Текст книги "Hold Me (СИ)"

Автор книги: Paprika Fox

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 33 страниц)

ОʼБрайен смотрит только на Эмили, поэтому не замечает Томаса, стоящего у двери в уборную. Он провожает равнодушным взглядом друзей, прикусывая разбитую в драке губу, и продолжает идти в противоположную сторону, набрасывая на голову капюшон. Пальцами касается очередной полученной ссадины на лице, и опускает взгляд в пол, избегая зрительного контакта с людьми вокруг.

Урок химии. Что может быть «лучше»?

Эмили садится на свое место у окна, не поднимая глаз на Дилана, который опускается рядом, даже не думая вынимать какие-либо вещи из рюкзака. Хоуп так же сидит неподвижно, уложив рюкзак на колени. Смотрит в стол, молча пропуская сквозь себя разговоры одноклассников, шум громкого звонка.

Дилан и Эмили чувствуют себя разбитыми, пустыми, а всё почему? Даже удивительно, как сильно один человек может повлиять на двоих сразу. Мать Хоуп. Чертова. Мать. Хоуп. Кажется, именно она принесла с собой из Нью-Йорка облако дыма, серость и холод, которым теперь вынуждены давиться эти двое «баранов».

ОʼБрайен вздыхает через нос, когда в кабинет входит учитель, начиная громко о чем-то «верещать» своим писклявым голосом. Парень прижимается спиной к стулу, сдерживая желание закинуть голову и прикрыть уши руками. Эмили вовсе игнорирует присутствие кого-либо здесь. Вокруг неё никого.

– Ох, вы только посмотрите, – после этих слов постоянно следует нечто, что заставляет Хоуп сжаться, но сейчас она продолжает сидеть смирно, даже когда учитель громко произносит её имя. – Хоуп решила наконец объявиться на занятиях, – оглядывает класс, ублажаясь их одобрительной реакцией. Работает на публику, добиваясь всеобщего признания. Этого мужика явно недолюбливали в его школьные годы, вот и самоутверждается. – Не хотите выйти к доске? Уверен, вы пропускали занятия потому, что хорошо разбираетесь в химии, – улыбается желтыми зубами, стоя у стола, и чиркает что-то в журнале.

Дилан напряженно стучит пальцем по столу:

– Хочешь, я ему врежу? – ему вот этого хочется, а вот Эмили молча встает с места, не выказывая никакого сопротивления. ОʼБрайен не сдерживается, взглянув на неё, и глотает язык, ведь совершенно не узнает Хоуп. Девушка спокойно, не скованно проходит к доске под испепеляющим взора учителя, который доволен тем, что может провести очередной «спектакль» на радость классу, от которого требует уважения к себе. Эмили берет новенький длинный мелок, взглянув в глаза учителю, совсем не колеблется, а вот мужчина опускает взгляд на учебник в руках:

– Чего смотришь? Объясни мне то, что мы с твоим классом проходили на том уроке, – он даже не говорит, что за тема, бросая Хоуп в воду без спасательного круга. Девушка моргает, продолжает сверлить его равнодушным взглядом:

– Я не знаю, что вы проходили, – спокойный тон привлекает внимание одноклассников. Нет, то, что Эмили вообще заговорила, вызывает у большинства шок. Притихли, с интересом ожидая развития. Учитель нервно улыбается, поправляя очки, и складывает руки на груди, встав в «позу»:

– А ты даже не поинтересовалась этим перед уроком? Стоило бы спросить у одноклассников, – хмыкает, ведь не добивается прежней реакции от девушки, которая продолжает молча смотреть в ответ. Она даже не сжимает плечи руками.

Дилан хмуро наблюдает за происходящим, следит за выражением лица Эмили, боясь упустить мелкую деталь, мгновенную перемену, после которой Хоуп может вытворить что-то безумное. Как тогда с Джизи возле бассейна.

– Пиши, – давит учитель, начиная диктовать какое-то химическое уравнение. Эмили записывает, делая ошибки, из-за чего класс тихо посмеивается, вместе с преподавателем, который притворно вздыхает, костлявыми руками стуча по столу. – Хоуп, ты когда в последний раз в учебник заглядывала?

ОʼБрайен кусает костяшки, еле сдерживаясь.

