Текст книги "Hold Me (СИ)"

Автор книги: Paprika Fox

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Дилан. Он словно зритель. Вечно молчаливый наблюдатель, сидящий в углу комнаты. Человек, привыкший держаться и держать на расстоянии. Живущий с недоверием. Взгляд, полный эмоциональной стабильности. Кажется, что у него все под контролем, но это не так. Все пошло наперекосяк, как только он проявил первые эмоции. И сделал он это не по отношению к Хоуп, а обратив внимание на рыжего котенка, что встретился ему на улице. И этот вечно чихающий Засранец – есть его новое начало. Попытка начать все с чистого листа.

И, несмотря на свою непохожесть, они все сидят за одним столом. Все смотрят друг другу в глаза, разговаривают, иногда переходя на смех. Вот, что София считает потрясающим. Они все потрясающие.

Это утро невероятное.

От лица ОʼБрайена.

Серое. Давно ли это вызывает раздражение?

Это серое небо. Этот запах кожаного салона автомобиля. Этот городской шум. Эти сменяющиеся пейзажи за запотевшим окном. Это молчание. Отец молчит. Он не роняет слова на ветер, как поступает обычно, чтобы избавить себя от чувства неловкости. Он ведет себя, как тогда. В день смерти матери. Он приехал, чтобы забрать меня, но я отказался, и он не стал отговаривать. Дал мне полгода, чтобы закончил десятый класс, но чем на самом деле я занимался?

Я сидел дома. Каждый ебаный день торчал в стенах холодного здания, боясь выйти на улицу. Боясь социума. И это сводило с ума. Я почти не ел, я только пил. Заглатывал воду, молясь, чтобы она избавила меня от внутренних терзаний.

И сейчас мне хочется того же. Мне хочется спрятаться. Засесть там, где меня никто не способен найти, где я буду один. И не вылезать. Не давать людям вокруг насладиться моей болью, моим упадком сил, моей слабостью.

Томас и Эмили – они мои слабости.

– Останови, – шепчу, всматриваясь в знакомые дома. Это улица, на которой находится дом Хоуп. Отец не реагирует на мои слова, поэтому пинаю ногой спинку его сидения, заставляя Джойс с опасением оглянуться на меня. – Мудак, ты оглох?!

– Ральф, – умоляет тихо, и я вижу, с какой тревогой она смотрит в мою сторону, и меня вот-вот стошнит. – Останови, – просит. Слышу, как вздыхает отец. Он проезжает еще несколько домов, после чего паркуется возле калитки участка Эмили, и я молча выхожу из салона, громко хлопая дверцей. Толкаю калитку, спеша к дому девушки, и не оглядываюсь, когда отец начинает звать меня обратно. Кулаком стучу по дереву, опираясь рукой на стену, и прислушиваюсь. Ничего. Абсолютная тишина. Вновь стучу, чувствуя, как внизу живота начинает ныть боль. Удар за ударом. Никого. Хриплый вздох. Легкие начинают гореть так, будто я наглотался песка. Жжение в груди усиливается с каждой новой мыслей, что возникает в больной голове. У меня нет сил звать её, произносить имя, я хочу просто увидеть Эмили. Прямо сейчас. Она так сильно нужна мне в данный момент, что от осознания хочется рыдать в голос. Я жалок. Я привязан к ней. И мне больше не хочется терять того, к кому я испытываю подобное. Вместо того, чтобы отдаляться от неё, я хочу постараться сохранить эту связь. Связь, которая была у меня и с Томасом. НЕДУМАЙОНЕМ. Медленно отворачиваюсь, садясь на ступеньки крыльца, и жду. Я буду ждать ее. Плевать, сколько. Плевать. Плеватьматьвашу. Ставлю локти на колени, сгибаясь, и опускаю в ладони лицо, скрывая его от отца, что продолжает пялиться на меня из салона автомобиля, который трогается с места. Тяжело дышу, срываясь на кашель, когда сил терпеть больше не остается. Грубо сжимаю ладонями рот и прикрываю веки, сдерживая очередную волну эмоций, что рвет мою грудь, в попытке выплеснуть все внутренности наружу.

Терпи. Томас молча терпел, и ты сможешь.

Блять.

Блятьблятьблять.

