Текст книги "Золотой петух. Безумец"
Автор книги: Раффи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
Квартира, в которой поселился Микаел, состояла из двух комнат и кухни, одновременно служившей и кладовой. Одну из комнат занимал Микаел, другую – бедная немецкая семья, которая, лишившись своего кормильца, очутилась без всяких средств к существованию. Вся забота о семье легла на плечи матери. Для несчастной женщины большим подспорьем была ее взрослая дочь, трудолюбивая Ида, которой надо было прокормить, кроме себя, еще двух малышей. Покойный немец был портной. После его смерти все имущество мастерской было продано с молотка за долги. Ида вместе с матерью шила на французский модный магазин.
Живя в этой семье на полном пансионе, Микаел немало сделал, чтобы облегчить ее положение, за это обе женщины платили ему вниманием, старались во всем угодить.
Однажды утром, когда Микаел сидел за письменным столом и торопливо дописывал деловые письма, спеша отнести их на почту, вошла Ида, неся чашку кофе, и, поставив ее на круглый маленький столик, спросила:
– Вы скоро уходите?
– А почему вас это интересует?
– Я хотела убрать вашу комнату, потом мне будет некогда.
– Мне нужно написать еще пять-шесть писем, – сказал Микаел, продолжая писать, – а вы тем временем можете убирать.
– Я не помешаю вашим занятиям?
– Нет, нисколько…
Ида была высокая, стройная, белокурая девушка с ясным приветливым лицом. Ее глаза как бы отражали блеск и лазурь неба. В это утро она была настроена веселее обычного, и, несмотря на то что Микаел был занят, она то и дело отвлекала его своими замечаниями.
– Ах, как вы неряшливы, ничего у вас не лежит на своем месте, все разбросано, – говорила Ида, приводя в порядок комнату и прибирая вещи.
– Это, наверно, причиняет вам много хлопот, Ида, я постараюсь быть аккуратнее, – с улыбкой ответил Микаел.
– О нет, меня это не затрудняет, но я люблю, когда у вас в комнате порядок, – сказала девушка и слегка покраснела.
– Вы очень добры, Ида.
Покончив с уборкой, девушка подошла к Микаелу и, положив ему руку на плечо, склонилась над ним, следя за тем, как скользит его перо по бумаге.
– Какие замысловатые буквы, – сказала она, выпрямившись и кивая своей красивой головкой на письмо. – Сколько писем вы пишете каждый день?
– Писем десять, а то и больше.
– Вот почему вы так долго не спите по ночам!
– А вы откуда знаете?
– Я знаю… Я часто вижу, как у вас до утра горит свет, и слышу, как вы шагаете по комнате. Я тоже поздно засыпаю.
Микаел ничего не ответил. Девушка, видно, уже жалела о своем наивном признании и, взяв со стола одно из писем, сказала:
– Я не разбираю, что здесь написано, эти буквы не похожи ни на какие другие, но они очень красивые. Я бы очень хотела выучить язык, на котором вы пишете.
– На что вам это нужно?
– Может быть, когда-нибудь пригодится… – со смехом ответила Ида и выбежала из комнаты, словно устыдившись своих слов.
Микаел несколько минут сидел в замешательстве. «Бедная девушка, – подумал он с состраданием, – смогу ли я утолить твою душевную тоску». Он давно уже заметил, что Ида интересуется им, что она часто не спит по ночам, когда он допоздна работает в своей комнате, заглядывает к нему в окна, чтобы удостовериться, заснул ли он, или нет. Микаел считал это проявлением ребячливости, свойственной юной девушке, которая хочет все знать и не успокоится до тех пор, пока из любопытства не перероет все материнские сундуки. Но сегодня она ясно высказала тайну своего сердца, чего никак не ожидал Микаел. Ей хотелось научиться читать и писать на языке, который был родным для Микаела, в надежде, что он когда-нибудь пригодится ей. Ида не шутила, говоря об этом, – она была серьезной девушкой: видимо, ей хотелось изучить армянский язык, потому что она любила армянина. Этим армянином мог быть только Микаел. Ида любила его, но мог ли он ответить на ее чувство. Эта мысль не давала ему покоя.