Эмили прекращает писать, нажимая мелом на поверхность доски.

– Хоуп, вы ведь помните, что уже выпускной класс? – учитель улыбается. «Помните». Девушка ни черта может не помнить. Она слишком сильно давит мелом на доску, отчего тот ломается пополам, и одна часть падает на пол. Никто толком не замечает это, кроме мужчины в очках, который невольно делает шаг назад, когда Хоуп поворачивает голову, смотря на сломанный мел.

– Сядь, – выговаривает учитель, разочарованно шепча, ведь желал большего «представления». – Оценка соответствующая.

Дилан глубоко вдыхает, прикрывая веки, и опускает голову, потирая глаза пальцами. Трудно. Тяжело. Хоуп аккуратно кладет мел на учительский стол, возвращаясь к своей парте. Один из парней вытягивает ногу, видимо, решает что этот «детский сад» выглядит смешным, и Дилан уже готов встать и разбить его морду о пол, но Эмили спокойно переступает ногу, с равнодушием на лице садится на свое место, опустив обе руки под парту. Парень с неудавшейся шуткой огорченно вздыхает, переглядываясь с друзьями, и всё равно получает одобрение с их стороны, поэтому улыбается, повернув голову в сторону Эмили. Пересекается взглядом с ОʼБрайеном, который с угрозой шепчет губами:

– Ты – труп, – и у паренька воздух застревает в глотке. Он резко переводит взгляд на доску, больше не решаясь посмотреть в их сторону.

Дилан стискивает зубы, напряженно скользнув взглядом к Эмили, которая по-прежнему смотрит в стол, играя своими пальцами с тканью кофты. Парень моргает, опустив одну свою руку под парту, и касается пальцами запястья Хоуп. Та прекращает дергать ткань, молча ожидая, что Дилан сделает дальше. А всё довольно-таки просто – ОʼБрайен хочет взять её за руку. Этот жест совсем недавно стал так много значить для него. Держаться за руки, значит, быть рядом. Значит быть вместе. Значит чувствовать чью-то поддержку. Значит самое простое наличие кого-то рядом. И он хочет, чтобы Эмили знала это. Она не одна. Дилан рядом.

У Хоуп перехватывает дыхание, когда парень переплетает их пальцы, а Дилан хмурит брови, ведь девушка с неимоверной силой до боли и хруста сжимает его ладонь. Ей настолько тяжело? Сжимает в ответ, дает ей понять, что ему тоже нелегко. Эмили поднимает на него глаза. Наконец, он видит в них не простое равнодушие. Девушка смотрит на него «открыто», ничего не утаивая внутри себя. И будет смотреть так только на него. Дилан не может прервать этот зрительный контакт, ведь он так много значит. Сейчас. Даже несмотря на его хмурое выражение лица, на её поддельное безразличие. Несмотря на это, руки остаются сцепленными.

…А она носится по комнате дочери. Бродит, открывая ящики, выворачивая полки с вещами. Ходит от угла в угол, куря сигарету, и переворачивает всю кровать, наконец находя то, что ей нужно. Дневник Эмили Хоуп. Женщина не убирает спутанные локоны волос за уши, взяв дневник, и разворачивается, быстрым шагом покидая «разгромленную» комнату. Бежит вниз, на кухню, роясь в карманах джинсов, вынимает зажигалку, затянув побольше никотина. Подходит к раковине, зажав сигарету между зубами, и подносит язык пламени к краю дневника, дожидаясь, пока огонь не начнет пожирать исписанные страницы. Черт возьми, женщина надеется, что Хоуп не успела добраться до последних страниц дневника, ведь уже там прослеживается след её безумия. Мать Эмили не виновата в проблемах дочери – вот, что женщина доказывает самой себе. Бросает в раковину горящий дневник, отходя к столу, и падает на стул, пуская дым облаками в потолок. Наблюдает за тем, как горит единственная вещь, способная в действительности хранить воспоминания дочери. У той не было привычки расписывать каждый свой день. Она записывала лишь короткие фразы. По одной за день, описывая свои чувства и эмоции.

Этот гребаный дневник – это вся Эмили Хоуп.

И сейчас она сгорает.

***

От лица Хоуп.