Отвратительное мычание, и я вновь прячу лицо в ладони, стискивая зубы.

Терпи. Ты всю свою жизнь терпишь.

***

Коридоры больницы светлее, чем кажется. Изабелл ходит кругами, стоя за дверью палаты, в которой пытаются усмирить её дочь. И женщина слышит крик, слышит ругань, и ее глаза наливаются слезами. Она кусает красивые ногти, порой трет веки, избавляясь от тяжести в них, и вновь слушает. Голос дочери за дверью постепенно затихает. Ей, видимо, ввели успокоительное. Изабелл держит руки на груди, продолжая нервно шататься от стены к стене, пока из палаты не выходит знакомый ей уже больше десяти лет доктор Харисфорд, который последнее время при виде этой женщины не улыбается. Строгий с виду. Стойкий внутри. Он держит в руках карточку пациента, и смотрит на Изабелл, которая пытается улыбнуться:

– Как она?

– А как ты считаешь? – Обращение без намека на уважение. Мужчина поправляет очки, хмуро вскинув голову. – История повторяется, Изабелл.

– Но, но, – запинается. – Вы ведь сможете ей помочь? – Паника в глазах. – Я хочу, чтобы именно вы работали с ней. Вы ведь знаете её и причину её заболевания, и… – Начинает нервно тараторить, чем вызывает лишь раздражение со стороны врача:

– Я определенно буду заниматься ею, и ты больше не станешь лезть в мою работу, говоря, что знаешь, как лучше, – бросается в нее словами, заставляя женщину прикусить язык. – Тебе не одурачить меня. Думаешь, я поверю, что в тебе резко пробудился материнский инстинкт, поэтому ты вернулась? Нет, ты лишь чувствуешь ответственность и вину. Тебе стыдно и тяжело жить с этой тяготой на душе, поэтому ты вернулась и сделала этим только хуже. Это далеко не любовь к своему ребенку. Это пустая попытка искупления, так что отныне ты будешь приходить, если я тебе разрешу, – сует карточку в карман белого халата, разворачиваясь, чтобы уйти.

– Но, если история повторяется, то Эмили вновь будет нуждаться во мне, – волнуется Изабелл, спеша за Харисфордом, который хмуро проговаривает:

– Не беспокойся, я попытаюсь избавить её от этого дерьма.

***

Темно. Сколько времени? Не важно. Я буду ждать.

На улице холодает быстрее, чем обычно. Ветер ковыряет больные раны на моей коже, заставляя сильнее натянуть капюшон кофты на лицо. Всё ещё сижу на крыльце в напряженном ожидании. Мой рассудок сходит с ума, ведь понятия не имею, где они могут так долго быть? Черт возьми, всё было бы куда проще, если бы… Стоп, ни хера не проще. Проще уже никогда не будет. Мы вернулись в самое начало. Мы вернулись к несмотрящей в глаза Эмили. Мы вернулись к равнодушному мне. Как раньше. И я уже устал пугаться того, что меня ждет. Я устал. Я в холодном поту и скрытом ужасе сижу здесь битый час, сдерживая эмоции подставным равнодушием. Ещё немного – и Эмили придет. Тогда я должен быть готов. Я должен быть самим собой, так?

– Дилан? – я даже не поднял головы, ведь голос отца того не стоит. Он вернулся сюда без машины, видимо, решил проветрить голову и прогуляться. Ублюдок. Этого козла мне ещё для большей ненависти не хватает.

Мужчина садится рядом на крыльцо, вздохнув полной грудью, и роется в кармане своей куртки, пуская пар изо рта, ведь нас окружает дикий мороз:

– Хочешь, закурить? – молчу. – Знаешь, – он поджигает кончик сигареты, и меня впервые выворачивает от запаха никотина. – Я давно хотел поговорить с тобой, но… Ты ведь не из тех, кто станет слушать, – начинает. Молчу. Всё ещё. И собираюсь так продолжать. Мужчина держит в одной руке термос, улыбаясь:

– Джойс сделала тебе чай. Она предложила заварить кофе, но я помню, что ты его терпеть не можешь, – говорит медленно, слабо, устало, после чего делает затяжку, пуская облако дыма в воздух. – Сейчас не самое подходящее время для ворошения прошлого, но я всё равно хочу кое-что сказать, – я молчу. Я буду молчать. Я не посмотрю на него. Никогда.

– Тот день, когда я уехал от вас с мамой, – продолжает? С какого хера он не затыкается, блять?! – В тот день ты смотрел на меня так же, как сегодня в участке. Страх. Вот, что я видел, а так же мольбу. Всё, как тогда. Единственные два случая, когда ты проявил какие-то эмоции при мне, и это печально. Мне хотелось бы видеть немного иное выражение, – хрипло говорит, продолжая курить. – К чему я это? – задает вопрос сам себе. – Не хочу этого признавать, но эта Хоуп дорога тебе. Даже Джойс начала ругать меня, хотя безумно боится эту девушку. Я не хочу видеть, как ты убиваешься из-за потери. Вновь не хочу. Твоя мать и, как я понимаю, твой друг – это прозвучит грубо, но «везет» тебе связываться с теми, кто не умеет жить, – опускает сигарету, а я продолжаю молча смотреть вниз, прижимая сжатые кулаки к губам, чтобы никто не видел, как они дрожат. – Я не хочу больше видеть тебя таким, поэтому, если тебе нужна Хоуп, чтобы чувствовать себя хорошо, я готов принять это.

– Мне не нужно твое разрешение, – слова сами срываются с языка хотя я не желал вовсе говорить с ним, и, несмотря на мою грубость, сам факт, что я открыл рот, заставляет мужчину расслабиться:

– Не сомневался. Просто, я хочу, чтобы ты знал – я на твоей стороне, – не трогает. Совершенно. Пусть засунет себе это дерьмо в глотку. Он мне не нужен. Поезд ушел лет десять назад, если не больше.

Стук каблуков. Поднимаю голову, хмуро уставившись на женщину, что качается из стороны в сторону, ковыляя к калитке, и пинает её ногой, поднося сигарету к ярким губам. Пьяна. Вскакиваю на ноги, хотя сил для действий больше нет. Мужчина поднимается, но не обращаю на него внимания, высматривая рядом с женщиной Эмили, но её нет. Быстро иду к алкоголичке, которая вызывает внутри меня всё больше отвращения, и встаю перед ней, хотя женщина вовсе не замечает меня. И не собирается замечать.

– Где она? – хриплым голосом задаю вопрос, кусая больные губы. – Эй! – кричу, ведь женщина поднимает ладонь, покачиваясь, и обходит меня, шепча невнятно: «Ей помогут».

– Эй! – хочу схватить её за шиворот, но отец перехватывает мою руку, прося:

– Успокойся.

Отдергиваю её, делая шаги в сторону матери Хоуп, но отец вновь тащит меня обратно, продолжая настаивать на моем успокоении, а женщина повторяет одно и тоже, подбираясь к двери своего дома.

– Эй! – кричу ей, паникуя, ведь она так и не дала ответ. Она не сказала, где мне искать Эмили. Я не могу терпеть это. Не могу больше сидеть в неведении. Я сойду со своего чертова ума, если она не скажет! – Блять, ты… – женщина открывает дверь, уже переступая порог дома, и я не выдерживаю, выхватывая из рук отца термос, и размахиваюсь, бросая в сторону двери, но он влетает рядом. В стену, со звоном падая на крыльцо.

Чертова… Чертова дрянь.

Дерьмо.

***

В палате поддерживают нормальную температуру, но её кожа всё равно мокрая. В холодном поту, ведь перестройка организма вновь запущена. Процесс идет, и доктор Харисфорд не думает на этот раз терять время. Он сидит напротив её кровати, пытаясь говорить медленно, ведь зрачки девушки не реагируют на свет, медленно расширяясь, когда его выключают, а затем так же медленно сужаются, когда комната вновь озаряется светом. Реакция не нормальная.

– Эмили, – мужчина снимает очки, недолго крутя их пальцами, после чего кладет на столик рядом, взяв в руки папку с именем пациента. – Ты меня помнишь? Я – доктор Харисфорд. Мы с тобой дружим уже больше десяти лет.

Девушка сидит на кровати, вжимаясь в угол. Бледная кожа лица влажная. К ней липнут локоны волос. Голубые глаза не светятся, не блестят, как обычно. Вид болезненный. Хоуп смотрит в потолок, медленно, но громко заглатывает воздух носом, пока доктор пытается вытянуть её на контакт:

– Я могу помочь тебе, но для начала, тебе нужно немного успокоиться, понимаешь?

