Текст книги "Золотой петух. Безумец"
Автор книги: Раффи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)
Глава шестая
Несмотря на простой и неприхотливый быт, жизнь в этом патриархальном доме протекала весело и в полном достатке.
Здесь трудились неутомимо и с божьей помощью благоденствовали. Амбары старика Хачо изобиловали пшеницей, мукой, маслом и вином. Из всех времен года он умел извлечь пользу: ни в холод, ни в жару Хачо не сидел без дела.
Вот уж начал таять снег на горах, зазеленели, заулыбались поля. Пришла весна.
Напоенный благоуханием теплый воздух живит все вокруг. С гор сбегают шумливые ручейки и, плутая, растекаются по долине. Первая ласточка зовет труженика к работе. Сыновья Хачо уже приготовили плуг и соху.
Только что взошло солнце, и снежные вершины гор зарозовели под его лучами. Возвращаясь с ранней обедни, старик Хачо обращается ко всем встречным со словами: «Бог милости послал».
Сыновья его сегодня впервые должны вывести из хлевов буйволов и быков, которые, простояв всю зиму в стойле, потучнели и обленились.
Это зрелище всегда привлекает крестьян, поэтому перед домом Хачо собралась большая толпа, чтобы посмотреть, хорошо ли ухожена его скотина.
– Свет очам твоим, хозяин, – говорит один из крестьян. – Верно ли, что твои парни собираются сегодня выпустить скотину?
– Да, пора, довольно держать ее взаперти. Священник дал свое благословение, сказал: «День добрый», вот я и решил ее выпустить, – говорит староста, подчеркивая слова священника.
В это время из хлева донеслись звуки колокольчика, и толпа расступилась, давая дорогу.
– Это Чора, – раздались голоса.
Чора было прозвище самого крупного буйвола, с белой отметиной на лбу, отличавшегося необыкновенной силой.
Гигантское животное, фыркая, с ревом выскочило из хлева. Земля гудела под его ногами. Резко остановившись против ворот, буйвол поднял голову и огляделся. В то же мгновение старик Хачо залепил ему лоб яйцом. Оно треснуло и растеклось по лбу. Это делалось для того, чтобы уберечь скотину от «дурного глаза».
Чора рассвирепел, мотнул головой и одним прыжком очутился перед толпой. Однако подоспевшие сыновья Хачо обрушили на строптивое животное удары тяжелых дубинок.
Ослепленный ярким дневным светом после долгого пребывания в темном хлеву, Чора видел все как в тумане. Он не узнавал даже своих хозяев, кормивших его всю зиму, которым он не раз покорно лизал руки.
Буйвол в исступлении кидался то в одну, то в другую сторону. Укротить его было трудно. Со всех сторон на него сыпались удары дубинок сыновей Хачо, но, казалось, он даже не чувствовал их. Старик Хачо издали с довольной улыбкой наблюдал за этой ожесточенной схваткой, которая прославила бы даже знаменитых римских гладиаторов. У него на глазах столкнулись две силы – отвага его сыновей и ярость рассвирепевшего животного. Обе эти силы имели большое значение в его хозяйстве.
А борьба все разгоралась, так как оборвалась толстая цепь вокруг шеи Чоры, на которой держался чурбан, сковывавший его движения. Подбежали крестьяне с веревками в руках, чтобы связать буйвола, но не смогли с ним справиться. Чора метался по двору, и люди в испуге шарахались от него. В этот момент отвага среднего сына Хачо спасла положение: Апо с львиной храбростью ухватил Чору за хвост. Бык и человек сделали несколько стремительных кругов. Чора пытался поднять на рога противника, но Апо, кружась вместе с ним, крепко держал его за хвост. Единоборство продолжалось несколько, минут. Люди оцепенели. Животное угрожающе рычало и било ногами землю. Туча пыли укрыла противников. Наконец братьям Апо удалось опутать буйвола железными цепями. Раздались радостные возгласы. Староста подошел к сыну, поцеловал его в лоб и сказал.
– Будь благословен, сынок, ты не посрамил честь отца.
Затем он подошел к Чоре, ласково похлопал его по шее и с мягкой укоризной сказал:
– Сорванец, чего ты озорничаешь?
Но Чора был уже укрощен. Туман, застилавший ему глаза, рассеялся. Теперь он узнавал своих хозяев и, казалось, раскаивался, что вел себя так буйно. На шею ему опять накинули толстую цепь и укрепили на ней чурбан. После этого Чору погнали к речке, чтобы выкупать и освежить.
Крестьяне продолжали толпиться перед домом Хачо, в ожидании пока выведут остальных буйволов, не менее свирепых, чем Чора. Однако на этот раз сыновья Хачо были предусмотрительнее и все обошлось благополучно. Они по очереди выводили породистых, хорошо откормленных животных, каждое из которых могло бы удостоиться премии на сельскохозяйственной выставке. Старик любовался своими буйволами и о лоб каждого разбивал яйцо, чтобы оградить от дурного глаза. Кроме того, он вешал на шею животным зеленые кожаные мешочки, в которые были зашиты молитвы, написанные рукой священника.
Крестьяне, глядя на буйволов, похваливали сыновей Хачо за то, что они так хорошо смотрят за скотиной. Слыша эти похвалы, старик радовался.
Отныне им предстояло ежедневно выводить из хлева одичавших за зиму буйволов и быков и постепенно приручать их, чтобы потом выйти с ними на пахоту.
Глава седьмая
Апрель принес с собой теплые и ясные дни. На склонах гор давно уже зацвели красные, желтые и белые лилии; курдки собирали в горах букеты и выменивали их на хлеб в армянских деревнях. В этом году в горах уродилось столько грибов, спаржи и съедобных трав, что за поклажу, навьюченную на одного осла, женщины получали в обмен несколько фунтов муки.
Сыновья старика Хачо уже приступили к пахоте. На полях кипела работа. В деревне нельзя было найти ни одного праздного человека.
Было раннее утро. В доме старосты Хачо топились жаркие тониры, в которых выпекался хлеб, а в больших медных котлах и глиняных горшках варился обед. Вокруг тониров суетились невестки и служанки. В доме стоял густой, ароматный запах пищи; постороннему наблюдателю могло показаться, что тут готовят на целый легион. И верно: кроме своей семьи, старик Хачо кормил всех своих пастухов и батраков вместе с семьями. Ежедневно разжигались тониры и готовилось громадное количество еды. Трудолюбивые невестки Хачо не знали ни минуты покоя: они должны были вовремя обо всем позаботиться и всем угодить.
Вот одна из снох во дворе доит корову и овец, другая греет на огне молоко, чтобы заквасить простоквашу, третья готовит сыр, четвертая сбивает масло. Вокруг бегают дети, играют с телятами и ягнятами, словом, – деревенская идиллия.
На восточной стороне двора вдоль ограды выстроились рядами пчелиные ульи. Их несколько сот. Апрельское солнце бросает сюда свои теплые лучи. Старик Хачо открывает дверцы ульев. Пчелы веселым роем вылетают из ульев и с жужжаньем вьются вокруг его седой головы. Есть среди них и такие проказницы, которые кусают морщинистое лицо старика Хачо, но он не чувствует боли и, отмахиваясь от них рукой, приговаривает: «Ах вы злые чертенята, что вам плохого сделал Хачо?!»
Стоя чуть поодаль, Степаник наблюдает за отцом.
– Уйди, сынок, тебя искусают пчелы, – предостерегает его отец.
– Тебя же они не кусают!
– Кусают и меня, но мне не больно.
– А почему?
– Мое тело давно привыкло к их жалу.
– Пусть привыкнет и мое, – смеется юноша.
Хачо с улыбкой целует сына.
В это время появился сельский посыльный и сообщил, что прибыл гонец Фатах-бека с известием, что бек собирается пожаловать в гости к старосте.
– Он будет с минуты на минуту, – добавил посыльный, – так как охотится в ближайших горах.
При этом известии лицо старика Хачо омрачилось, радость померкла в его глазах. Подавив неприятное чувство, он попросил посыльного известить об этом его сыновей, работавших в поле, а сам отправился проверить запасы сена.
Приезд Фатах-бека в дом Хачо не был в диковинку, поэтому невестки старика уже знали, как надо принимать этого почетного гостя. Услышав, что приезжает бек, они тотчас велели заколоть несколько овец и стали варить плов, так как бек никогда не являлся без свиты.
Фатах-бек был главарем соседнего курдского племени, которое пасло свои отары на окрестных горах. Между армянскими и курдскими пастухами нередко происходили стычки: курды крали овец или перегоняли свои гурты на армянские пастбища. Но обычно противники скоро мирились, так как Фатах-бек и Хачо были не только добрыми приятелями, но и кумовьями. Между армянским старостой и курдским беком были давние связи.
Почему же Хачо так огорчила весть о приезде бека? Скупым его нельзя было назвать, вряд ли его могла напугать мысль принять и накормить целую ораву гостей: двери его дома, как у отца Авраама, были открыты для всех. Странники и чужеземцы всегда находили в его доме приют. Хачо любил повторять, что никогда не садится за стол без гостя. «Хлеб – божий дар, бог нам велел кормить нищих – они божьи люди», – говорил он. Почему же его так огорчила весть о приезде бека?
Погруженный в раздумье, Хачо вышел за ворота дома и стал поджидать бека. Завидя старшину, несколько крестьян подошли к нему.
– Говорят, что приезжает бек, – сказал один из них, – какая нелегкая его сюда несет?
– Курд неспроста является в дом армянина, – хмуро ответил староста.
Над холмами сверкнули острия пик, и через несколько минут показалась группа всадников.
– Едут! – воскликнул кто-то.
Хачо поглядел в ту сторону, но ничего не увидел: ему мешала близорукость.
– Это они, – подтвердил кто-то.
– Братцы, – обратился староста к крестьянам. – Побудьте здесь, пока не придут мои сыновья, и задайте корм лошадям.
Подъехал бек, сопутствуемый целой сворой охотничьих собак и более чем двадцатью всадниками, своими родичами, состоявшими при нем телохранителями. Он сидел на красивом арабском скакуне, сбруя которого была усыпана серебром и цветными каменьями. Беку было за сорок, но на вид ему можно было дать не больше тридцати. Это был статный мужчина богатырского сложения, с мужественным, выразительным лицом. На нем была одежда из дорогого виссона и тафты, расшитая золотом. Оружие у него было в золотой и серебряной оправе.
Пройдя несколько шагов навстречу беку, староста остановился на берегу рва, через который был перекинут мост. Но бек, вместо того чтобы проехать по мосту, подстегнул коня и птицей перелетел через ров. Ловко прогарцевав, он кичливо остановился перед старостой.
– Ну, кум Хачо, как тебе нравится мой конь? – спросил он, поглаживая скакуна по гриве. – Ты знаешь толк в лошадях. Не правда ли, добрый конь?
– Красавец конь, под стать тебе, – сохрани бог, чтоб не сглазить! – даже у Кер-оглы не было такого коня, – ответил староста и, подойдя к лошади, потрепал ее по шее. – Откуда он у тебя?
– Это подарок эрзерумского вали[25]25
Вали – губернатор.
[Закрыть], – весело ответил бек. – Он берег его пуще глаза, но не пожалел для друга. Сам он получил его в дар от алепского шейха.
– Красавец конь, – подтвердил староста.
Бек, воодушевленный похвалой, подстегнул скакуна, галопом проскакал несколько кругов и остановил его возле ворот. В движениях и повадках животного чувствовалась порода и мастерство того, кто его обуздал.
Бек спешился, передал повод одному из слуг и приказал позаботиться о разгоряченной лошади.
Староста повел гостей в ода, тщательно убранную для приема бека. Пол в ней был устлан дорогим персидским ковром, вдоль стен на ковре лежали в ряд мягкие подушки.
Соблюдая правила гостеприимства, староста учтиво обратился к гостям:
– Мой дом – ваш дом, я ваш покорный слуга, располагайте мной. Мои сыновья – ваши рабы, а невестки – ваши служанки. Добро пожаловать, тысячу раз добро пожаловать! Все, что есть у меня, – ваше. Приказывайте, я готов вам служить. Прошу вас, садитесь.
Бек поблагодарил. Один из сыновей Хачо, подойдя к нему, снял с него красные сапожки. Бек сел на приготовленную для него подушку на самом почетном месте. Рядом с ним сели два его двоюродных брата и другие родственники. Часть слуг осталась стоять в покорном ожидании, положив руки на рукоятки кинжалов, заткнутые за кушаки. Остальные вышли во двор, чтобы позаботиться о собаках и лошадях.
И бек и его слуги, кроме кинжалов, были вооружены саблями, пистолетами, ружьями и луками, хотя они приехали в гости. Курд и у себя дома, и на улице даже в мирное время не расстается с оружием. Ни сам Хачо, ни его сыновья, вернувшиеся с поля и помогавшие отцу принимать гостей, не имели при себе оружия.
Прежде всего гостям подали черный кофе в красных маленьких чашечках.
– А где же Степаник, что-то его не видно? – спросил бек. – Я привык в этом доме принимать кофе из его рук.
Староста, скрывая неудовольствие, велел позвать Степаника.
Тот немедленно явился. Его простодушное лицо сияло улыбкой. Подойдя к беку, он поцеловал ему руку (этот обычай ввели курдские беки). Погладив шелковистые волосы юноши, бек сказал:
– Ты видел, какую хорошую штучку я тебе привез?
– Видел, – краснея, ответил Степаник, – вы привезли мне красивую козулю. Я хотел накормить ее, но она не стала есть траву.
– Поглядите-ка, он уже завладел подарком, – засмеялся бек, обращаясь к Хачо.
– Я знал, что вы ее привезли для меня, потому и взял, – смущенно заметил Степаник.
– Ну иди поиграй со своей козулей, – сказал бек.
Юноша поклонился и ушел.
– Смекалистый у вас сынок, – похвалил бек, – мне кажется, что ему приятно получать от меня подарки.
– К сожалению, вы сами его к этому приучили, – с принужденной улыбкой сказал староста.
– Ах, как хороши ваши горы, кум Хачо, – перевел разговор бек, – на каждом шагу попадается дичь: олени, лани и серны бродят целыми стадами, а куропаткам и диким голубям нет числа. Ту самую козулю, которую я подарил Степанику, поймали мои борзые. Если б вы знали, какие превосходные у меня борзые! Это дар зиланцинского бека. Взамен я послал ему двух мулов, хотя, говоря между нами, этих мулов мы отняли у паломников, направлявшихся в Мекку. Но борзые у меня превосходные. Они мчатся быстрее человеческой мысли.
Разговор бека шел о собаках, охоте, лошадях и всевозможных разбойничьих подвигах, о которых он рассказывал с явным удовольствием. Хотя старика Хачо и тяготила его болтовня, но из приличия он время от времени вставлял слово в разговор.
Подошло обеденное время. На ковер расстелили скатерть и на нее поставили огромные блюда с пловом и целиком зажаренными барашками. Подали кувшины, наполненные всевозможными шербетами и похлебкой из молочной сыворотки, которую пьют ковшами. Спиртных напитков не было. Стали обедать.
– Вы своих овец еще не выгнали на пастбища? – спросил бек у старосты.
– Нет еще, – ответил старик, – погода может подвести, апрель месяц шалый.
– Тепло и холод – все в руках божьих, кум Хачо, чему быть, того не миновать, – сказал бек. – А наши овцы вот уже больше недели как на полях. В этом году у нас что то очень рано кончились запасы: пастухи уже несколько дней сидят без хлеба.
Староста, понимая, к чему клонит бек, сказал:
– Разве наш хлеб – не ваш хлеб? Прикажите, и я нам дам муки сколько угодно.
– Да будет твой дом полной чашей, – ответил бек, – конечно, это так. Разве мы не кумовья? Все мое – твое, а твое мое. Не так ли, Хачо?
– Бог свидетель, что это так… Сколько нужно муки?
– Покуда хватит десяти мешков, а там видно будет! Ведь ваши амбары не опустеют.
Принужденно улыбаясь, староста кивнул головой.
Когда покончили с едой, Степаник принес воду для омовения рук. После этого он подал кофе. Бек приказал стоявшим в ожидании слугам отправиться во двор, где для них были разостланы паласы и подан обед.
Разговор снова зашел о подарке эрзерумского вали. Бек расхваливал породистого скакуна, уверяя, что его родословная ведется со времен Антара; по его словам, лошадь была лучших арабских кровей.
– Но этот прекрасный подарок обойдется мне слишком дорого, – сказал он в заключение.
– Почему? – удивился староста.
– Неужели тебе непонятно, что я должен щедро наградить того, кто доставил мне этого коня? Мне нужно не меньше ста золотых.
Староста теперь ясно понимал, куда клонит бек и с какой целью он приехал к нему. Не подавая виду, Хачо сказал:
– Ну что ж, лошадь стоит того.
– Да, но откуда у меня деньги? – сердито воскликнул бек. – Золото водится только у армян, будь оно проклято!
Родственники бека, до того хранившие молчание, вмешались в разговор:
– Не горюйте, бек. Не было случая, чтобы кум Хачо не выручил вас.
– Бог свидетель, что это так, – поддержал другой.
– Кум Хачо хороший человек, – добавил третий, – другого такого среди армян нет.
Старик Хачо видел, что его хотят заставить оплатить долг бека. Подавив досаду, он сказал:
– Я не допущу, чтобы бек огорчался из-за ста червонцев.
– Да будет изобильным твой дом! – в один голос воскликнули курды.
Староста встал и, выйдя из комнаты, позвал старшего сына; он велел ему незаметно сходить на гумно, где было спрятано золото, и принести сто червонцев.
– Для чего? – изумился сын.
– Ты забыл, что, накормив и напоив курда, надо дать ему еще в зубы «дишкираси», – с грустью ответил отец.
– Будь они прокляты! – выбранился сын и, взяв корзину, пошел в сарай, делая вид, что идет за соломой.
«Дишкираси» означало «дань за зубы», – такую дань курды когда-то взимали за то, что оказывали честь армянину, посетив его дом и отведав его хлеба-соли. Хозяин дома, угостив незваных гостей, должен был еще откупиться от них, иначе над ним учинили бы расправу. Хотя обычай этот почти исчез, курды все еще ухитрялись получать золото, пуская в ход более тонкие уловки.
Когда старик вышел, бек злобно сказал:
– Если он не принесет золото, я велю спалить его дом!
– Не следует этого делать, – вступился за старосту один из родственников бека, – Хачо добрый армянин, зачем его обижать! Двери его дома всегда открыты для нас, чего ни пожелаем – ни в чем не отказывает.
В этот момент вошел Хачо и, положив перед беком кошелек, сказал:
– Бог свидетель, эти деньги я берег для спасения души, хотел совершить паломничество в Иерусалим, но разве я могу отказать вам?
– Не прибедняйся, кум Хачо. Я знаю, у тебя много золота, – сказал бек и небрежно сунул кошелек в карман.
Наступил прохладный вечер. Бек приказал седлать лошадей. Выйдя во двор, он стал прогуливаться со старостой. При виде Степаника, игравшего с козулей, бек подошел к нему.
– Ну как, нравится тебе козуля? – спросил он юношу.
– Очень, только у нее поранена ножка! Видно, ее искусали собаки. Но ничего, я залечу ей рану. Бедняжке больно, поэтому она ничего не ест, – ответил Степаник, перевязывая козуле ногу.
– Я вижу, Степаник, что ты очень любишь животных! Я пришлю тебе жеребенка.
– Я не люблю лошадей.
– А кого же ты любишь?
– Козуль, оленей, куропаток.
– Хорошо, вот поеду на охоту – постараюсь поймать для тебя оленя.
Слуги доложили, что лошади поданы.
Поблагодарив старосту за гостеприимство, бек направился к воротам, где его ожидал красавец конь. В знак особого уважения старик Хачо придержал рукой стремя и подсадил гостя. Погарцевав перед воротами с копьем в руке, бек простился со старостой и уехал.
Старик долго смотрел ему вслед. Он видел, как бек, подстегнув коня, опять птицей перелетел через ров, видимо считая, что такому лихому наезднику, как он, не пристало пользоваться мостом. В этот момент из кустов выскочил заяц; бек мгновенно настиг его и пронзил копьем. Провожая гостя глазами, староста думал: «Почему так несправедливо устроен мир? У курда нет хлеба… Армянин пашет, сеет, жнет и отдает ему свой хлеб… Курд получает в подарок породистого коня, весело гарцует на нем, а армянин платит за него… сам же ездит на осле…»
Глава восьмая
Староста Хачо вместе с сыновьями сидел за вечерней трапезой. Тускло светила горевшая в углу лампадка. Ужинали молча.
За окном благоухала весна, издали доносилось блеяние овец, возвращавшихся с пастбищ.
Возле тониров суетились снохи, готовили ужин для пастухов и батраков. Им полагалось накормить в первую очередь мужчин, а потом уже самим вместе с девушками сесть за трапезу. Маленькие дети, набегавшись за день, крепко спали.
После ужина сыновья старика отправились по своим делам. Надо было присмотреть за скотиной, напоить поля водой, – в этот вечер подошла их очередь, – сходить на мельницу, перемолоть зерно, – дел предстояло еще множество.
Со стола убрали. Хачо сидел задумавшись. Он остался вдвоем со своим старшим сыном Айрапетом, который молча набивал ему чубук.
Казалось, печальный демон осенил в этот вечер кровлю их дома своим черным крылом.
– Сколько мешков забрали курды? – спросил отец, дымя чубуком.
– Двенадцать, – с досадой ответил сын. – Эти окаянные запаслись большими мешками и набили их доверху мукой, словно расплачивались наличными.
– На чьих быках увезли?
– На наших. Дай бог, чтобы вернули хотя бы быков! Боюсь, что мы их больше не увидим.
– Бек не допустит этого.
– Э, да разве есть у них совесть! Сколько раз у нас вместе с поклажей исчезали и быки. По правде говоря, я сожалею не о ста червонцах и двенадцати мешках муки – меня удручает другое. Почему они даром едят наш хлеб? Прямо божье наказание! Не знаю, до каких пор они будут нас обирать! Приходят, берут все, что хотят, а попробуй получи с них обратно. Постоянно требуют то одно, то другое, – ни стыда у них нет, ни совести. Словно мы для того и существуем, чтобы кормить их!
– А ты не знал, что это так? – ответил старик, глубоко потянув из чубука, словно желая заглушить свою досаду. – Что поделаешь, сынок, ведь если мы не дадим добровольно, возьмут силой. Спасибо еще, что, обирая нас, прикидываются друзьями.
– Мы сами этому потворствуем, – ответил сын. – Отказали бы разок-другой, поневоле им пришлось бы самим пахать и сеять и в поте лица добывать свой хлеб. Однако мы потворствуем их лени, даем возможность жить за наш счет.
– Ты прав, – с грустью произнес отец, – но нам очень трудно сразу искоренить то, что узаконили наши деды. Мы пожинаем горькие плоды их недомыслия. Послушай, сынок, я понимаю, что в сердце твоем кипит гнев, что ты ненавидишь рабство, но я спрашиваю тебя: какой у нас выход? Если мы им откажем – разгорится вражда; подумай сам, что будет, если они угонят всех наших овец. Кому мы пойдем жаловаться, кто нас защитит? Те, кому надлежит пресекать зло и наказывать беззаконие, сами разбойники – начиная с вали и кончая уездным начальником. Все они одного поля ягоды; недаром говорится: «Собака собаке родня». Ты же видел своими глазами, что эрзерумский вали, вместо того чтобы заковать в кандалы Фатах-бека, этого отъявленного разбойника, и отправить его на виселицу, посылает ему в подарок прекрасного коня и одаривает этого лиходея, который залил наш край слезами и кровью. Если так поступает правитель, у кого нам искать защиты, кому жаловаться? Остается только уповать на бога, но он не внемлет нашим молитвам, видно грешны мы очень…
Сын молча слушал, отец продолжал:
– Бог отступился от нас. Мы собственными руками разоряем свой отчий дом: разобщенность, междоусобицы, зависть, вражда и тысяча других зол прочно свили гнездо в наших сердцах, и вот бог карает нас за это. Если бы между нами были единение, согласие и любовь, курды были бы нам не страшны.
Старик попросил разжечь ему чубук. Исполнив его просьбу, сын сказал:
– Нас семеро братьев, отец, и если бы ты сегодня подал знак, нам ничего не стоило вышвырнуть отсюда Фатах-бека с его тридцатью всадниками, и в другой раз эти наглецы не осмелились бы переступить порог нашего дома.
– Я знаю это, сынок. Но что толку? Положим, во время схватки вы убьете одного, двух или даже нескольких человек, а назавтра все племя нападет на нас и сровняет с землею наш дом. Кто из наших односельчан придет к нам на помощь? Никто. Пожалуй, кое-кто и обрадуется! Таковы армяне! А курды поступают иначе: за кровь одного мстит все племя, потому что они крепко стоят друг за друга, словно члены одной семьи. А меж нами нет единения. Каждый думает только о себе, а что будет с другим – ему безразлично, лишь бы его не трогали. Не понимают глупцы, что «один за всех и все за одного».
Хачо нигде не учился, но жизненный опыт не только многому научил его, но и развил его природный ум, и он нередко высказывал такие мудрые мысли, что они могли быть под силу человеку, глубоко и всесторонне изучившему условия повседневной жизни.
Старик продолжал:
– Обстоятельства сложились так, что мы вынуждены кормить своего недруга, – иного способа сохранить себя у нас нет. Приходится водить дружбу с тем, кто тебя обирает. Фатах-бек прекрасно это понимает, он знает, что мы не посмеем отвергнуть его притворную дружбу.
– Почему же? – спросил сын.
– Потому что, находясь под покровительством крупного грабителя, мы тем самым избавляем себя от мелких грабителей. Они все между собой связаны. Зная, что у нас с Фатах-беком добрые отношения, курды не трогают наших овец, наш скот и наш урожай, а если порой что-то украдут, бек заставляет вернуть похищенное.
– А что толку? – возразил сын. – Бек «дает яичко, а берет лошадь». Он не разрешает курдам красть у нас овец, а сам, когда понадобится, без стеснения берет у нас золото. Мы для него дойные коровы, поэтому-то он и оберегает нас, чтобы получать удой.
– Я с тобой согласен, сынок, но что поделаешь, если деды приучили нас таким путем спасать свои головы. Я, конечно, книг не читал, но один монах, живший в Учкилисском монастыре, говорил мне, что всякий раз, когда нашей стране угрожала опасность, армяне встречали врага не с оружием в руках, а с богатыми дарами, с подносами, полными золота. Деды научили нас не воевать с врагом, а подкупать его, научили во имя жизни отдавать врагу свое имущество.
– Нет необходимости повторять ошибки наших дедов, – прервал отца Айрапет.
– Ошибки прошлого трудно сразу исправить, на это потребуются сотни лет. Попробуй убедить народ, что с врагом надо вести себя иначе, что он так же уязвим, как и мы, что тело у него не из железа, что, когда он, вооруженный до зубов, приходит грабить нас, – мы должны защищаться с оружием в руках. Прочти хоть тысячу таких проповедей, все равно тебя никто не поймет, сочтут полоумным и высмеют.
Сын не возражал, чувствуя, что отец во многом прав, но он все же думал, нельзя ли найти способ, чтобы сломить это предубеждение народа. Поэтому он сказал:
– Хорошо, допустим, мы идем по пути, по которому шли наши деды. Но ведь этот путь ведет нас к гибели, неужели нельзя свернуть с него и убедить народ, что он заблуждается?
– Можно, но кто возьмется за это? Этим должны заниматься люди, чья обязанность наставлять народ, внушать ему чувство долга и направлять его по верному пути. Это дело наших духовных пастырей – священников и епископов, но они проповедуют другое: «Если тебя ударят в правую щеку, подставь левую». Этим могли бы заниматься и учителя, но в нашем уезде нет ни одного порядочного учителя.
– Я не могу согласиться с тобой, отец, – сказал Айрапет. – Ответь мне, почему курд, не имея ни священников, ни епископов, ни учителей, умеет постоять за себя? Кто внушил ему, что безоружный человек подобен слепой курице, которую может обидеть любой?
– Ты прав, у курда нет ни епископов, ни священников, ни учителей, но зато у него есть шейхи. Шейх хоть и священное лицо, но он всегда имеет при себе оружие и вместе со своим племенем участвует в разбоях. Он не проповедует, что грабить грешно, как это делают наши священники.
Сын слушал молча, а старик продолжал:
– Во всех этих несчастьях меня утешает одно: сколько бы нас ни обирали, сколько бы ни разоряли – наши амбары полны, а курд сидит без хлеба.
– Отец, ты знаешь поговорку: «Вор не сколотит дома, а чужой растрясет». Курд не пашет, не сеет, не жнет, у него нет хлеба, он голодает, но, отнимая хлеб у армянина, он и его обрекает на голод. Не бери в пример нашу семью, отец. Подумай, сколько армянских семей сидят без куска хлеба по вине курдов.
– Ты прав, сын, но не забывай и другое. Сколько бы мы ни резали овец, сколько бы их ни гибло, они легко размножаются и образуют многочисленные гурты, а волки, преследуя и пожирая овец, никогда не бывают сыты и плохо размножаются. Волк – это хищник: сегодня он задрал овцу, сожрал ее, насытился, а завтра он опять рыщет голодный. Он живет только охотой, а охота не всегда бывает удачной. Так и человек, живущий охотой, – сегодня сыт, а завтра голоден. И среди людей есть волки и овцы.
Так старик объяснял своими словами то, что в науке называется «борьбой за существование».
На это сын возразил:
– Я думаю, отец, что, если бы овец не охраняли пастухи, волки давно бы их всех задрали. Мы овцы, но у нас нет пастуха. Остается одно – отрастить волчьи клыки…
