкий свет заливает всё вокруг. Я лежу посреди зелёной поляны, поросшей нереально шелковистой и мягкой травой. Богдана не вижу, только голос откуда-то призывно звучит.

– Светлана… Света…

Голос Богдана меняет тональность, становится густым, властным, повелевающим. Я сажусь и озираюсь, гляжу по сторонам, пытаясь найти Богдана, и вижу здоровенную чёрную собаку, медленно выходящую из-за деревьев. Смутно знакомую, но вспомнить я её почему-то не могу. Она хищно облизывается на меня и вдруг начинает рычать.

– Эй! – вскрикиваю и прикрываюсь рукой.

– На место, Амико!

Сталь в голосе осаживает злобную псину. И я мгновенно вспоминаю кто это.

– Амико…– шепчу и просыпаюсь.

Сон. Просто сон, в котором переплелись мои воспоминания и переживания. И псина эта говорящая ещё. Будет теперь являться во снах, и кивать мне, и говорить со мной языком человеческим.

Зараза четырёхногая. Говорящая. Такими собаками только алкашей лечить от запоя. Вместо белочки придет пёсичка. И поговорит о смысле жизни и о вреде горячительных напитков.

Отбоя от клиентов не будет.

Я огляделась.

Яркое солнце заливает комнату сквозь распахнутое настежь окно. Свежий утренний ветерок колышет старые занавески. Вокруг обшарпанные стены, пыль и беспорядок. На втором диване спит Алиска, закутавшись в одеяло. Разметались кудри по подушке, солнечный луч скользит по веснушчатой щеке, а девочка знай себе, сопит – носом тихонько посвистывает.

Пытаюсь встать, но ноги путаются в чём-то тяжёлом. Одеяло! Алиска позаботилась, закутала меня, когда вернулась и увидела мою отключку. А я даже и не почувствовала.

– Спасибо, Алиска, – тихонько шепчу спящей девочке, аккуратно откидываю одеяло и встаю.

Ох! Спина затекла так, что хрустнуло где-то в пояснице и стрельнуло в ногу.

– Блин, блин, блин, – тихо, чтоб не разбудить Алиску, забормотала я и выползла из комнаты, согнувшись буквой «зю».

В такой же милой позе проковыляла по заваленной хламом комнате, потом в коридор и, наконец, выпала на улицу. Там уж я дала волю чувствам.

– Ох! Чёрт! – закряхтела я под звонкое пение ранних утренних птиц. – Так, мать, тянись… ага.. ещё. Так!

Хрусть!

Отпустило! Родной радикулит ослабил хватку и свалил до лучших времён. Ну, для него лучших, а для меня – не очень. Так, нужно будет сегодня организовать спальные места и чистоту. Первым же делом.

Огляделась.

Вокруг колосится чудеснейший сад. Запущенный в доску, но замечательный.

Развесистые папоротники соседствуют с белоснежным бульденежем, рядом колосятся высокие лилии, поодаль цветёт магнолия какого-то совершенно невообразимого цвета – переливчатого, пурпурного с отблесками белоснежных снегов и ярких звёзд.

Сирень – махровая, двухцветная – подпирает высокий деревянный забор. А вдоль заросших и разбитых каменных дорожек стройными рядами цветут тюльпаны и ирисы.

Развесистые яблони, усыпанные спелыми плодами, оттеняются могучими абрикосами и хрупкими вишнями.

Всё это цветёт, благоухает, плодоносит и радует глаз.

В прозрачном воздухе разносятся трели птиц и стрекотание невидимых насекомых.

– А как это… почему всё сразу и одновременно? Так же не бывает?! – недоумеваю я, прекрасно понимая, что все эти чудеса в моём мире невозможны. Вот совсем. – Волшебство просто.

– Ма-лаа-коооо…свежее ма-лаа-кооо…

Звонкий голос пронзает прозрачный воздух, раскатисто гремит и разрушает блаженство раннего утра.

– Берём свеже-ее ма-ла-коо!

От ведь зараза! Сейчас Алиску разбудит, ишак горластый! Кому твоё молоко сдалось в такую рань? Орёшь тут. Бегу к калитке, кое-как отворяю засов и выскакиваю на улицу.

– Ты чего орёшь? А? Я тебя спрашиваю? – Накидываюсь сходу на лохматого молочника с тележкой, уставленной кувшинами и большими флягами. В руках у молочника кувшин литров на пять.

– Ох! Мать моя женщина! – молочник отскакивает, икает, взмахивает рукой, делая попытку прикрыться от меня, и роняет кувшин.

Хрясь!

Глиняный кувшин не выдерживает такого обращения и разлетается вдребезги, оставляя после себя черепушки и большую белую лужу.

В воздухе отчаянно пахнет молоком. Хорошим, тёплым, сладким.

Молочник вытирает пот со лба и неистово дёргает глазом. От испуга, видимо.

Упс! Я не хотела… а чего он орёт? Детям спать не даёт.

– Ты чего орёшь ни свет, ни заря?! – продолжаю гнуть свою линию.

– Молоко продаю, – молочник вроде приходит в себя и перестаёт дёргать глазом.

– А орёшь зачем? – сбавляю напор и продолжаю сверлить молочника взглядом.

– Ну, дык, чтоб все слышали, – отвечает молочник и решительно подтягивает штаны. Бубенцы на его поясе яростно звенят весёлую мелодию.

Модник!

– Ну, услышали тебя, зачем опять орёшь?

– Э-ээ, – мычит молочник, оглядывается. Его взгляд замирает на луже парного молока и симпатичных черепушках от кувшина. Молочник вдруг начинает пыхтеть, краснеет, а потом вдруг сжимает кулаки и начинает вопить на меня, – ты, женщина, зачем мне убытки нанесла? Пять литров превосходнейшего молока… впустую… да я тебя… да ты!

– Чё орёшь опять, истеричка? Оплачу я тебе твои убытки. Счас, только за кошельком схожу.

Делаю шаг назад… и понимаю, что это настоящий попадос! Нету у меня денюжек местных. Ни копейки! Блинчики-оладушки! Чего делать-то?

Оглядываюсь на молочника и лучезарно улыбаюсь. Он, почему-то, косит глазом, делает шаг назад и утягивает за собой тележку. Чего это он?

– Мил человек, – подхожу ближе, – тут такое дело…

– Денег нет? – понимающе кивает головой молочник и отходит вместе со своей тележкой на пару шагов от меня.

– Не то чтобы нету, но местных совсем ни копейки, – радостно киваю я.

– Ну, тогда бывай, эм-м, женщина. Свидимся ещё.

Молочник резко хватает ручку тележки и, громко звеня поясными бубенцами, уносится вдаль по улице, оставляя позади себя лёгкое облачко пыли. И меня, стоящую разинув рот от удивления.

– И чего вопил? Чего возмещения убытков требовал?

Пожимаю плечами и возвращаюсь во двор. И только теперь замечаю дом.

Когда-то он явно был красивым. Кирпичный, в два этажа, крытый черепицей, с большими окнами и маленьким балкончиком, украшенным резными балясинами. В окружении чудесного сада. А теперь…

Заросший травой, запущенный сад окружает такой же запущенный дом. Кирпич кое-где обсыпался и в стенах появились небольшие трещины. Крыша лишилась части черепиц и явно протекает. Наверное, на втором этаже дичайшая сырость и плесень. Окна, через одно, зияют слепыми дырами, лишённые рам и стёкол. Некогда нарядное крыльцо обветшало, ступени осыпались и из них торчат обломки камней. Тяжёлая входная дверь, по виду из дорого сорта дерева, облезла, рассохлась и потрескалась.

М-да. Богатое наследство досталось Алиске. Латать не перелатать.

Пока я разглядывала фронт предстоящих работ, организм напомнил о себе. В желудке вдруг заурчало. Голодно так, протяжно.

– Ух, кофейку бы сейчас и булочку. Синнабон с корицей. Тёпленький, – мечтательно подумала я и зашла в дом.

Заваленная комната с метровыми шатрами из пыли оказалась большим вестибюлем, из которого выходило несколько коридоров. Но подход к ним, как и к лестнице на второй этаж, преграждали кучи хлама, коробки и какие-то высокие ящики.

Свободным был только узенький проход, ведущий куда-то вглубь дома и проходящий мимо комнатки, в которой сладко сопела Алиска.

Тихонько, на цыпочках, стараясь не потревожить сладкий сон девочки, я прокралась по проходу и вышла на кухню.

– Божечки-кошечки! – выдохнула я, – они тут, что, весь хлам из города хранят?

Кухня такая же прекрасная, как и всё увиденное мною до этого. Запущенная, замусоренная и огромная.

Плита с толстым слоем нагара и масла. Сковородки, чёрные от наслоения грязи. Пыльные и поросшие паутиной шкафы. Столы, заваленные грязной посудой вперемешку с некогда чистыми, но теперь пыльными донельзя, стаканами и салатницами.

И вездесущая, жирная паутина, как старая грязная шаль, окутывает столы, высокие потолки, стены, проёмы окон.

Бр-р-р! Что тут вообще творилось? Пировали вурдалаки и кикиморы?

Гр-р-р! – снова напомнил о себе желудок.

Ладно, сейчас отыщу чайник и воду, попытаюсь развести огонь и нагрею чаю. А потом… потом видно будет, что будет потом.

Жаль, нельзя вызвать клининговую службу. Эти девочки-феечки, со своими волшебными пылесосами и чистящими средствами, за день бы вывезли весь этот срач.

– Так, мать, хорош мечтать! Ищи чайник и воду. Надо умыться и позавтракать. – Приказала я себе.

Чайник, чумазый, как Гекельберри Финн, нашёлся на столе, рядом с ним громоздился рваный башмак и засохшая корка сыра.

Вполне очаровательные, если бы не толстенный зелёный слой окисла, медная раковина и медный же краник царственно обитали между плитой и длиннющим деревянным столом.

Кран, несмотря на зелёный налёт, превосходно работал. Вентиль легко повернулся и в раковину хлынул поток прозрачной воды. Я ополоснула чайник, набрала в него воду и взгромоздила на плиту.

Оглянулась в поисках дров – пусто. Оглядела печку – и не нашла ни одного отверстия или дверки, чтобы те самые дрова можно было запихать внутрь печи. – Э-м-м, – протянула я, разглядывая мокрый чайник, – вот и попили чаю. Горшочек вари, блин! – отчаянно прошипела, глядя на печку, – вари, зараза, я есть хочу!

Пуф-ф!

Под чайником вспыхнуло и заплясало необычное красное пламя!

– Ой! – отшатнулась я, – а, что, удобно. И за коммуналку платить не надо. Только, как я это сделала?

Заглянула под печку – обнаружила толстый слой грязи. И всё. Нет ни трубок, ни каких-то приспособлений для подачи газа. Да и не похож огонь на тот, что бывает от газовых плит. Тот огонёк голубой, а этот как маков цвет.

– Волшебство одним словом, – вынесла я вердикт и пошла выковыривать из завалов чашки. Надо же их в божеский вид привести. Из грязных пить не буду.

– А-А-А-А!

Истошный крик Алиски разнёсся по дому. Хрупкая чашка выскользнула из моих рук и звонко хряпнулась об пол, разлетаясь на осколки. Предчувствие беды железными пальцами сдавило мне сердце.

– Алиска, деточка! – взвыла я, схватила первый попавшийся предмет в руки и помчалась на помощь.