Девушка опускает на него свой взгляд, медленно моргая, и шепчет мокрыми губами:

– Я ничего не чувствую.

– Это из-за препарата, завтра тебе будет легче, – объясняет Харисфорд, опуская заинтересованный взгляд на темно-красную кофту, что девушка всё это время сжимает в руках, никому не отдавая. – Чья это вещь? – спрашивает, а Эмили долго думает, опуская голову, чтобы взглянуть на кофту, и морщится, качнув головой. Она в ступоре. Сбита с толку. В груди пусто. Нет больше тепла. Ничего не осталось.

– Эмили? – мужчина добивается ответа, а Хоуп лишь хрипло шепчет, вновь ударяясь головой о стену, будто бы болью хочет пробудить в себе воспоминания:

– Я не знаю, – тихо. Слишком тихо, но с особой болью. – Я не могу вспомнить.

========== Глава 29. ==========

Солнечный день удивляет. Осень в самом разгаре дарует жару и приятный ветер, будто сейчас самая середина лета. Голубое небо безоблачное, поэтому солнечный диск постоянно греет макушку головы русого парня, который идет, не спеша, к зданию школы, чувствуя, как на него «опадают» взгляды. Сутуло держит спину, сильнее натягивая на голову капюшон, и игнорирует внутреннее желание скрыться с чужих глаз. Он продолжает ходить на занятия только потому, что хочет встретиться с Эмили. После произошедшего она отсутствует около месяца, и это беспокоит. Сангстера беспокоит её состояние, ведь подобный срыв пугает.

Эмили Хоуп стала зверем. И теперь всеобщее подавление возрастет, так что парень должен быть рядом, чтобы поддержать её.

И он видит. Видит эти растрепанные темные волосы, эту неуверенную походку и опущенную голову, поэтому, не задумываясь, ускоряется, подбегая к воротам, ближе к девушке, и натягивает улыбку на лицо, откашливаясь:

– Привет.

А она смотрит с недоверием. Поднимает голову, вцепившись в него взглядом, полным тревоги и непонимания, что заставляет Томаса замолчать и с таким же волнением смотреть в ответ. Девушка щурит опухшие веки, шепча тихим голосом:

– Кто ты?

***

Сколько прошло дней? Два, может, три? Отныне Дилан ОʼБрайен не следит за временем. Ему это без надобности, ведь многое становится бессмысленным, когда ты теряешь. Каждой больной клеткой своего организма понимаешь, что теряешь не просто дорогих людей. Ты теряешь буквально себя, ведь, несмотря на собственную замкнутость, каждый день ты что-то вкладывал в них, отдавал, при этом сам не замечая, как тепло воспринимаешь их личные победы над собой. Видеть, как близкие люди выходят из своей клетки – незабываемо, но не замечаешь того, как ты сам становишься узником одной из таких.

Без еды, без воды. История повторяется. Как и после смерти матери, Дилан заперся в себе, в своей клетке, не выходя наружу, будто бы думает, что это и есть – его безопасная зона, но нет. Питается лишь иллюзиями, которые ведут его к ещё одной крайности, постепенно поглощая остатки здравого сознания.

Он сидит на кровати, прижимаясь затылком к стене, и сморит перед собой, никак не реагируя на котенка, который уже который час сидит без еды, поэтому жалобно пищит, вызывая хозяина на контакт. Тщетно. Дилан в себе. Он поглощен собой, своими мыслями. Опять. Не отвечает, когда в дверь стучат, игнорирует попытки отца вывести его на диалог. ОʼБрайена будто не существует в природе, а его мир ограничивается стенами небольшой темной комнаты с пыльными подоконниками. Холодные руки напряженно лежат на коленях, а хмурый взгляд упирается в потолок, когда ладони медленно поднимаются выше, еле настигая его шеи. Дилан чувствует, как сердце в груди начинает биться в два или три раза быстрее, когда пальцы сильно сжимают кожу его шеи, сдавливают, лишая возможности глотать воздух. Котенок сидит на столе, внимательно наблюдая за действиями парня, который явно не в себе. Он сжимает шею, веки прикрывает, а зубы стискивает, ведь инстинкт самосохранения берет вверх, вынуждая его вновь глотать воздух и кашлять, раздирая сухую глотку. Руки вновь падают на кровать, без сил. У него не хватает смелости на безумный поступок, который полностью противоречит внутренним принципам. Он не может. И не должен.

Вдох, выдох. Смотрит в потолок, всё ещё ощущая давление в глотке, пульсацию стенок, что медленно сжимаются при попытке сглотнуть. Дыхание болью отдается под ребрами. Дилан не может убить себя. Он не такой. Опускает взгляд на стол, внимательно смотря в темные глаза котенка, который продолжает наблюдать, но уже с какой-то озадаченностью. Или парню опять кажется, что это создание хорошо всё понимает?

ОʼБрайен знает, что должен что-то делать, но идей нет. Ему нужна помощь. Подсказка. Намек на то, что есть ещё выход. Выход всегда есть, так? Тогда, как поступить Дилану? Парень медленно роется в кармане, вынимая мятый листок бумаги, что он вырвал из блокнота. Записка, оставленная Эмили для него. Дилан пару минут мнет её пальцами, не желая раскрывать и вновь читать послание, которое только усугубит его состояние.

Ему нужна помощь. Прямо сейчас, как никогда раньше. И ему не под силу признаться в этом самому себе, в том, что ему нужен кто-то.

Стук в дверь. Дилан хмурит брови, продолжая глядеть на сложенную в несколько раз записку, не дает ответа, поэтому тот, кто находится за дверью, берет на себя смелость зайти без позволения. Джойс. Девушка, чей живот слегка увеличивается со временем, ведь теперь под сердцем она носит маленького человека, и что-то внутри неё меняется. Она по-прежнему чувствует страх, идя против себя, но с другой стороны прекрасно видит, как мучается Дилан, поэтому не может сидеть на кухне, сложа руки. Девушка держит кружку с кофе – почему именно кофе? – и подходит ближе к кровати, смелясь заговорить первой:

– Тебе стоит спуститься и поесть. Отец с ума сходит, – ставит кружку на тумбочку – и знакомый аромат кофе разносится по комнате, вызывая у Дилана смешанные чувства внутри. Так пахла Эмили. Кофе и аромат моря. Такого вкуса были её губы. Горько-сладкие. Парень невольно сглатывает, вновь пропуская через себя то тепло, которое возникает в груди, когда их взгляды с Хоуп пересекаются, когда она касается кончиком своего пальца его шеи, когда он держит её за руку. Эти ощущения куда сильнее простого поцелуя. Дилану никогда не нужны были эти страстные языковые пляски. Черт, ему просто нужно видеть Эмили, и этого будет достаточно, чтобы вернуть телу тепло. Но оно уже будет не таким, как раньше, ведь Томаса нет с ними. И не будет.

И тут в грудь ОʼБрайена ударила паника – а будут ли «они» вообще? Что если он видел Эмили в участке последний раз? Что если его последнее воспоминание о ней – это опустошенное выражение лица? А он даже не осмелился взять её за руку? Он…

– Дилан, – голос Джойс громче и требовательнее. Она потирает ладони о фартук, явно собираясь с мыслями, чтобы в очередной раз пойти против себя. – Я успела получить права, так что… Если ты выпьешь хотя бы кофе, я отвезу тебя к ней.

ОʼБрайен резко поднимает на девушку злой и полный недоверия взгляд, словно предупреждая, что если это шутка, то он разобьет ей нос. Но Джойс остается непоколебимой и повторяет:

– Я знаю, куда положили её в прошлый раз, могу предположить, что она снова там. Психиатрическая больница одна у нас на весь город, – кивает на кружку с горячим кофе. – Выпей, тогда поговорим, – требует, отворачиваясь, и покидает темную комнату, не прикрывая дверь до конца, будто показывая парню, что он всегда может выйти из этого состояния, что есть открытая дверь для него, просто из-за мыслей, что тучей перекрывают ему путь, он ни черта не видит. Дилан долго смотрит в то место, где стояла Джойс, и, наконец, переводит взгляд на белую кружку с кофе, потянувшись к ней рукой. Он больше не ненавидит этот горький напиток. Подносит неуверенно к губам, отпивая, и морщится, но уже не от неприятных ощущений, а от горечи, что вновь нашла отклик в его груди.

Он морщится, ведь это вкус её губ.

Верно. Дилан ничего не добьется, если продолжит сидеть здесь, пытаясь задушить себя своими же руками. Он не может дать себе волю. Дать волю эмоциям. У него нет на это права. Томас хотел, чтобы ОʼБрайен позаботился о Хоуп, значит, так оно и будет.

Дилану пора выйти из собственной зоны комфорта.

В палате светло. Температура приемлемая, но девушка всё равно чувствует холод, поэтому продолжает сидеть в красной кофте, понятия не имея, почему ей так хорошо в ней. Она не знает, о чем думать. Голова пуста, мыслей – нуль. Обычно человек коротает время, думая о своем, хотя бы о событиях своей жизни, но этого больше нет. У Эмили нет прошлого, есть только отрывки, которые кадрами мелькают в глазах, и пустые факты, такие, как «ей нужна мать» или «Джизи и я – подруги», но, даже произнося нечто подобное вслух, Хоуп не ощущает, как в ней загорается огонек близости, приятные чувства не всплывают, дав ей ответную реакцию. Девушка мерзнет, но холод давит не снаружи, а изнутри. В ней лишь пропасть. И Эмили стоит на самом краю, ожидая, когда уже придет час сорваться вниз.

– Так, ты его не помнишь? – доктор Харисфорд смог за эти дни расположить к себе пациентку, но это не помогает ей в реабилитации. Доктор внимательно наблюдает за Эмили, которая молча смотрит на мужчину в больничной одежде, что был привезен сюда на инвалидной коляске. Его бледное лицо отдает синим, а взгляд мечется по комнате. Сиреневые губы только и делают, что повторяют: «Нужно уметь защищать себя, Энди», – но даже произнесенное имя не вызывает перемену на лице Эмили, которая пожимает плечами:

– Простите, – вновь отворачивает голову, уставившись в окно с решеткой, через стекло которого её кожи касается бледный свет. – Я не знаю его.

– Ничего, всё в порядке, – Харисфорд просит медбрата увезти пациента обратно к себе, а сам садится на стул напротив кровати и внимательно всматривается в профиль девушки. – Так… Ты не вспомнила, чья эта кофта? – предположим, что это вещь человека, который ей дорог. Именно поэтому, даже после потери памяти, Эмили продолжает так яро держаться за неё. И в связи с этим, доктору очень хочется узнать, кто он или она, ведь, возможно, этот человек может помочь в реабилитации.

– Я не знаю, – повторяет Хоуп, продолжая смотреть в окно и мять пальцами ткань кофты. – Не могу вспомнить, – подносит пальцы к губам, начиная их грызть, кусать до крови, чем вызывает обреченный вздох у доктора, который зовет медсестру, чтобы та сделала укол пациентке. Ведь Эмили вновь начинает нервничать. А это плохо скажется на её выздоровлении.

От лица ОʼБрайена.

Мне тошно это признавать… Нет, лучше вообще не думать о том, что сейчас мне требуется помощь от Джойс, которая сама предложила мне поехать в эту больницу, чтобы хотя бы убедиться – там Эмили или нет. У меня мало вариантов, поэтому нужно пробовать всё, что подвернется. В любом случае, я больше не смогу сидеть, сложа руки, и моя злость не хило так придает сил к действию. Говорить с матерью Эмили – последний вариант, к которому я прибегну. Видеть эту женщину не могу, да и что-то мне подсказывает, что она не особо сохраняет трезвость в последние дни. Только и делает, что пьет, вот она – идеальная мамаша. Сижу на переднем сидении рядом с Джойс, которая молча ведет машину, постоянно проверяя телефон на наличие звонков и сообщений от отца. Она нервничает и не скрывает этого, а мне приходится вновь натянуть маску безразличия и полного самоконтроля, чтобы не подавать виду, хотя… Что-то больно мне подсказывает, что Джойс вовсе не верит моему демонстративному спокойствию. Но я, в какой-то степени, благодарен, что она не задает много лишний вопросов, да и вовсе не открывает рот попусту.

– Я уверена, что она там, вот только проблема в том, что тебя не пустят без позволения родственников, – девушка уже крутит руль, паркуясь у ворот больницы. Здание высокое, крупное, из серого кирпича. Хорошо гармонирует с пасмурным небом и атмосферой этого дня в целом. На территории посажены деревья, но стволы у них тонкие, выглядят нездоровыми.

– Я подожду тебя, если хо… – я не даю ей закончить, перебивая:

– Сам доберусь, – лгу, ведь дороги толком не знаю, но ничего. Выкручусь. Не хочу больше отнимать чье-то время. Джойс кивает головой и тормозит окончательно, взглянув на ворота больницы, за которыми бродят люди – видимо, такие же посетители, ведь выглядят они нормально. Нормально – отвратительное слово. Как-то моя любимая героиня сказала: «Норма – это иллюзия. Что норма для паука – хаос для мухи». Я чувствую нечто подобное. Сейчас Эмили – муха в мире пауков. Она нормальная, вот только немного иначе. Это иной вид нормы.

– Звони, если что, – говорит Джойс, а у меня язык не поворачивается поблагодарить её, поэтому покидаю салон молча, хлопнув дверцей, и иду к больнице, пряча руки в карманы кофты. И нащупываю записку. Она греет меня изнутри и подпитывает надежду на то, что Эмили ещё в себе.

«Что ты будешь чувствовать, если она тебя забудет?» – Томас задал подобный вопрос мне. И сейчас я чувствую одно – страх. Мне страшно от мысли, что последний человек, который смог добиться моего расположения, забудет меня. Я не могу вот так просто всех потерять. Только не вновь.

***

– Ты помнишь, что произошло с Томасом? – Харисфорд склонился над кроватью Эмили, проверяя состояние её зрачков. Дело дрянь. Девушка вновь забывается, значит, есть ещё воспоминания, от которых её организм хочет избавиться. Хоуп вся в поту. В холодном. Ей холодно, так что пришлось накрыть ещё слоем одеяла, чтобы не дать ей окончательно замерзнуть. Девушка постоянно шевелит головой, ерзает всем телом на кровати, никак не может принять удобное положение и избавиться от зуда внутри. Её терзает. Смотреть больно, ведь она молча всё терпит, постоянно кусая себя за руки. Пришлось привязать к кровати ремнями, чтобы Эмили не нанесла себе увечий. Сейчас с ней работать опасно. Харисфорд в замешательстве. Прошло уже десять лет, а он так и не смог толком понять, каким образом её организм способен сам решать, что оставлять, а что – нет. Одно доктор знает точно – стираются только те воспоминания, которые вызывают у девушки сильные эмоции. Не важно положительные или отрицательные. Организм всё воспринимает враждебно, сражаясь за сохранение здравомыслия хозяйки. Это уникально, но пугающе.

– Доктор Харисфорд, – медсестра из регистрации примчалась сюда, потревожив размышляющего мужчину, чем вызвала его недовольство:

– Мэриша, иди на свой пост, – просит, продолжая следить за тем, как Эмили медленно «уплывает» в сон.

– Но, доктор, дело в том, что там в зале ожидания сидит человек, который спрашивал про вашу пациентку, – её слова привлекают внимание мужчины, и он, наконец, переводит взгляд на старую женщину в белой форме:

– Кто? – с непониманием щурит уставшие веки, пытаясь догадаться самостоятельно, но женщина пожимает плечами:

– Я не знаю. Он не назвал мне своего имени, но, узнав, что она здесь, заявил, что не уйдет, – по голосу ясно – нервничает. – Вот я и поспешила к вам.

Мужчина чешет легкую щетину пальцами, хмуро всматриваясь в пустоту перед собой, после чего медленно переводит взгляд на кофту, в которой засыпает Эмили, и вздыхает, решая немного переступить через полосу дозволенного:

– Предложи ему чай, – смотрит на удивленную Мэришу. – Пускай ждет вечера.

Жалость к самой себе – вот, что переполняет эту женщину. Ничего больше. Никакой любви к дочери, никакой чертовой заботы, даже ничего похожего, близко стоящего. Изабелл Хоуп жалеет только себя. Плачет о себе. Пьет, давясь своим горем, даже не подозревая, что является проблемой. Эпицентром. Зацикленная на себе. Исключительно. Глотает водку, сидя за столом на кухне. За окном уже темнеет, и зажигаются фонари. Женщина лишь нависает головой над столом, боясь, что может отключиться и упасть своим прекрасным лицом на рюмку. Ей нужно сохранить хотя бы внешнюю красоту. Оставить себе хотя бы это.

Ведь ничего у неё и нет на самом деле.

***

Почему именно сейчас я вспоминаю это?

– Дилан, неправильно, – женщина улыбается. Тепло, как она умела, и ещё раз показывает, как правильно держать гитару. – Ничего, мне тоже сначала непросто давалось, но у тебя получится.

Мальчик сидит у неё на коленях, хмуро смотря на музыкальный инструмент и частенько ругая его в мыслях, ведь понятия не имеет, почему она учит его этому. Его интересует только одно:

– Папа скоро вернется? – дергает натянутые струны. И не только гитары. Напряженная женщина выглядит мягкой и улыбается по-особому:

– Конечно. У него просто дела, – постоянно один и тот же ответ. Дилан привык слышать его, поэтому внутри проговаривает всё слово в слово, вновь принимаясь за инструмент:

– Я скучаю.

В глазах матери блеснула печаль, а голос стал тише. Гладит сына по волосам, вздыхая:

– Я тоже.

Смотрю на полную остывшего чая кружку, нервно стуча по ней пальцами. Отбиваю ритм той музыки, которую меня учила играть мать. И да, я ненавидел это дело, но всё равно эта мелодия осталась на слуху, и я невольно напеваю её про себя, когда нервничаю или сижу в ожидании. Она… Она успокаивает.

Молчу, сижу здесь уже какой час, и время тянется отвратительно долго. Мучительно бьет по ушам стрелка на настенных часах. Мимо меня ходят люди в белой форме, родственники больных, которые выглядят по-разному: кто расстроен, кто напуган, кто улыбается, наконец, упрятав надоевшего старого родственника в дурку. И я сижу среди этого больничного шума, не в силах дышать полной грудью. Клетка. Четыре стены без двери и окон. Но мне нельзя жаловаться. Я не имею на это права, ведь от одной мысли, что где-то здесь сидит Эмили, мне становится не по себе. Одна в этом дурдоме. Она – часть этой больницы, словно заключенная. Главное, что Хоуп здесь. Теперь мне хотя бы известно место её заточения. Осталось только придумать, как забрать её отсюда. Вряд ли мне это позволят сделать без согласия её матери, но умолять ту женщину я не пойду. Боюсь, что сорвусь и просто прикончу её, тогда станет только хуже. Хотя иногда этот вариант кажется единственным решением проблем.

Опять поднимаю взгляд на часы. Почти восемь вечера. Отец звонил пару раз, но я не отвечал, бросая лишь сообщения с коротким текстом, чтобы он прекратил переживать и давить мне на мозги. Вздыхаю, притоптывая ногой. Ожидания изводят сильнее, а незнание убивает. Но есть надежда, что меня пропустят? Не зря же меня попросили подождать, вот только со временем не определили. Мол, сиди и убивайся. Может, сам уйдешь, когда надоест. Но я буду сидеть. От меня не так просто избавиться. Баран упертый, как говорил Томас.

– Простите, – снова этот аккуратный женский голос, заставляющий и меня разжать веки. Я закрыл глаза? Поднимаю голову, встретившись взглядом с женщиной в форме, которая подала мне чай утром. Она стоит, слегка нагнувшись, спокойно говоря:

– Доктор Харисфорд хочет вас видеть, – её слова сжимают мне глотку, и пальцы невольно дрогают, когда женщина забирает у меня полную кружку, улыбаясь. – Он за дверью, – кивает головой в сторону железной двери для персонала, поэтому встаю, игнорируя тяжесть в ногах, что мешает мне перебирать ими быстрее, и повторно оглядываюсь на медсестру, которая, как ни в чем не бывает, возвращается к своему рабочему месту, вылив чай в один из горшков с растениями. Иду к двери, озираясь по сторонам, будто делаю что-то противозаконное, и немного мнусь, когда дверь мне открывает пожилой мужчина в очках. Он молча оценивает меня взглядом, сохраняет хмурость на лице, жестом прося зайти в коридор, что я и делаю, после чего мужчина закрывает дверь, повернувшись ко мне: