Текст книги "Hold Me (СИ)"

Автор книги: Paprika Fox

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 33 страниц)

Стать неотъемлемой частью его самого.

***

Курит.

Никотином встречает холодную ночь, стоя на балконе. Подносит к губам сигарету. Одну. Вторую. Сбивается со счету, просто продолжая опустошать пачку до тех пор, пока там не остается две штуки. Их он должен оставить.

Томас должен поделиться своей последней сигаретой с Диланом.

Отходит от края балкона, разворачиваясь, и возвращается в гостиную, где напротив телевизора на диване спит мужчина с лысиной на макушке головы. Томас проходит мимо него в коридор, чтобы свернуть в свою комнату, но тормозит, взглянув на мать, которая в старом тряпье бродит по квартире, перегородив ему путь. Она смотрит на него, как на врага. Как на чертова ребенка Розмари, который несет одни несчастья и разочарования. Женщина окидывает его таким осуждением столько, сколько Томас в силах себя помнить. Он не собирается тратить свое оставшееся время на неё, ведь в его планах нет пункта с именем матери. Сангстеру всё равно, что с ней будет. Он желает обойти мать, опускает взгляд в пол, так что вовсе не был готов к удару, который приходится ему по щеке. Сильный. Она не собиралась сдерживаться. Томас дергает головой, медленно переводя взгляд, полный возмущения, на женщину, в глазах которой безумие. Она рычит на вздохе:

– Это всё ты… – качает головой. – Прекрати мучить меня! – кричит, вовсе не думая о том, что её муж может проснуться и вынести свою злость на сыне. Тот стискивает зубы, сжимая ладони в кулаки.

Он никогда не поднимет руку на женщину.

Обходит мать, даже не задевает её плечом, быстро скрываясь за дверью своей комнаты.

Терпи.

Осталось недолго.

***

Да. На дворе уже вечер. После пяти часов темнеет довольно быстро, а уже семь. Пришлось включить свет. Комнату так и не удалось убрать до конца… И не могу винить в этом Дилана или себя. Мы вместе постоянно отвлекались, начиная разговаривать или…

К слову, я рада, что он смог поделиться чем-то своим со мной, даже если он всё ещё не до конца честен. Но это уже большой шаг для него, так ведь?

Спускаюсь вниз по лестнице. Последние несколько часов только и делаю, что скрываю свое смущенное лицо, прячу улыбку, лишь бы не заставлять самого ОʼБрайена чувствовать себя неловко. А ведь он ощущает это. Неловкость – вот, что объединяет нас в данный момент.

– У меня остался питьевой йогурт, – как бы невзначай говорит Дилан, роясь в рюкзаке, и спускается за мной на первый этаж. – Положу тебе в холодильник, – вертит бутылку в руках, быстро окинув меня взглядом, так что киваю, обнимая себя руками. Парень сжато улыбается, свернув на кухню, и я могу выдохнуть, прижав ладонь к груди.

Чертовски странная боль. Между ребрами так и зудит.

Но это даже приятно…

Звон ключей. Хмурю брови, резко обернувшись, когда слышу, как кто-то вставляет ключ в замочную скважину. Напряженно смотрю в сторону двери, невольно делая шаг назад:

– Дилан? – не отвожу глаз от дверной ручки, которая дергается, и вся моя душа падает в пятки, а дыхание перехватывает, когда дверь раскрывается.

– Что? – парень выходит с кухни, резко повернув голову в сторону входа, так что говорить мне ему ничего не пришлось. На пороге стоит высокая, стройная женщина, с убранными в опрятный пучок темными волосами. Она держит серый чемодан за ручку, глаза приятно блестят, а улыбка вызывает внутри меня настоящий взрыв положительных эмоций:

– Привет, зайка, – её теплый, спокойный голос ласкает мои уши, так что еле выдавливаю, слегка сощурив веки:

– Мама?

Они должны держать друг друга

========== Глава 25. ==========

Комментарий к Глава 25.

Публичная бета включена.

Понятия не имею, почему она была отключена какое-то время.

Вполне объяснимое ощущение в груди: я рада. Я чертовски счастлива. Именно в данный момент, в эту секунду, пока сигналы от мозга доходят до сердца в груди безумное счастье не дает вдохнуть как следует и выпустить все те слова, что мне хочется произнести вслух. Но в момент предела моих положительных эмоций чувствую, как в ребрах начинает колоть боль. Моя улыбка не проявляется на лице, она меркнет, ведь брови хмурятся, а с приоткрытых губ слетает лишь непонятный звук. Гласная, описывающая всё мое спутанное состояние. Мое смятение и внезапно ударившую в низ живота обиду. Моргаю, слыша, как Дилан делает два или три шага ко мне, становясь практически впритык, позади, касаясь своим плечом моей спины. Молча изучаю прекрасное, до невозможности красивое лицо матери, которая продолжает широко улыбаться мне. Если бы не события последних дней – вся эта путаница с моим прошлым, проблемы «что есть правда, что ложь», поддельные воспоминания – я бы бросилась ей на шею, обняла настолько крепко, что ей не хватило бы кислорода, а у меня не было бы сил отпустить её. Но сейчас этого нет. Меня не покидает предательское чувство злости и нежелания видеть человека, которого мне не хватало всё это время, с которым я так старалась связаться. Где всё это? Где слезы моей радости? Где теплота в груди? Где вопросы, которые должны литься на неё с моих уст, ведь мне столько всего нужно спросить у неё? Откуда это враждебное равнодушие? Лед. До мурашек. Под кожей.

Женщина сохраняет улыбку на лице, пожимая плечами:

– Как ты здесь, зайка? – с её красных губ слетает короткий смешок. Не злой. Скорее виноватый, и мне охота, чтобы она чувствовала вину передо мной. Мать моргает, видя, что мое лицо не меняется, оставаясь таким же хмурым, обиженным, поэтому откашливается, поднимая взгляд на Дилана:

– Ух-ты, у тебя появился друг? – внутренний барьер. Подсознательно отпираюсь, не желая говорить с ней о Дилане, который продолжает молчать, но меня посещает странная мысль, будто… Будто в данный момент он кричит мне что-то.

– Как тебя зовут? – женщина отпускает ручку чемодана, делая неуверенные шаги к нам, и протягивает руку, чтобы пожать ладонь парню, и я не сдерживаюсь:

– Оставь нас, – моргаю, отводя взгляд от замеревшей на месте матери. Поворачиваю голову, виновато опустив взгляд, и обращаюсь к Дилану. – Можешь, уйти?

Парень не смотрит на меня. Он сверлит уж больно холодным взглядом мою мать. Знаю это его выражение лица – ощущение такое, словно внутри него вот-вот произойдет взрыв, будто что-то давно дремлющее вырвется наружу и к черту разорвет женщину на части. И мне неясно такое его отношение к незнакомому человеку.

– Дилан, – повторяю, и парень резко отводит взгляд в сторону, опуская его в пол. До боли закусывает губу, обходит меня, молча направившись в сторону входной двери. Моя мать поворачивает голову, провожая его взглядом. Не вздрагиваю от громкого дверного хлопка. Женщина не выглядит нервной. Она расслаблена. Она вернулась домой, поэтому чувствует себя спокойно. Вновь смотрит на меня, а я даже не могу отвести от неё взгляд. Мать улыбается, непринужденно начав:

– Как ты?

Мой голос пропадает. Он оставляет меня в самый неподходящий момент, поэтому стискиваю зубы, чуть ли не дрожащими от злости губами шепча:

– Ты лжешь, – не моргаю, чувствуя, как мои глаза начинают болеть.

– Эми… – мать делает шаг ко мне, хмурясь, но я отстраняюсь от её руки, проглатывая комок:

– Ты лгала, – вздох. – И лжешь до сих пор, – руки трясутся, так что прижимаю их к телу, чтобы не выдавать своего пошатнувшегося состояния. – Ты…

– Эмили, – перебивает, выглядя серьезно. – Поэтому я здесь, – вновь повторяет попытку коснуться меня, и на этот раз не отступаю, позволяя её холодным пальцам сжать кожу моего горячего плеча. – Я должна тебе кое-что рассказать.

***

Что он почувствовал?

Он почувствовал разрушение. Внутреннюю стихию. Внутренний огонь, который помог запечатанной в глубине старой боли пробудиться. Вновь напомнить о себе. Но уже не найти покоя, не остановить, не сунуть обратно и после забыть. Нет. Этого уже не будет. Дилан не сможет пропустить всё это через себя опять, спустя почти год.

Он почувствовал конец. Да. Определенно. Его легкие заполнились водой доверху, Дилан пытался сделать вздох, пытался выкарабкаться, но вновь и вновь оказывался на дне давно «забытого». Не хотел когда-либо видеть лицо этой женщины. Не желал даже слышать о ней, ведь простое её упоминание может вывести из себя, способно пошатнуть его «холод», его равнодушие.

Дилан ОʼБрайен встретил женщину, по вине которой его мать свела счеты с жизнью. Нет, проблема куда глубже. Он встретился лицом к лицу с человеком, из-за которого остался без отца, из-за которого мать ушла в долги, из-за которого мировоззрение маленького ребенка в корне переменилось. Мальчишка, познавший, что такое ненависть, дикая злость и «черная» обида. Узнавший, какого это – желать кому-то смерти.

И теперь Дилан будто вновь маленький ребенок. Только что его повторно ранили, а он даже не смог постоять за себя. Ни черта не смог. Сколько игл вонзились ему в шею, когда его взгляд наткнулся на мать Хоуп? Сколько слов соскользнуло с языка? Сколько ударов сердца принесли ему боль, после чего наполненный бурлящей горячей кровью орган прекратил подавать признаков жизни? Дилан подвел сам себя. Его дыхание срывается. Хрипит, быстро шагая прочь от дома Эмили. На хер по темным улицам, дальше, изо всех сил стараясь выбросить из головы образ этой молодой, явно довольной своей жизнью женщины, которая, блять, улыбается. Стоит и «лыбится», понятия не имея, что блестит своими белыми зубами перед тем, чья жизнь была разрушена её вмешательством. Тем, кто питает к ней самую настоящую безумную ненависть. А что ОʼБрайен мог? Закатить истерику? Устроить скандал? Он не мог. И дело не только в том, что всё его тело парализовало. Там была Эмили. Она не должна знать, что её мать – та самая женщина. Дилан не хочет делать ей больно, но в тот же момент чувствует сильное отвращение к себе.

Он полюбил «отпрыска» этой шлюхи.

«Нет», – мотает головой, сворачивая в парк, чтобы затеряться между высокими деревьями, и роется в кармане, вынимая пачку сигарет. Не должен рассуждать таким образом, иначе станет одним из тех мудаков, что каждый день мучают Эмили, хотя её вины здесь нет. ОʼБрайен не может присуждать ей грешки её матери. Это не рационально. Неправильно.

И Дилан только что признался самому себе. Он секунду назад мысленно произнес те слова, что жгли ему глотку.

Полюбил «отпрыска». Звучит отвратительно.

Курит, продолжая с той же скоростью шагать вперед, в темноту по аллее. Пустой, безлюдной. На дворе холод. Где-то вдали слышен шум машин. Дилан отдаляется от городской суеты, уходя вбок, чтобы выйти к берегу. Он делает затяжку: одну, вторую, третью. Терпит внутренний дискомфорт, сражается с самим собой, а ведь парень должен был быть готов. Дилан знал, что мать Эмили вернется. Директор сказал, что она должна повести Хоуп в больницу для дальнейшего лечения. И ОʼБрайен хочет быть рядом. Хочет присутствовать, быть частью этого процесса, чтобы сохранять уверенность в том, что с Эмили ничего не произойдет. Но как это возможно? Теперь, когда его так и рвет изнутри.

Томас чертов Сангстер.

Он нужен. Сейчас.

Набирает номер, выходя к пустой дороге, после которой следует спуск на пляж. Черное небо, черная соленая вода. Черный. Холодный ветер, громкие крики чаек. Гудки бьют с мощной силой по вискам. Давление на хер скачет, мешая привести свои мысли в порядок. Дилан не может совладать с собой. Не может сдержать эмоции, поэтому спускается к каменному пляжу, уже начиная нашептывать имя того, ответа от которого не дожидается. Перенабирает номер. Дилану нужен Томас. Ему нужен его друг. Сейчас. Он нуждается в этом засранце, который постоянно бросается шуточками. Тяжелый вздох – глотает кислород, пытаясь наполнить воздухом свои легкие. Потирает лоб ладонью, пока пальцами другой руки сжимает телефон, прижимая его к уху. По вискам течет пот. ОʼБрайен потерян. Он сам окутывает себя хаосом. Чернота становится темнее. В одежде невыносимо жарко. Снимает рывком бейсболку, скользнув рукой по темным волосам.

Томас не отвечает.

Но может ли он понять Дилана? Нет. Никому в полной мере не почувствовать то, что грызет парня внутри. Н. И. К. О. М. У. Дилан одинок в своей боли. Опускает руку, пряча телефон в карман кофты, и шмыгает носом, потерянным взглядом мечется по пустому пляжу в поисках самого себя, но натыкается лишь на острые камни и скалы. Шум воды не расслабляет. Дилан не поддается попыткам стихии усмирить его, заделать дыру в груди, через которую рвется ветер. Пустой.

Ещё пара шагов ближе к воде – и ОʼБрайен садится на мелкие камешки, сгибая ноги в коленях. Ставит на них локти, стуча одним кулаком по костяшкам другого. Эта странная необходимость поговорить с кем-то.

Дилану ОʼБрайену нужен кто-то. Прямо сейчас. Дергает сигарету в руках, моргая, смотрит в сторону горизонта, моля о скором приближении ночи.

Темнота его верный товарищ.

***

Кружка горячего кофе стоит передо мной на столе, но я не поднимаю руки, продолжая держать их на коленях. Смотрю на мать, которая продолжает выдавливать из себя улыбку, вертится по кухне, после чего, наконец, садится напротив, грея холодные руки о чашку с чаем:

– Надеюсь, тебе по-прежнему нравится кофе? – начинает задавать обыденные, полные простоты вопросы, на которые у меня нет желания отвечать. Если бы она была рядом всё это время, то знала бы. На моем лице нельзя прочесть никаких ярких эмоций. Чувствую себя опустошенной, разбитой. Жажду, чтобы мать чувствовала нечто похожее, но женщина явно в приподнятом настроении. Она облизывает накрашенные губы, рассматривая меня так долго и внимательно, будто не видела меня продолжительное время:

– Волосы опять отросли…

– Давай без этого, – перебиваю. Грубо с моей стороны, но мне не под силу ждать и терпеть эти пустые фразочки. – Где ты была? – задаю вопрос в лоб, ожидая, что мать смутится, растеряется, но ничего из этого не происходит. Она всё так же улыбается, вздыхая, прежде чем дать ответ:

– Я была в Нью-Йорке.

– С отцом? – хмурюсь.

– Эмили, – теперь перебивает мать. Она смотрит на меня, сжимая губы, но улыбку не скрывает. – Я не могу пока сказать тебе, где твой отец. Пойми. Доктор сказал…

– Что за доктор? – у нас никак не налаживается здоровый диалог. Мы перебиваем друг друга. Женщина откашливается, всего на секунду опустив взгляд на мою кружку:

– Твой лечащий врач, – на этот раз я молчу, ожидая с особым трепетом дальнейших слов. – Понимаешь, я боюсь говорить больше. Доктор сказал, что мне стоит привести тебя к нему, и тогда он сможет понемногу выдавать тебе информацию и…

– Выдавать мое прошлое? – неприятная усмешка рвется на лицо. Фыркаю, отводя взгляд в сторону. – Мои воспоминания? Так? У меня, – запинаюсь, пытаясь понять, – какие-то серьезные проблемы с памятью?

– Что-то вроде того, – неоднозначно отвечает мать, отпив немного своего чая, чтобы смочить сухое горло. – Он просил быть осторожней в общении. Думает, что резкое возвращение некоторых воспоминаний может плохо сказать на твоем психологическом состоянии.

– Что в моем прошлом такого ужасного, что я могу сойти с ума? – сарказм. Я впервые ощущаю такую злость, а главное не держу её в себе, демонстрируя собеседнику.

– Дело не в этом. Ты наверняка заметила, что до некоторых пор будто жила иной жизнью, так?

– Поверь, – ещё один смешок. – Заметила.

– Так вот доктор хочет постепенно возвращать тебя к нормальной жизни, но для этого нужно время. Я не могла вернуться только потому, что ты всё это время считала, что я дома, что я рядом, – мать сглатывает, видя, что мои глаза стеклянно блестят. – Эмили, я боялась, что могу ухудшить ситуацию.

– Как давно ты не живешь со мной? – останавливаю эти пустые оправдания, скрипя зубами от обиды. Вижу, как женщина опускает взгляд, прерывая наш зрительный контакт, и вновь отпивает чая, раздумывая над ответом слишком долго, поэтому повторяю вопрос, давя на неё:

– Как давно я живу одна, мама? – выделяю обращение, и оно, кажется, окончательно сносит улыбку с лица женщины, которая вновь смотрит на меня. Надеюсь, ей хорошо видно мое выражение лица, ибо я не просто в ярости.

– Я уехала… Три года назад, – говорит четко, громко, чтобы я расслышала точно. У меня перехватывает дыхание. Моргаю, качнув головой, и открываю рот, не в силах что-либо выдавить из себя:

– Значит, я живу здесь одна в созданной собой же иллюзии идеальной семьи целых три года? – не могу не смеяться с этого безумия. – Господи, что за…

– Ты не понимаешь, – мать явно пытается не задевать какую-то тему, поэтому умело обходит её. – Твоя болезнь начинала прогрессировать, и доктор побоялся за меня. Он предложил мне уехать на время лечения, тем более это не было такой большой проблемой, ведь ты могла разговаривать с пустотой, в то время, пока я стояла позади тебя. Ты уже начала жить своей жизнью, в своей реальности, буквально не замечая меня, – она повышает тон, напрягая голосовые связки. Кусаю губы от обиды, отводя взгляд в сторону. Опять. Женщина судорожно вздыхает, но не успевает вставить слово, ведь успеваю заговорить первой:

– Почему ты игнорировала мои сообщения?

– Ты не писала мне три года, Эмили, – начинает оправдываться, но меня не перебить:

– Я – твоя дочь, – тяжело дышу, уставившись на женщину, внешний вид которой выдает её чувство вины передо мной.

– Ты… – она запинается. – Ты писала не мне.

– Чего?

– Мой телефон я оставила у доктора. Он следил за твоим состоянием, поэтому ему было необходимо какое-то общение с тобой, и он…

– Я, по-твоему, кто – крыса подопытная? – повышаю голос на мать, которая вжимается в спинку стула, сглотнув от испуга. – Что ещё за чертово наблюдение? Чем я таким больна? Почему мой организм начал отвергать мои же воспоминания? С чего вдруг я стала видеть мир иначе? Почему строила иллюзию другой реальности, а?! – сама не замечаю, как слова начинают литься изо рта сплошным потоком. Возмущенно смотрю на мать, ожидая объяснений, ответов на все эти вопросы, но это лишь малая часть того, что я хочу знать. Женщина кусает губы:

– Зайка, я поведу тебя к доктору, он обещал, что поможет тебе, – уверяет, и я почти верю ей, но внутренний голос вновь обрывает слова матери:

– А ты мне кто?

– Эмили… – она прижимает ладонь ко лбу, прикрывая веки, но я не думаю останавливаться:

– Кто ты? Ты оставила меня здесь на три года. Деньги, я так понимаю, ты иногда привозила, потому что, откуда они ещё могли взяться? Ты платила за свет, газ и воду, но в начале осени перестала это делать. Ты даже не позаботилась приехать лишний раз и проверить, как я здесь? «А вдруг моя дочь всё вспомнила и теперь сидит одна в этом темном доме и плачет, ведь не понимает, что происходит в её чертовой жизни?!» Нет? – щурюсь, поддаваясь вперед головой, чтобы заглянуть в глаза матери. – Такое на ум не приходило? – нервно улыбаюсь. – Что ты мне тут заливаешь? А?! – кричу. Мой голос, что всё это время сидел в груди, прорывается наружу, доводя меня до хрипа. – Ты не думала обо мне! Сидишь передо мной, пытаясь выставить себя жертвой ситуации. Хочешь жалости и понимания с моей стороны? Да кто ты такая?! – поздно. Мои эмоции не сдержать. Глаза уже болят от скопившихся горячих слез. – Ты вернулась только из-за звонка этого «святого» доктора?! Ох, я пожму ему руку при встрече!

– Эмили! – мать повышает голос в ответ, качая головой. – Я хотела, как лучше. Я хотела помочь тебе, ведь ты… – затыкает свой рот.

– Что? – привстаю, опираясь ладонями на край стола. – Что «я»?!

– Ты агрессивна! – выпаливает мне в лицо, так же резко встав со стула. Молчу, изучая её лицо отсутствующим взглядом, пока женщина переводит дух, вытирая пот с лица салфеткой:

– Пойми. Ты настроена против всех, но мы пытаемся помочь тебе.

– Моё отрицательное отношение к другим можно объяснить, – шепчу, стискивая зубы. – Ты не знаешь, но меня всё это время унижали в школе. Об меня ноги вытирали. А где была моя дорогая мамаша? Мне некому было пожаловаться, не у кого попросить помощи, спросить совета. Так что не смей говорить мне, что я неправильно отношусь к окружающим, мама.

Она смотрит с тоской мне в глаза, пытаясь скрыть свой тяжелый, полный обречения вздох:

– В любом случае, я постараюсь помочь тебе. Мы пойдем к доктору, ты его наверняка помнишь, я часто тебя водила к нему в детстве, – быстро выговаривает предложения, сбивая меня с мысли. – Всё будет хорошо, зайка, – тянется ко мне рукой, но отступаю назад, отходя от стола, и с прежней обидой смотрю на мать. Все сказанные слова совершенно не оправдывают её. Сложно принять иную реальность, поняв, что та жизнь, которой ты живешь последнее время, – всё это лишь плод твоего воображения.

Женщина медленно опускается обратно на стул, вновь улыбнувшись:

– Давай лучше пока отложим эту тему. У нас ещё много времени будет, но только с доктором Харисфордом, – сжимает чашку с чаем пальцами. – Мы так давно не виделись, лучше расскажи мне, как ты… – заикается от неуверенности, ведь я слегка наклоняю голову на бок, смотря на неё, как на, честно сказать, настоящую дуру. – Как ты здесь? У тебя появился друг, да? – пытается заставить меня выйти на контакт, но я не хочу говорить о Дилане. Только не с ней. Всё, что касается нас – это моё, личное. Не для ублажения её ушей.

– А что насчет отца Шона? – резко срывается с языка. Выражение лица матери моментально меняется. Она приоткрывает губы, выдыхая, а я вскидываю головой, изогнув брови:

– Как тебе такая тема для разговора с дочерью, которую бросила на три года одну? – понятия не имею, зачем делаю это, но её молчание убивает, разжигает внутри меня не просто злость. Нет. Это нечто большее, сильнее, чем прежде. Чем когда-либо. Резко смахиваю кулаком кружку с кофе со стола, не уделяя внимания тому, как вздрагивает мать, сжимая свою чашку. Посуда бьется о пол, и громкий звон отдается в ушах эхом, пока разворачиваюсь, направляясь вон в коридор.

Никогда. Никогда раньше я не чувствовала себя ужаснее, злее. Никогда меня не переполняли столь дикие ощущения. Эмоции. Ноги проваливаются сквозь ступени лестницы, по которым еле взбираюсь вверх, хватая воздух губами, словно это перила, которые помогают мне удержать равновесие. Выхожу на второй этаж, быстро перебираю ногами, мчусь в комнату. В свою. Обратно. Невольно понимаю, что мне гораздо проще находиться одной в этом огромном доме, чем знать, что где-то здесь ходит, спит, ест моя мать. Радости от её приезда не осталось.

Закрываю дверь, начиная бродить по темной комнате. Буквально полчаса назад я чувствовала себя на седьмом небе, полчаса назад мое душевное спокойствие было в порядке. Полчаса назад здесь был ОʼБрайен.

Вздыхаю, опуская руки вдоль тела, больше не могу держать их возле лица и растирать горячую кожу щек ладонями. Шагаю по чистому паркету, тормозя у стола. На спинке стула висит красная кофта, которую так и не забрал парень. Хмуро моргаю, медленно оборачиваясь. Непреодолимое желание течет по венам, заставляя сердце биться с новой скоростью. Опускаю взгляд на тумбу, что стоит у моей кровати, и подхожу к ней, пальцами нащупав округлую железную ручку. Открываю верхний ящик, тут же замечая сверкающий в темноте предмет. Острый предмет. Тихо дышу, боясь своих же мыслей, ладонью щупаю гладкую поверхность кухонного ножа, уверенно сжав его рукоятку. Поднимаю к лицу, разглядывая себя в отражении. Еле, но заметны мои глаза. Оборачиваюсь, бросив тяжелый взгляд в сторону распахнутого окна – последний факт, связывающий меня с реальным миром, и шагаю к нему, прижимая одной рукой нож к груди.

Курить травку и пить алкоголь – не мой способ «забыться».

Беру штору за плотную ткань, бросив взгляд на темную улицу, озаренную светом фонарей, и задвигаю, погружая комнату во мрак.

У меня свой метод.

***

Первый день, когда всё пошло «не так»

Холодное, облачное утро не должно вызывать удивления, и уж тем более такого странного отвращения у той, которая изо дня в день лицезрела далеко не «радужную» погоду через стекло окна своей комнаты, сидя в полном одиночестве, будто взаперти. Но сегодня Эмили Хоуп начинает всё чувствовать иначе, относиться к обыденным вещам по-другому, не так, как раньше, не так, как привычно для неё самой. Она просыпается позже. Эмили просыпает первый урок, хотя обычно ей трудно проспать дольше, чем пять часов за ночь. Она не отдает этому факту внимания, она совершенно не заботится о том, что что-то в её внутренних часах резко меняется. Краски перед глазами темнеют. Красная кофта, которая еще вчера казалась яркой, что аж приносила неприятные ощущения глазам, теперь висит тусклая, не привлекающая внимания, не вызывающая былого трепета в груди. Эмили чувствует холод ногами, кожей голых рук, но не собирается накидывать одежду. Преобладание синих, серых, голубых тонов перед глазами вводит её в тоску, но нужно двигаться. Девушка кое-как одевается, натягивая на себя кофту Дилана, не смотрит на себя в зеркало, прежде чем покинуть комнату с бледными стенами. Шагает по темному коридору, не заглядывая в комнаты по бокам, ведь в одной из них сидит мать. Женщина не распаковывает чемодан, и эта незначительная деталь о многом говорит. Она краем глаза замечает дочь, пока протирает пыль со своего рабочего стола:

– Доброе утро, зайка, ты сегодня… – замолкает, прижимая мокрую тряпку к груди, так как Эмили молча проходит дальше, даже не бросив один из своих разгневанных взглядов в её сторону.

Хоуп спускается вниз на первый этаж, и подавляет чувство голода, проходя мимо кухни, с которой пахнет тостами. Девушка подходит к входной двери, быстро распахивая, и не щурит веки, лишь слегка морщась, когда бледный свет падает на белую кожу. У калитки никого нет. А она ждала? Может, Дилан и стоял здесь, но посчитал, что девушка ушла раньше, поэтому направился в школу. Но ему-то откуда знать точно?

Эмили сует руки в карманы кофты, медленно, лениво шагает к тротуару, так же не торопясь. Её впервые не мучает то, что она опаздывает, то, что учитель в ярости будет приставать и донимать её до конца урока, то, что на неё подаст жалобу преподаватель, первый урок которого она проспала. Эмили Хоуп всё равно. Впервые. Она не радуется облачному небу, не прислушивается к ветру, что путает её волосы, не улыбается, слыша крики чаек и не представляет, закрыв глаза, как бродит вдоль берега, вдыхая аромат соленой воды. Эмили не делает, как раньше. Но точно знает, что именно такое состояние – состояние полного душевного «отсутствия», ощущение серости вокруг и болезненного равнодушия – это и есть – она. Она такая. Будто вот оно – то, чего ей так не хватало, чтобы почувствовать себя собой. Вот та самая часть пазлов.

Эмили Хоуп впервые не опускает взгляд. Она смотрит перед собой даже тогда, когда навстречу идут люди. Её больше не заботит то, как они смотрят на неё, ведь она не смотрит на них. Социума вокруг – не существует. Хоуп живет своей жизнью, в своей реальности. И теперь она понимает, что именно таким образом выживала всё это время. Все эти три с лишним года, пока её мать спокойно себе «отрывалась» в Нью-Йорке. Девушку не должно заботить мнение остальных, ведь никого, кроме неё самой, в её жизни нет. И быть не должно. Именно. Истина настолько проста, что Эмили поражается, как не могла раньше понять это.

У школьных ворот толпятся «куряги», видимо, звонок с урока уже был. Хоуп не опускает глаза, голову держит прямо. Смотрит перед собой, игнорируя голоса и смех, игнорируя шум и отвратительным дым сигарет, игнорируя взгляды и неодобрительные смешки. Игнорирование – её путь к нормализации жизни. Девушка не чувствует тяжести на плечах, не ощущает потребность в кислороде, ведь впервые может дышать полной грудью в общественном месте. Поднимается по ступенькам, оказываясь в переполненном подростками широком сером коридоре. В хаотичном порядке люди бродят от угла в угол, общаясь, но Эмили даже не думает обходить, даже тех, кто идет прямиком ей навстречу. У неё есть выбранный путь – она будет следовать ему. Какого черта Хоуп должна пропускать, уступать дорогу? Эмили никому ничем не обязана. Никто не обязан. Каждый человек способен познать одну единственную правду – всем на всех плевать. Если тебе кажется, что кто-то беспокоится о тебе, то забудь. Это не показуха, это вынужденное волнение, забота, которая должна быть, потому что так правильно. И истина в том, что Эмили должно быть всё равно. Она никак не реагирует, когда видит в толпе Дилана, который замечает её, толкая людей, чтобы выбиться вперед:

– Эй, – что это было? Его голос. Хоуп почти ощутила беспокойство за него. Парень встает перед ней, загораживая дорогу, и только потому она останавливается. Ложь.

Дилан ищет слова. О чем он хочет спросить? Как нужно построить вопрос, чтобы услышать в ответ именно то, что необходимо знать?

– Как всё прошло вчера? – моргает, нервно поправляя бейсболку, ведь замечает перемены в выражении лица девушки, голубые глаза которой приобрели серый оттенок. Эмили смотрит на его шею, прежде чем поднять взгляд выше. Не меняется в лице даже тогда, когда видит волнение в глазах ОʼБрайена. Он хочет взять её за руку, но его сил и уверенности хватает лишь на касание пальцами её запястья. Опускает взгляд на её руки, слегка приподнимая ткань рукава красной кофты. Хоуп не отводит взгляд, не чувствует вины или сожаления за содеянное. Почему она должна стыдится того, что естественно для неё? Дилан проводит пальцем по глубокому порезу, заглотнув пыльного воздуха, и вновь смотрит в глаза Эмили, слегка щурясь:

– Что произошло? – верно. Всё ведь было в порядке. Вчера. До того, как вернулась её мать. – Эмили, – требовательно произносит её имя, ведь девушка отводит взгляд в сторону, желая обойти его, чтобы продолжить идти. Терзания в груди. Неприятный комок мешает заговорить, а ведь она так жаждет этого, желает выплеснуть злость, поделиться ею с кем-нибудь. Дилан хватает обеими руками её ладони, начиная грубо гладить пальцами костяшки:

– Помнишь, ты можешь говорить со мной, – напоминает, и ОʼБрайен правда готов на время забыть о своих проблемах и окунуться в её переживания. Он готов слушать, но Эмили не готова говорить. Ей нужно справиться с чувством пустоты внутри. Девушке уже надоело рыться в себе, искать ответы и жить с ощущением, что все вокруг лгут ей. Она больше не хочет быть частью этой реальности.

– Я устала, – шепот. Хриплый шепот сорванного голоса. Девушка резко впивается своим взглядом в лицо Дилана, который еле удерживается, чтобы не сделать шаг назад. Такое выражение он видит впервые. Глаза, полные обиды и давно сидящей в тишине злости, которая уже готова вырваться наружу. Взгляд человека, который всего за одну ночь устал, лишился всех тех сил, которые бурлили в его груди ещё вчера утром.

Эмили не хочет пока говорить о матери. Она, если быть честной, совсем не желает открывать рта, поэтому обходит парня, который сам разжимает пальцы, отпуская её руки. Девушка не поправляет съехавший ремень рюкзака с плеча. Дилан оборачивается, медленно последовав за ней, сохраняет расстояние, но не отходит далеко. Смотрит в затылок, при этом следя за тем, что все бросают взгляды на девушку, но та не опускает голову. Продолжает идти, не уступая дорогу людям, следовательно тем приходится обойти её. Дилану уже стоит бить тревогу или просто порадоваться, что она наконец может противостоять обществу?