Урок химии заканчивается, и я выхожу из кабинета с чувством, будто оставляю там весь свой груз. Правда, мысли всё ещё копошатся в голове, но их прогнать не остается сил. Иду за Диланом, который тянет меня за руку в знакомом направлении. Знаю, что парень направляется на задний двор школы. Надеюсь, там нас будет ждать Томас. Странно, но меня не покидает ощущение тоски по нему. Сжимаю ладонь ОʼБрайена, приходится идти за его спиной, чтобы не толкаться с людьми по бокам. Когда мы выходим в пустой коридор старого корпуса, дышать становится легче. Теперь могу шагать рядом с парнем, сильнее раскачивая наши руки, словно мы дети, и это вызывает на лице Дилана легкую улыбку. Он наклоняет голову, но не смотрит на меня, поэтому поднимаю брови, коснувшись своей ладонью его плеча. Встаю на носки, оставляя поцелуй на его щеке, усыпанной милыми родинками. ОʼБрайен резко поворачивает голову, не успеваю отвернуться, так что он успевает коснуться моих губ своими, оставив короткий поцелуй. Но его вполне достаточно, чтобы заставить меня слабо улыбнуться. Продолжаем идти, держась за руки. Спускаемся по лестнице к запасному выходу, и мне приходится сощурить веки, чтобы сберечь глаза от бледного, но яркого света. Странно, ведь сегодня утром это не приносило столько боли, как сейчас.

Я оглядываюсь, замечая тощего русого парня, бродящего вдоль пустого бассейна. Томас высматривает что-то, поднимая глаза на крышу высокого здания школы, и только когда мы подходим чуть не вплотную, опускает свои карие глаза, не улыбается, поджимает губы, якобы приветствуя. Его взгляд всего на секунду задерживается на наших сцепленных руках, и его губы всё-таки растягиваются в улыбку. Слабую и какую-то печальную.

– Ты в порядке? – задаю вопрос, но Томас даже не успевает подумать над ответом, ведь Дилан перебивает:

– Кто это сделал? – грубо спрашивает, и я понимаю, о чем идет речь. Лицо Томаса выглядит ужасно, кожа местами припухла, количество ссадин и мелких синяков не сосчитать. Куда больше, чем вчера.

Сангстер демонстративно закатывает глаза, откашлявшись, и ответа не дает, просто начиная рыться в карманах. Я обеспокоено смотрю на него, иногда бросая короткие взгляды на Дилана, тем самым надеясь подтолкнуть его к действиям.

– Что произошло? – хмурюсь, ведь Томас игнорирует мои слова, вытаскивая пачку сигарет. ОʼБрайен стискивает зубы, моргая:

– Кто, блять, это делает? Ты опять взял в долг у кого-то? Или скурил чью-то траву? – делает шаг к Томасу, а тот, кажется, издевается над нами, ведь молча протягивает парню пачку. Осталось две сигареты. Сглатываю. Дилан берет одну, продолжая сверлить взглядом друга, который уже какой день подряд ведет себя странно. Томас сует в рот последнюю сигарету, бросая пачку в урну у скамейки.

– Что происходит? – единственный вопрос, который приходит мне в голову. Сангстер зажигает кончик сигареты, затягивая, и опускает на меня взгляд. Долгий. Молчаливый, что невольно отвожу глаза в сторону, чувствуя, как Дилан сильнее сжимает мою ладонь.

Никто из нас не мастер в установлении общения. Этим постоянно занимался Томас, но теперь он молчит. И это напрягает. Тощий парень выглядит не просто уставшим. Если честно, я плохо понимаю, что значит это его выражение лица. Я вижу… Облегчение?

– Ты ведь помнишь, что я… – ОʼБрайен начинает, но Сангстер перебивает, вынув сигарету изо рта:

– Мне не нужна твоя помощь, – улыбается, и от его улыбки у меня ноги подкашиваются. Не понимаю, отчего именно, но мои глаза начинают болеть. Смотрю на человека, который в данный момент чем-то напоминает меня. Это пугает.

– Кури, – Томас делает шаги назад, а я – короткий шаг к нему:

– Куда ты?