Он не находил в своем сердце ответного чувства к этой красивой барышне. Он уважал ее как добрую, трудолюбивую девушку, которой пришлось взять на свои плечи бремя забот о семье, он чувствовал к ней симпатию, но любил ли ее? Едва ли…
Микаел машинально дописал письма, вложил их в конверты и собирался было уйти, когда внезапно в комнату вошел Стефан. Он, как всегда, бесстрастно и холодно пожал руку Микаела, прошел и сел в кресло, в котором обычно сидел, когда приходил к нему.
– Я пришел к тебе по очень важному делу, – сказал он глухо.
– Да, я догадываюсь, зачем ты пришел и о чем собираешься говорить, – сказал Микаел. – Ты получишь от меня все, что требуется для твоей поездки за границу.
– Дело не в этом, – спокойно возразил Стефан, – возьми и прочти эту телеграмму.
Микаел начал читать длинную телеграмму, в которой было не меньше двадцати слов, и побледнел. В телеграмме, адресованной на имя Стефана, было сказано: «Отец скоропостижно скончался, выезжай немедленно, дела запутаны, угрожает полное разорение, надо принять неотложные меры, получи Микаела все счета, закрой московское торговое отделение…» и прочее. Стояла подпись: «Мариам».
Микаел был ошеломлен. Он лучше, чем Стефан, представлял себе тяжелые последствия этого несчастья.
– Я готов хоть сейчас передать тебе всю отчетность, только ты постарайся как можно скорее уехать, – сказал Микаел, вынимая из ящиков письменного стола объемистые бухгалтерские книги.
– Я собираюсь ехать за границу, – ответил Стефан с присущим ему хладнокровием, – меня призывает туда более важный долг, чем отцовские дела.
– Я согласен с тобой, – сказал Микаел, – но учти, что ты обездолишь свою мать, сестер и самого себя. Смысл телеграммы совершенно ясен, вам грозит потеря большей части состояния. Мне хорошо известно, как твой покойный отец вел свои дела: он полагался во всем только на свою память и наверняка не оставил никаких документов. Теперь, после его смерти, все попало в руки грабителей-приказчиков. Ясно, чем это грозит…
– Он сам их этому научил, – презрительно сказал Стефан. – «То, что приносит поток, поток и уносит», – иначе не может быть.
Микаел был в затруднении: ему была известна непреклонность Стефана, но, с другой стороны, он понимал, какой вред могло причинить его упрямство, и принялся убеждать своего друга, чтоб он внял просьбе матери.
– Было бы лучше, если бы ты отложил на время поездку за границу, пока не приведешь в порядок дела отца, – уговаривал он Стефана.
– Это невозможно.
– Так что же делать?
– Потому-то я и пришел к тебе. Послушай, Микаел, что значит для меня призыв моей матери, когда я слышу зов тысячи матерей, простирающих из Турции к нам руки с мольбой о помощи. Я должен поехать за границу, объехать всю Европу и постараться сделать все, что в моих силах. Что же касается дел моего отца – то, говоря откровенно, в эту критическую для меня минуту мне не к кому обратиться, кроме тебя. Я надеюсь на твою доброту. Я уверен, что ты гораздо лучше справишься со всеми делами, чем я. Я дам тебе полную доверенность, и ты поедешь туда как можно скорее. Ну как, согласен?
Микаел, видя, что нет другого выхода и что его другу грозит потеря состояния, вынужден был согласиться.
– В таком случае нам незачем терять время, – сказал Стефан, заметно повеселев, – идем сейчас же к нотариусу, и я выдам тебе доверенность…
В тот же вечер Микаел принялся собирать вещи и укладывать чемодан. Его беспокоила мысль о том, как он сообщит Иде о своем отъезде. Он знал, что бедная девушка будет очень опечалена, когда узнает об этом. Микаелу и самому было тяжело расставаться с этой тихой и мирной семьей, с которой он так сжился и в кругу которой провел столько приятных часов, где был окружен заботой. Но Ида почему-то не показывалась, хотя в это время она обычно приносила ему чай. Вместо Иды пришла ее мать.
– Где вы так задержались сегодня, господин Микаел, мы вас долго ждали к обеду, – сказала она, с любопытством поглядывая на раскрытый чемодан.
– Я был занят, – ответил Микаел. – А где Ида, почему ее не видно?
– Ей что-то нездоровится сегодня, – сказала старушка, пригорюнившись, – утром она жаловалась на головную боль, весь день ничего не ела, а к вечеру слегла. Господи, что с нами будет, если она заболеет!
Глаза бедной женщины наполнились слезами. Ее слова встревожили Микаела, он предложил пойти за врачом.
– Я вижу, вы укладываетесь, господин, как видно, собираетесь куда-то уезжать? – спросила старушка, немного успокоившись.
– Да, мамаша, я собираюсь ехать на родину.
– Когда?
– Завтра, рано утром.
Бедная женщина оторопела.
– Ах, как жаль, – сказала она, и голос у нее дрогнул, – нам нелегко будет расстаться с вами. Мы так привыкли к вам, полюбили вас, как родного сына, а теперь вы уезжаете…
– Кто знает, может быть, я скоро вернусь, – утешал ее Микаел.
– Пошли вам бог удачи, сынок. Поезжайте, порадуйте своих родителей. (Она не знала, что Микаел рано осиротел.)
– Что же делать с Идой? – сказал он. – Быть может, она в тяжелом состоянии и нужно вызвать врача?
– Бог знает, сынок, она ничего не говорит. У нее такая привычка: вижу – бледнеет, желтеет, как осенний лист, но терпит молча, не пожалуется, переносит болезнь на ногах и продолжает работать.
– Можно мне зайти к ней?
– Почему же нет, пойдемте.
Микаел вошел в соседнюю комнату, где молодая девушка, одетая, лежала на кровати за пологом. Мать раздвинула полог, и свет лампы упал на воспаленное лицо девушки, горевшее лихорадочным румянцем; она тоскливо посмотрела на Микаела.
– Что с вами, Ида? – спросил Микаел.
– Ничего, – слабым голосом ответила девушка, – небольшой жар, и голова болит. Но ничего, пройдет, со мной это часто бывает. – И она откинулась на подушку, словно давая понять, чтобы ее оставили в покое.
– Она, по-видимому, серьезно больна, – понизив голос, сказал Микаел опечаленной старушке. – Я сейчас же пойду за врачом, только, пожалуйста, не говорите Иде, что я утром уезжаю, – добавил он.
– Я знаю… я все знаю, – послышался из-за занавески слабый голос больной, и она разрыдалась.
Но Микаела уже не было в комнате. Не теряя времени, он поехал за врачом. К Иде подошла мать и стала ее успокаивать.
Через полчаса явился врач. Он сказал, что болезнь барышни не опасная, что у нее небольшой жар, он скоро пройдет, но за больной нужен уход, чтобы болезнь не осложнилась. Подав несколько советов, он прописал лекарство и ушел. Микаелу пришлось бежать в аптеку, так как в доме больше некому было это сделать.
Ночью больная впала в лихорадочное состояние, бредила, но к утру успокоилась и заснула. Микаел вместе с матерью Иды неотлучно находился у ее постели.
– Теперь вы можете идти, сударь, она уснула, – шепотом сказала старушка. – Вам надо собираться в дорогу.
Придя к себе в комнату, Микаел принялся беспокойно расхаживать взад-вперед. Он был в смятении. Впервые в жизни он попал в такое неловкое и затруднительное положение. Два чувства боролись в его душе. С одной стороны, предъявляла свои права дружба: счастье и несчастье семьи Масисяна зависели сейчас всецело от него, он должен был поехать и привести в порядок расстроенные дела покойного купца, иначе семья эта могла остаться без куска хлеба, с другой стороны – Ида, это нежное создание, тяжело заболела. Было бы бездушно покинуть ее в таком состоянии.
Где выход? Чему отдать предпочтение? Долгу дружбы или любви? Но разве Микаел любил Иду? За все пять лет, которые он провел в этой семье, ни разу подобное чувство не шевельнулось в его душе, да и она сама не проявляла своей любви. Но с той минуты, как он узнал, что она больна, услышал вчера, как она плакала за пологом из-за того, что он уезжает, им овладело какое-то непонятное чувство, что-то дрогнуло в глубине его души. Что это? Любовь, или мимолетная страсть, или же чувство сострадания, которое он испытывал ко всем обездоленным? Микаел не мог разобраться в этих сложных ощущениях, он был слишком неопытен в сердечных делах.
Он долго ходил из угла в угол в своей маленькой комнате, терзаясь сомнениями, пока не зазвонили к заутрене. Ночь пролетела незаметно. Взгляд Микаела остановился на чемодане, уложенном еще с вечера: этот предмет как бы безмолвно напомнил ему о том долге, от выполнения которого он не мог уклониться. Невольно он вспомнил, что это был тот самый чемодан, с которым он впервые отправился в путь, вспомнил тот букетик цветов, который бросили ему в повозку с кровли дома две девушки… И в его воображении возникли нежные лица Рипсиме и Гаяне.
В это время с улицы послышался стук подъехавшего экипажа, и через несколько минут на пороге комнаты появился извозчик.
– Господин, – сказал он, кланяясь, – вы приказали заехать за вами рано утром, я немного запоздал, извините.
– Ну ладно, мы еще успеем, вынеси чемодан и обожди меня. Я скоро выйду, – сказал Микаел после минутного раздумья.
Извозчика Микаел нанял накануне, когда поехал за врачом.
Настала решительная минута. Немного поколебавшись, Микаел подошел к письменному столу и, взяв листок бумаги, написал:
«Прощайте, Ида! Примите от меня этот небольшой подарок в знак моей братской любви, он пригодится вам в тот день, когда вы решите устроить свое счастье и будущее». Вложив записку в конверт вместе с толстой пачкой ассигнаций, Микаел вышел в соседнюю комнату и окликнул хозяйку, которая все еще сидела у постели больной дочери.
– Я пришел попрощаться с вами, – сказал ей Микаел.
– Вы уже уезжаете! – воскликнула она растерянно и тут же добавила: – Хотите, я разбужу Иду?
– Не беспокойте ее, не надо ее волновать.
– Но она очень огорчится, узнав, что вы уехали, не попрощавшись.
– Ида очень добра, она простит мне это. Прошу вас, передайте ей это письмо, – сказал Микаел, вытаскивая из кармана объемистый конверт. Затем он приблизился к постели больной, чтобы в последний раз взглянуть на нее. Ида спала. Трудно было представить что-нибудь более пленительное, чем это спящее нежное существо. Густые волнистые волосы почти закрывали ее побледневшее лицо, а нежные полуоткрытые губы, казалось, нашептывали какие-то ласковые слова. Ее обнаженная рука лежала поверх одеяла – как бы протянутая для прощального пожатия.
Микаел осторожно взял эту руку, прижал ее к губам и, бросив прощальный взгляд на лицо Иды, вышел.
Старушка проводила его до самых дверей и благословила на прощание.
В это утро другой молодой человек уезжал в Англию. Провожать его собрались студенты. Расцеловав своего товарища и пожелав ему на прощанье счастливого пути, они сказали: поезжай, послужи своему народу, и пусть имена Вардана и Нерсеса[19]19
Вардан Мамиконян – армянский полководец (V век); Нерсес – глава армянской церкви, католикос (IV век).
[Закрыть] вдохновляют тебя.
Скоропостижная смерть Петроса Масисяна имела печальные последствия для его несчастной семьи. Госпожа Мариам совсем растерялась и не знала, что делать. Семья не имела ни одного порядочного знакомого. Эгоистичный, подозрительный и неуживчивый характер покойного оттолкнул от него всех, и после его смерти не нашлось ни одного человека, который подал бы добрый совет осиротевшим и беспомощным наследникам, которым грозила потеря всего имущества.
Госпожа Мариам была неглупой и рассудительной женщиной, но деспотичный супруг обрек ее на такую участь, что, живя в четырех стенах, она никакого понятия не имела о делах мужа. Он был неограниченным властелином и дома и в лавке и не допускал никакого вмешательства в свои занятия, не доверяя ни жене, ни сыну, ни дочерям. Но не стало деспота, и его имуществом распоряжались теперь те, кто был послушным орудием в его руках, те, кого он «просвещал», приучая к воровству и обману…
Единственным другом дома оставался Симон Егорыч. После смерти купца перед ним открылось широкое поле деятельности. Этот старый полицейский выжига, который вел все тяжбы покойного, стал теперь главным советчиком госпожи Мариам.
Как-то вечером госпожа Мариам и обе ее дочери, в глубоком трауре, сидели у себя в комнате. Здесь же находился и Симон Егорыч.
Надев очки и подсев поближе к лампе, он глубокомысленно, с видом археолога, изучающего непонятные иероглифы, разглядывал листок бумаги, то поднося его близко к глазам, то опуская на колени и погружаясь в раздумье. В руке он держал телеграмму.
Госпожа Мариам и ее дочери с нетерпением ждали, когда он сообщит им ее содержание, – принесет ли она им радость, или огорчение.
В телеграмме ясно и просто было сказано: «Мой приезд невозможен. Посылаю Микаела. Он распорядится делами, как найдет нужным. Стефан Масисян». Краткая, сухая и лаконичная телеграмма не могла удовлетворить госпожу Мариам. Слова «мой приезд невозможен» не могли успокоить ее. Почему он не может приехать? Что произошло? Эти вопросы мучили ее. Единственное объяснение, которое приходило ей на ум, – он болен, потому и не откликнулся на ее призыв.
– Ох, что бы такое могло с ним случиться? – жалобно повторяла она. – Мой Стефан такой добрый, такой добрый, он не покинул бы меня в беде… О господи, что же случилось…
Симон Егорыч успокаивал ее.
– Благословенная, конечно, что-нибудь случилось, раз он не приехал.
Рипсиме и Гаяне, хотя и были огорчены этим известием, втайне все же радовались, что снова увидят Микаела. В течение последних лет они столько слышали о нем, что он стал им представляться каким-то фантастическим существом.
А Симон Егорыч был обескуражен. Втайне он рассчитывал, что если Стефан не сумеет приехать, то сделает своим доверенным лицом его, Симона Егорыча. Теперь эта надежда рушилась. Симон Егорыч полагал, что будет иметь дело с неопытным и беззаботным Стефаном, а не с искушенным Микаелем, чей «сатанинский» ум был ему известен. Этот старый волк лелеял замысел урвать солидный куш от состояния покойного, на которое покушались многие.
Предавшись воспоминаниям о покойном, старый сутяга дал выход своей злобе.
– Мир твоему праху, Петрос-ага, – сказал он, перекрестившись, – ты хорошо знал Симона Егорыча! Во всем ему доверял, ничего не предпринимал без его совета, давал векселя и говорил: «Поступай так, как найдешь нужным». Возьму, бывало, векселя и за несколько дней соберу с должников деньги. А теперь на меня и смотреть не хотят… Бог свидетель, сколько я трудился ради счастья семьи Масисянов…
– Симон Егорыч, мы считаем тебя своим человеком, – поспешила успокоить его госпожа Мариам, – ты по-прежнему будешь вести все наши дела, и мы во всем будем следовать твоим советам.
С самым простодушным видом хитрый старик продолжал тоном глубокого сочувствия:
– Одному богу известно, как болит у меня сердце за вас. Я свое уже прожил, не сегодня-завтра умру, деньги для меня то же, что прах. На тот свет ведь их с собой не возьмешь, мне самому теперь нужен только саван… Но у меня душа болит вот за них, – сказал он, указывая на Гаяне и Рипсиме, – для них я стараюсь… Стефан мужчина, он сумеет постоять за себя, а они ведь беззащитные девушки…
Госпожа Мариам с удивлением внимала лукавым речам старика, не понимая, к чему он клонит.
– Если б наш дорогой покойник-ага встал из могилы и своими глазами увидел все это, его хватил бы удар, беднягу. О господи, его делами ворочает какой-то молокосос, который не умеет отличить черное от белого (старик имел в виду Микаела), а меня, Симона Егорыча, которого знает весь город, – неспроста же я двадцать два года был приказным в полиции и пятнадцать лет прослужил писарем у уездного начальника в Т…, поседел, таскаясь по судам, и знаю все законы, как «Отче наш», – меня, Симона Егорыча, ни во что теперь не ставят…
Симон Егорыч, как все хитрые люди, вел речь обиняком, но госпожа Мариам чувствовала, – он что-то не договаривает, видимо, рассчитывая, что она сама догадается.
– Чего ты хочешь, Симон Егорыч? – спросила она нетерпеливо.
Старик неторопливо взял понюшку, поднес ее к носу, вдохнул и, словно это придало ему смелости, откашлявшись, взял телеграмму и стал объяснять ее содержание.
– Дело в том, госпожа, что в этой телеграмме Стефан дает вам понять, что он вместо себя посылает Микаела, поручая ему привести в порядок дела отца. Значит, он выдал ему бумагу, которую называют доверенностью. Но по закону он не имеет права выдавать такую бумагу от имени матери и сестер. Вам теперь следует сделать то же самое и выдать от своего имени и от имени дочерей такую же доверенность мне, и тогда вы увидите, кто такой Симон Егорыч и что он может сделать для вас…
Госпожа Мариам после нескольких минут раздумья сказала:
– Увидим… пусть приедет Микаел… там видно будет.
– Нет, вы не понимаете, госпожа, подумайте как следует, – прервал ее старый плут и продолжал внушительным тоном: – вы сидите тут преспокойно, в то время как ваши лавки опечатаны, а человек предлагает вам помощь, хочет хоть что-нибудь спасти, пока еще не поздно, вы понимаете?
Лавки Масисяна были действительно опечатаны, но это была обычная формальность, соблюдавшаяся властями из предосторожности, пока наследники не утвердятся в правах. Но Симон Егорыч представил дело таким образом, что наивная госпожа Мариам перепугалась. Она решила, что лавки опечатаны за долги и все имущество пойдет с молотка. Поэтому слова Симона Егорыча произвели на нее сильное впечатление.
– А какая бумага для этого нужна, Симон Егорыч? – спросила она.
– Доверьтесь мне, законы я знаю как свои пять пальцев, – гордо ответил сутяга, – завтра с утра отправимся к нотариусу и оформим все как полагается.
– Ну, а тогда снимут печати с лавок, да?
– Я за один день все улажу, вы еще не знаете Симона Егорыча.
Госпожа Мариам согласилась выдать ему доверенность, боясь, что ее дети останутся без куска хлеба, и Симон Егорыч, упоенный своим успехом, сияя улыбкой, собрался уходить.
– Завтра утром я зайду за вами, и мы вместе отправимся к нотариусу.
– Подожди, Симон Егорыч, – удержала его госпожа Мариам, – не откажи, выпей хоть стакан водки.
– Прикажи принести, благословенная, смочу горло, у меня во рту пересохло.
– Рипсиме, – обратилась госпожа Мариам к дочери, – подай Симону Егорычу водки.
Рипсиме повиновалась. Старый полицейский пьянчуга осушил стакан водки и, попрощавшись, ушел.
На дворе было темно, как говорится, хоть глаз выколи, но едва Симон Егорыч вышел, к нему тотчас подошли какие-то люди. Видимо, они его поджидали. Завязался таинственный разговор:
– Если полиция обратит внимание – мы пропали…
– На нас могут донести…
– Было бы лучше, если бы заднюю дверь в лавку тоже опечатали…
– Теперь это уже не важно… все сделано…
– Идите и не беспокойтесь ни о чем, – сказал Симон Егорыч своим сообщникам, – я все уладил…
Успокоившись, злоумышленники исчезли в темноте. Это были приказчики покойного Масисяна.
После ухода Симона Егорыча госпожу Мариам пришли проведать две соседки. Одна из них была уже пожилая женщина, другая еще совсем молоденькая, со свежим, привлекательным лицом.
После обычных слов соболезнования пожилая гостья обратилась к госпоже Мариам с вопросом:
– Расскажите, как произошло это несчастье?
Госпожа Мариам уже сотни раз рассказывала историю поразительной кончины аги и была вынуждена вновь утолить любопытство гостей.
– Случилось это глубокой ночью, – начала она свой рассказ. – Гаяне и Рипсиме уже спали, в комнате агаи было темно, – видимо, и он спал. Только мне не спалось в эту ночь, меня томило какое-то беспокойство. Петухи давно уже пропели, а я все еще сидела у лампы и штопала носки. Вдруг из комнаты мужа послышался какой-то глухой звук и повторился несколько раз. Сердце у меня так и упало. Вбежала я к нему в комнату, вижу – бедняга лежит не там, где спал, а на полу. Увидав меня, он приподнялся и сел. Глянула я на него, и мне стало страшно: лицо бледное, перекошенное, воспаленные, горящие глаза.
– Мой дом разорен, – сказал он жалобно и принялся бить себя по голове и рвать на себе волосы.
– Что случилось? – спросила я, схватив его за руки и стараясь успокоить.
В первую минуту я подумала, что он сошел с ума: так он странно вел себя и говорил. Но вскоре он успокоился и лишь повторял: «Мой дом разорен… мы погибли…» – и, закрыв руками лицо, заплакал.
– В чем дело, что случилось? – снова спросила я.
– Беда стряслась, погиб «золотой петух», – сказал он грустно.
– Как погиб? – воскликнула я.
– Погиб… на моих глазах.
Я снова решила, что он рехнулся, потому что в последние годы ему это часто мерещилось.
Я постаралась его успокоить и попросила, чтобы он рассказал мне подробнее, что ему привиделось.
Он сказал, что видел золотого петуха с золотой курочкой и цыплятами. Они гуляли по саду, курочка и цыплята весело клохтали, вдруг налетели коршуны. Золотой петух и курочка долго сражались с коршунами, чтобы спасти цыплят от их когтей, но те растерзали петуха и курочку в клочья и, подхватив цыплят, умчались ввысь.
– Тебе все это приснилось, – старалась я успокоить мужа.
– Нет… нет… это был не сон, я видел своими глазами… у меня даже осталось в руке золотое перо… посмотри, посмотри, оно все в крови… еще не успело обсохнуть.
Он протянул руку, чтоб показать мне золотое перо, но в руке у него ничего не было. Тут он опять впал в беспокойство, страшно разволновался, потом мало-помалу успокоился. Вдруг как задрожит всем телом, лицо у него перекосилось, вскрикнул последний раз: «Мой дом разорен», – и испустил дух…
Рассказ госпожи Мариам взволновал всех: Рипсиме и Гаяне не могли сдержать слез; глядя на них, заплакали и гостьи.
– Что это за «золотой петух»? – спросила одна из них.
– Он приносит счастье нашему дому, мы ему обязаны нашим богатством, – ответила госпожа Мариам, которая была суеверна не меньше, чем ее покойный муж. В семье Масисяна все, кроме Стефана, свято верили в «золотого петуха».
– Это верно, – подхватила пожилая гостья, – счастье каждого дома бывает связано с какой-нибудь таинственной силой. Когда оно покидает дом, то уносит с собой его счастье. Я знала в нашем городе одного человека. Рассказывали, что у него в доме жила змея. Каждый вечер она оставляла перед своим гнездом чесночную шелуху; домочадцы собирали ее, прятали, а к утру шелуха превращалась в золотые монеты. Однажды кто-то из домочадцев обрубил хвост маленькому змеенышу. Змея разгневалась и навсегда покинула этот дом. Лишившись золота, семья скоро обнищала.
Госпожа Мариам и гостьи долго говорили о всяких счастливых и несчастливых приметах, и время шло незаметно. Затем они снова вернулись к обстоятельствам загадочной смерти хозяина.
– Что же сказал врач, когда он на другой день освидетельствовал тело покойного? – спросила одна из женщин.
– Сказал, что он умер от паралича сердца, – ответила госпожа Мариам.
– Провалиться бы всем докторам, что они понимают в этих делах…