– Не хочу сидеть здесь, – вновь опускает взгляд на наши с Диланом руки. ОʼБрайен ворчит:

– Черт, Томас, ты… – затыкается, скользнув языком по губам, когда русый парень поворачивается к нам спиной, быстро шагая в сторону задних ворот. Я глотаю холодный воздух, бросая взгляд то на Дилана, то в спину Томаса:

– А, – срывается лишь жалкий звук. – Т… – смотрю на отдаляющегося парня.

«Мы ведь друзья», – проносятся в голове слова Томаса.

Тогда, почему он что-то скрывает от нас?

Самое страшное – я вижу в нем себя.

А ещё ужаснее мысль о том, что мы ни черта не можем.

Томас Сангстер – единственный, кто так и не смог довериться нам, в то время, как мы с Диланом с некоторых пор открыты друг перед другом.

========== Глава 26. ==========

Бледное небо было их солнцем. Сильный дождь – радужным воспоминанием. Миг, который по их желанию, должен был длиться вечно.

Ткань легкой летней одежды промокла до нитки, но даже ветер не вынуждает кожу покрыться мелкими мурашками. Эмили смотрит на то, как крупные капли врезаются в асфальт пустой дороги между домами, как бьют по зеленым листьям деревьев, как ветер склоняет высокую некошеную траву к земле. Девочка стоит в промокшем голубом платье с открытыми плечами, темные волосы липнут к бледному лицу, а светлые голубые глаза с восхищением наблюдают за стихией в её порыве самого настоящего гнева. Хоуп крутит головой, вытягивая руки, сбрасывает с лица капли воды, и ловит другие ладонями. Мокрые длинные ресницы замерзают. Девочка широко улыбается, делясь своим настроением с русым мальчишкой, что сидит на крыльце её дома, позволяя дождю мочить только его кеды. Хоуп оборачивается, босыми ногами шлепая по лужам, бежит по мокрой траве к другу, свободно, не скованно двигается, и останавливается возле мальчика, протягивая руку. Тот как-то неуверенно пожимает её ладонь, позволив Эмили поднять его, после чего потащить за собой под ливень. Худой мальчишка старается успеть за ней, но постоянно спотыкается, правда, руку не думает разжимать. И в мыслях нет отпускать ладонь той, кто дарит ему самые незабываемые воспоминания и ощущения.

С самого начала не Эмили нуждалась в поддержке.

В поддержке нуждался Томас.

Сангстер смотрит на свою ладонь. Сидит в своей темной неубранной комнате, мечтая о сигарете, но денег на них нет, да и смысла выкуривать так же мало. Уже ничего в его жизни не может иметь значения, ибо теперь он точно уверен, что выполнил задуманное – смог обеспечить дорогого ему человека поддержкой. Томас рад, но чувствует, как в глотке терзает печаль. Сжимает свою ладонь, не понимая, отчего это необычное чувство застает его именно сейчас, когда он должен быть готов. А Сангстер был готов. Всё это время до этих пор парень жил, зная, что морально и физически выполнить желаемое не вызовет особого труда. А теперь, когда можно начинать, Томас озадачен. Он ощущает горечь во рту. Боль в голове. Нет, боль из-за самих мыслей. Продолжает смотреть на свою сжатую в кулак ладонь, слыша, как тяжелые шаги за дверью становятся громче.

Не должно быть сомнений.

Сангстер не может больше терпеть всё это дерьмо, и он должен уйти.

Сейчас, ибо это – легкий и самый верный по его мнению выход из ситуации. А ситуация – вся его жизнью.

Он выйдет из жизни.

От Лица Хоуп.

Меня преследует странное чувство…

Лежу на кровати, смотря в потолок. На улице давно стемнело, на часах стрелка двигается далеко за полночь. Холодный воздух стоит в помещении, но не тяну на себя одеяло. Ерзаю спиной на постели, не понимая, что не так. Жутко неудобно, да и в целом, когда я вернулась из школы, то заметила необычное положение некоторых вещей. Хорошо помню, как мы с Диланом всё убирали вчера, на каком месте какой предмет стоял после этого, и сейчас меня добивает мнимое ощущение беспорядка. Чего-то неправильного, будто кто-то переворачивал всё вверх дном, после чего расставлял по местам. Хмурю брови, пытаясь уложить голову удобнее на подушке, которая слишком прогибается под тяжестью. Помнится, лежать мне всегда было приятнее на жесткой поверхности.

Ладонью хлопаю по тумбочке рядом с кроватью и беру телефон, поднося к лицу. Экран зажигается, заставляя прищурить веки, чтобы получать меньшее количество боли. Сегодня я взяла у Дилана номер Томаса. Не могу быть уверенной, что парень ответит на мои звонки, но я могу по крайней мере знать, как связаться с ним. Можно написать сообщение, так ведь?

С этой «гениальной» мыслью я принимаю сидячее положение, начиная строчить один из самых незамысловатых текстов, но стоит мне набрать пару букв, как тут же принимаюсь стирать, понимая, что сказать мне нечего. Всё, что из меня выходит, это жалкое «мы беспокоимся». Нужно ли писать такое? Черт, я просто хочу знать, что с ним происходит. Нет, я желаю узнать Томаса. Настоящего. Не того, который постоянно улыбается, практически не говоря о себе. Что знаю о нем? Он много работает, любит выпить и покурить с Диланом, много ест и не толстеет, с ним не особо приветливы в школе. Что еще? В этом и дело. Ничего. Абсолютная пустота. Томас Сангстер ни капли не раскрывается ни мне, ни Дилану. Уверена, тот так же ломает голову, хоть внешне и не демонстрирует свою озадаченность.

Пальцами стучу по экрану, размышляя над текстом своего сообщения, пока решаю, что не буду красноречивой и скажу то, что на самом деле думаю. Только сейчас в этот момент, набирая текст, который Томас может даже не прочесть, осознаю, как часто я мучаю себя, оставляя свои мысли при себе, пытаюсь изложить их в лучшей форме, боясь, что адресат не так поймет. Это происходит постоянно. Дома и в школе. Поэтому я теряюсь, замыкаюсь, вовсе начиная молчать и смотреть в пол. Я боюсь говорить, боюсь, что над моими словами начнут смеяться, но какое мне должно быть дело до мнение тех, жизнь которых меня не заботит?

В этой жизни необходимо уметь говорить. Уметь высказаться в тот момент, когда ты чувствуешь, что говорящий с тобой человек ошибается. Не сомневаться в правоте своего мнения. Отстаивать его. В конце концов, черт возьми, просто затыкать рот тем, кто пытается принизить тебя и вызвать краску смущения на лице, пристыдить.

Я должна научиться говорить.

«Мы беспокоимся за тебя. Эмили»

Текст набран и отправлен в туже секунду, чтобы раздумья не заставили меня стереть сообщение. Нервно потираю пальцами экран телефона, но вовсе не жду ответа со стороны Томаса. Уверена, что есть причина тому, как он себя ведет в последнее время. Быть может, он привык справляться со своими проблемами сам и не нагружать ими остальных? Что бы там не случилось, я уверена, что Сангстер не из тех, кто опускает руки.

Томас не такой, как я.

Опускаюсь обратно, кладя голову на чересчур мягкую подушку, и пытаюсь принять удобное положение, чтобы, наконец, уснуть. Завтра ранний подъем. Школа. Урок биологии первый стоит. Моргаю, понимая, что такими темпами я могу проваляться до семи утра, поэтому пишу ещё одно сообщение Томасу:

«Встретимся завтра у бассейна перед первым уроком? Только ты и я.»

Бросаю телефон на тумбочку. Он не ответит, но, надеюсь, придет завтра пораньше. Попытаюсь добиться от него признания, только после этого ему станет легче на душе. Выпустить пар, так сказать. По себе знаю, что это помогает лучше, чем пустой вопль в подушку среди ночи.

Лежу на боку, сложив руки у лица. Горячие ладони прижимаю к холодной коже щек и прикрываю веки, пытаясь расслабиться, чтобы позволить себе уснуть. Я впервые так много думаю о других людях – о Дилане и его прошлом, задаваясь ещё кучей вопросов, ответы на которые он вряд ли даст. О Томасе, о котором ничего не знаю. Повезло же мне связаться с людьми, которые так сильно похожи на меня.

***

Гром. Почему именно сейчас? Именно тогда, когда Томас еле добрался до лавки на станции метро, чтобы присесть, вот только все равно тяжесть в теле и боль в мышцах берет вверх. Давление в груди вынуждает согнуться пополам, рукой опереться на каменную стену. Опустошает желудок, блюет на пол платформы, пока мимо проносится очередной поезд, свистя ветром в ушах изнемогающего от нечеловеческой боли Томаса. Его мокрое, потное лицо выглядит измученным, пока он еле садится у стены, согнув ноги в коленях. Синяки на теле, ссадины на лице и практически порванная губа. Сангстер вытирает нос, оставляя красный след на ладони. Вокруг никого нет. Станция вот-вот закроется. И Томас рад этому. Если его не заметят, то он сможет провести в этом сыром дерьме всю ночь.

– Боже, – женский голос. Он эхом разносится по пустой тускло освещенной станции. Женщина в строгом костюме громко говорит по телефону, постоянно смотря на наручные часы, и кричит на собеседника, взглядом ожидая поезд. – Я ведь предупреждала. Надо было ехать на машине, – каблуками стучит по асфальтированной поверхности. Томас тяжело дышит, прижимаясь затылком к стене. Шарканье ног. Темные кеды и платье, довольно короткое, нежного цвета и с небольшими бутонами цветов. Девушка с волнистыми волосами, которые на свету переливаются светло-коричневым. Странная брюнетка со здоровым цветом лица. Она держит в руке ручку чемодана, а через плечо держит лямку рюкзака из ткани. Женщина рядом так же возит за собой черный чемодан, продолжая говорить по телефону, и бросает грозный взгляд в сторону Томаса.

Девушка слышит тяжелое хриплое дыхание, поэтому убирает локон волос за ухо, бросая взгляд на женщину постарше, осторожно двигается в сторону худого парня. Наклоняет голову, моргая, и карими глазами изучает лицо незнакомца:

– Вам нехорошо? – Опускается на одно колено напротив него, пытаясь заглянуть в глаза парня. – Я – интерн местной больницы. Вам нужна помощь?

– Лили! – Женщина зовет, опуская телефон на долю секунды, ведь поезд уже подъезжает. Девушка бросает взгляд на неё, нервно и быстро снимая с плеча рюкзак. Открывает, начиная рыться, и вынимает бутылку воды, пару пластырей и прозрачный маленький пакетик с таблеткой:

– Это обезболивающее, – поглядывает на парня, который не может взглянуть на нее, ибо движение глаз приносит боль. Девушка не испытывает отвращения, касаясь его ладони, в которую вкладывает таблетку, а в другую – бутылку воды. Пластыри кладет в карман Томаса, улыбаясь ему:

– Примите. Вам лучше вернуться домой и…

– Лили! – Кричит женщина, уже переступая порог вагона. Девушка вскакивает на ноги, перекидывая ремень рюкзака через плечо, и спешит к вагону, заходя внутрь. Оборачивается, рассматривая Сангстера, который шевелит пальцами руки, чувствуя сухость в горле. Терпит боль, поворачивая голову, и хмуро, прищурившись, смотрит на девушку, которая не улыбается, так же сводя темные брови к переносице.

– Лили, не стоит трогать бомжей, – женщина садится на свободное место, жестом приглашая девушку сесть рядом, но Лили продолжает стоять, пока двери не закрываются, а поезд трогается. Томас моргает, опуская взгляд на таблетку в руке и морщится от боли в теле, поднимая ладонь к губам, после чего запивает водой, давясь. Кашляет, и девушка делает шаг к окну, еле удерживаясь на ногах, когда поезд ускоряется. Томас пропадает с ее поля зрения.

А непонятное волнение остается.

***

– Мам? – мелкими шажками босыми ногами по жесткому темному паркету, собирая пыль и грязь. Девочка с растрепанными темными волосами цвета угля идет по коридору, утопающему во мраке ночи, к комнате матери, за дверью которой слышит странные крики. Ребенок напуган. Он скованно оглядывается по сторонам, чувствуя на себе чей-то взгляд, словно кто-то прячется в темноте, скрывается, не желая выдавать своего присутствия, и ждет, когда же девочка лишится своей бдительности? Она прижимает маленькие ладошки к груди, сжимая пальцами ткань легкой ночной футболки с бледными цветами. Слышит голос матери, её смех и вновь глухой стон. Медленнее перебирает тонкими ножками, подходя к двери. Неуверенно подносит руку к железной ручке, сжимая, и моргает, вновь оборачиваясь, чтобы остановить приближающийся к ней со спины кошмар, который вновь прячется в темноте, продолжая ждать. Ребенок трясется, вновь слышит крик, и аккуратно, медленно приоткрывает дверь, позволяя яркому свету настольной лампы ударить в глаз через тонкую щель. Щурится, привыкая к свету, и заглатывает больше воздуха, уставившись на мать, сидящую на краю стола и высокого мужчину, который приторно улыбается, лаская её обнаженное тело руками. Женщина извивается от его действий и движений, стонет в ухо и шепчет какие-то слова, отчего улыбка на лице знакомого мужчины растет. Девочка морщится, никак не в силах заставить себя дышать. Она уже чувствует, как её «кошмар» подбирается ближе, но повернуться не может. Замирает, ведь внезапно понимает, кто перед ней.

Отец Джизи.

Этот момент отпечатывается яркой вспышкой перед глазами, поэтому, распахнув веки, первое, что я делаю, – это грубо тру пальцами веки, лицо, отгоняя неприятный сон, оставляющий горькое «послевкусие». Шок. В голове всё ещё эхом звучат эти стоны и тихий шепот, который вынуждает меня мычать сжатыми губами, и колотить себя по лицу кулаками. Резко сажусь на кровати, вытирая ладонями влажное лицо. Короткие вздохи слетают с мокрых губ, а неприятная боль внизу живота вызывает рвоту, с которой борюсь, сжимая руками рот. Дергаюсь, сдерживая тошноту, и наклоняюсь головой, чуть не касаясь согнутых в коленях ног. Кашляю. Это самое отвратительное, что мне когда-либо приходилось видеть во снах. И…

Поднимаю голову, уставившись перед собой в темноту, которая, как и прежде, окружает меня в комнате. Отец Джизи, но… Почему Джизи? Разве моя мать не спала с отцом Шона? Я…

Хмурюсь. Да, уже какой раз убеждаюсь в том, что правда слишком проста, и она лежит на поверхности, но мы её не замечаем, ведь не можем здраво поверить некоторым вещам, когда всё и без того очевидно.

Хлопаю ладонями по коленкам, хрипло дыша, и подношу пальцы одной руки ко лбу, грубо потирая вспотевшую кожу. Прикрываю глаза, охватывая саму себя злостью, что растет. Опять.

Моя мать. Моя. Черт. Мать. На глаза наворачиваются слезы, но они вызваны совершенно не теми эмоциями, что я получила после сна. Нет, мне до безумия жалко Шона, жалко Джизи, ведь теперь мне ясна их нелюбовь ко мне. А что, если моя мать не только с их отцами спала? Сколько у неё было мужчин? Господи, она изменяла моему отцу.

Прижимаю ладонь к губам, закрывая рот, ведь лицо начинает морщиться под давлением тех чувств, что рвут кожу изнутри, просясь наружу. Дышу в ладонь, кусая пальцы, и тихо мычу, сдерживая слезы и терпя сжимающий стенки горла комок обиды.

Я ждала и нуждалась всё то время в человеке, который так бессовестно поступал с другими. И как она вообще может спокойно покидать этот дом, зная, что без проблем пересечется на улице с одной из тех несчастных жен, что остались без мужей по её вине, что утратили свою веру в доверие. Моя мать лишает людей этого. Она лишает их семьи. А самое ужасное – я её дочь.

Начинаю давиться своими эмоциями, задыхаюсь, понимая, что если не прекращу думать, то доведу себя до истерики, поэтому действую быстро: соскакиваю с кровати, шмыгая носом и пытаюсь ориентироваться в темноте, ведь слезы всё же накатываются на глаза, мешая видеть четче. Мокрыми ладонями хлопаю по тумбочке, дрожащими пальцами находя телефон, и свет экрана бьет по глазам, вынуждая меня простонать, выпуская первый болезненный вздох, но сжимаю губы, ища номер человека, на поддержку которого я точно могу рассчитывать.

Единственного человека.

Прижимаю телефон к уху, начиная носиться по комнате с рюкзаком, собирая вещи, которые попадаются на глаза: зубная щетка, которую я начала хранить здесь с тех пор, как мать вернулась, расческа, носки, какая-то мятая футболка, джинсы, лифчик. Каждый последующий гудок разбивает мое сердце, поэтому невольно начинаю шептать имя нужного мне человека, чтобы хоть как-то предостеречь себя от рыданий. Наконец, следует ответ, и он даже не успевает задать вопрос, ведь я буквально с громким всхлипом пищу в трубку не своим голосом:

– Дилан! – голос прорывается. И меня одолевает судорога. Замираю в центре комнаты, прижимая свободную ладонь к дрожащим губам, и плачу, вовсе не разбирая слов и вопросов, что льются на меня через телефон.

– Что с тобой? Эмили?! – Дилан пытается добиться ответа, и у меня хватает сил только на одно объяснение:

– Это всё она… – плачу в ладонь, скуля. – Это всё её вина.

Секундное молчание со стороны собеседника, после которой я начинаю чувствовать упадок сил.

– Мне забрать тебя? – парень пару раз запинается, произнося этот вопрос. Не могу дать ответ вслух, прокричать его голосом, но киваю головой, шмыгая носом, надеясь, что Дилан поймет меня без слов. Так и происходит:

– Я заберу тебя, выходи, – опять молчание. – Хорошо? – он неуверен, поэтому мне нужно заставить его поверить, что мне это необходимо:

– Да, – шепчу, глотая воздух. – Да, пожалуйста, – прошу, и Дилан быстро проговаривает:

– Я быстро, – отключается, так что опускаю руку, топчась на месте в своей комнате, которая теперь пугает меня. Раньше мне казалось, что это место – моя крепость, что именно здесь я могу быть в безопасности. Моя зона комфорта, но теперь эта темнота вгоняет меня в тоску, вызывает страх, от которого хочется забраться в самый дальний угол. Шмыгаю носом, борясь с внутренней болью, с моральным истощением, ибо эта комната, этот дом, эта темнота – они будто высасывают мои силы. Жжение под ребрами. Мне неприятна мысль, что нахожусь под одной крышей с женщиной, по вине которой все отвернулись от меня. Да, теперь я уверена в этом. Уверена, что именно это – причина, заставившая всех так яро возненавидеть меня. Вина женщины, которая после сбежала. Неважно, что причиной было мое заболевание. Это никак не оправдывает её уход из моей жизни на целых три года. Она – моя мать. И она не имела права так поступать ни со мной, ни с кем другим.

Бросаю ещё пару вещей в рюкзак, подскочив к кровати, и поднимаю подушку, оцепенев. Дневника нет. Теперь ясно, отчего мне так некомфортно было спать. Подушка проваливалась, не было жесткости, так как нет моего… Вдруг дергаю головой. Моего дневника. Не было моего дневника. Мой, на хер, дневник. Нет, я только недавно начала осознавать, что это вовсе не книга, и скорее всего написанное в ней – это мои мысли, но как факт я смогла принять это только сейчас. Мой рассудок пошатнулся, как и тело, так что делаю шаг назад, еле удерживая равновесие. Смотрю на пустое место под подушкой, не понимая, куда могла переложить дневник. Вдруг там было что-то важное? Что-то, касающееся моего прошлого?

Глухой смех пробирает до мурашек. Я резко поворачиваю голову, глубоко дышу через нос, прислушиваясь.

Смех повторяется, а затем голоса. Поднимаю взгляд на часы. Три ночи. Не переодеваюсь, оставаясь в тонкой майке и спальных штанах, иду к двери, схватив рюкзак, и толкаю приоткрытую дверь, выглядывая в коридор. Голоса доносятся с первого этажа, и меня удивляет, что мать ведет себя так громко в такое время, совсем не думая, что её «зайка» может давно спать. Шагаю босыми ногами по полу, не пытаясь быть тише, чтобы остаться незамеченной. Бегу вниз по лестнице, вдруг притормозив, когда слышу и мужской голос. Опускаю хмурый, полный негодования взгляд вниз, прислушиваясь, но голос мне не знаком. Медленно подхожу ближе к дверям кухни, невольно припоминая похожий момент в своем сне, вот только сейчас я грубо толкаю дверь рукой, и та распахивается, застав мужчину, стоящего у стола с бокалом вина в руке врасплох. Моя мать наливает себе вина, подняв на меня спокойный и расслабленный взгляд: