Текст книги "Hold Me (СИ)"

Автор книги: Paprika Fox

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 33 страниц)

***

– Что-то случилось? – вопрос прилетает Джизи в лоб, как только она переступает порог переполненного кабинета. Девушка чувствует, как «миллионы» глаз обращаются в её сторону, разглядывают, изучают, и рыжая не должна показать им свою слабость. Она не может «бороться» со стадом, поэтому является его частью. Частью людей, носящих одну и ту же маску. Однородных, одинаковых, идентичных.

– Нет, – натягивает на лицо улыбку, проходя к своему месту.

***

Испуганно смотрю вниз, на асфальтированную дорожку, деревья, что отсюда кажутся не такими высокими, глубокий бассейн. Чувствую, как тянущая боль между ног усиливается, поэтому поднимаю голову, вдохнув поглубже, и смотрю на Томаса, сжимая его ледяную ладонь своими потными пальцами:

– Том…

– Хочешь пойти со мной? – Его глаза. В них скопились слезы, но парень не плачет. Он просто не может позволить себе такой роскоши, но и сдержать соленую горячую жидкость не под силу. Не отвожу взгляда, качая головой:

– Томас, пойдем домой, – прошу, не замечая, как морщусь от навалившихся разом эмоций. – Пожалуйста, идем, – тяну парня к себе, ближе к перилам, ведь сама держусь второй рукой за них, как за последнюю возможность на спасение, в то время как Томас даже не опирается на них спиной, вовсе покачиваясь с пятки на носок на краю здания. Крепче сжимаю его ладонь, а вот парень вовсе не старается держать меня. Он медленно моргает, смотря вниз, и сжимает челюсти:

– Ты же сама понимаешь, – его язык заплетается, так что разбираю слова с особым трудом, если ещё учесть, что Томас шепчет, а вокруг стоит городской гул и природный шум. – Ты ведь знаешь, что это – единственное решение.

– Томас, – перебиваю его, боясь отвести от него взгляд, ведь думаю, что парень вполне способен просто исчезнуть. – Давай поговорим, хорошо? – прислушиваюсь, но позади не скрипит дверь. Никого. Черт.

– О чем говорить, Эмили?! – он переходит на крик, оглушая меня своим звонким голосом. – Блять, о чем ты, – вот-вот зло засмеется мне в лицо. – Ты, такая, как ты, хочет поговорить со мной?! – дергает мою руку в сторону края, отчего пищу, опускаясь на корточки, и сильнее прижимаюсь телом к перилам, сжимая веки от ужаса, что холодом сковал тело.

– На хер мне твои нравоучения о жизни, Хоуп?! Ты сама жить не умеешь нормально! – продолжает кричать, но уже хрипло.

– Пожалуйста, успокойся, – умоляю, подняв глаза на парня, ведь в первую очередь боюсь, что он сорвется вниз. Держусь. Морально пытаюсь отключить эмоции, которые только и делают, что подавляют меня, но слезы всё равно начинают течь по холодным щекам. Шмыгаю носом, но не мямлю, прося в который раз с надеждой:

– Томас, послушай меня. Мы хотим…

– Заткнись ты уже, черт возьми! – Сангстер пинает меня ногой, но не думаю о боли и о его поступке в целом. Я должна сделать так, чтобы он вернулся хотя бы за перила на крышу здания. Не потираю больную коленку, по которой пришелся удар, и прислушиваюсь к тяжелому сбитому дыханию парня. Он внезапно глотает воздух, качая головой, и шепчет:

– Прости, – слышу, как скачет тон его голоса, поэтому вновь смотрю на Томаса, который морщится, задыхаясь. – Господи, прости, Эмили, – хочет выдернуть свою ладонь из моей, но я держу крепко:

– Нет, ничего, Том, ничего, – начинаю быстро говорить, желая успокоить его. – Томас, всё в порядке.

– Нет, ни черта не в порядке, Эмили, – он почти плачет, еле сдавливая комки боли в горле, что мешают ему дышать. – Никогда не было, и не будет в порядке, – шмыгает носом, вновь поднимая бутылку к губам, и делает глотки, хотя я умоляю его прекратить пить. Алкоголь только сильнее топит сознание. Томас Сангстер забывается. Нет, его уже нет. Передо мной лишь сгусток его эмоций. Всех тех чувств, что он так яро скрывал от нас с Диланом всё это время. Передо мной – ребенок. Брошенный, забитый, полный детской боли. И я должна быть с ним мягче.

– Том, – большим пальцем глажу кожу его ладони. Так постоянно делает Дилан, и на мне это работает. Вот только Томас лишь вскидывает голову, судорожно вздохнув, чтобы избавиться от эмоций. – Томми, – шепчу, привставая на ноги. Смотрю на Томаса, который отворачивает лицо, чтобы я не видела его настоящего. – Всё будет хорошо.

Смешок в ответ.

– Ты дура, Эмили Хоуп, – Сангстер качает головой. – После всего того дерьма, что было брошено на тебя другими, ты по-прежнему остаешься наивной дурой, даже жалко.

– Тогда, кто по твоему ты сам? – перебиваю, сдерживая тон голоса. – Ты видишь только один вариант, но даже он не решит твои проблемы, ведь ты просто… – запинаюсь, ведь начинаю понимать. Понимать ход мыслей и действий Томаса. Тот поворачивает голову, окинув меня взглядом, в котором я не вижу эмоций:

– Вот оно, – шепчет. – Вот, о чем я, Эмили, – приоткрывает губы, выпуская пар. – Ты ведь понимаешь меня. Если нет, то откуда у тебя все эти привычки? Почему ты вредишь себе? – глотаю воздух, пытаясь справиться с внутренним противоречием, который вызывает только больше слез. – Ты хочешь умереть, но боишься, – слова вынуждают меня поднять красные глаза, в которых застыла соленая жидкость. – А я не боюсь. Я здраво оцениваю свои силы и понимаю, что мне не справиться с накопившимся в моей жизни дерьмом, а ты продолжаешь всё терпеть, но я больше не хочу быть ковриком, о который все вытирают ноги. Посмотри вокруг, Эмили, тебе правда охота оставаться здесь? – щурит опухшие веки. – Мне нет.

Моё дыхание тяжелое, глубокое ровное. Смотрю на русого парня, который с таким же безжизненным выражением смотрит в ответ, и «прошлая я» с легкостью бы согласилась на это. Она бы пошла вместе с ним, но теперь всё иначе. Я воспринимаю жизнь иначе. Я – другая. А если мне удалось принять себя такой, то и Томас сможет, нужно только…

Дверной скрип – и мое сердце замирает. Воздух в легкие больше не поступает. Я краем глаза вижу, как кто-то всего секунду топчется на месте, после чего срывается в нашу сторону. Вижу, как слабнет выражение лица Томаса. Он качает головой, с каким-то сожалением выдавливая улыбку, полную вины, и делает шаг в сторону.

Все внутренности сжимаются, отмирают, высыхают, пока мой взгляд замерзает на парне, что с такой легкостью ступает в пустоту. Мокрая от ужаса ладонь сильнее сжимает его руку, так что, по неволе, я так же заваливаюсь набок, не в силах удержать равновесие. В голове не одной мысли, лишь отвратительное чувство к самому себе и жалкий вздох, втягивающий в мои легкие всю ту тяжесть, что уносит за собой Томас Сангстер. Одна моя нога соскальзывает с края, а вторая рука, которой я отчаянно держусь, нет, держалась, за перила, уже сжимает пальцами воздух, в попытке за что-нибудь ухватиться. Взгляд направлен только на худого парня. И он тянет меня за собой. Это уже кажется единственным верным решением, как он и говорил, но я не успеваю в полной мере отдаться отчаянию и принять его выбор за свой, когда чувствую, как меня крепко хватают за запястье руки, затем за плечо, сильно дернув обратно, будто вырывая из той темной пелены, состоящий из мыслей Томаса, которыми он питал самого себя всё это время, которые довели его до такого, до ручки, не давая разглядеть иного выхода. У него был выбор. Но он не принимал его.

Качнулась в обратную сторону, но не отвела взгляд. От резкой тяги обратно мои пальцы сжали руку Томаса, но та выскальзывает из мокрой ладони. Моё сердце пропускает удар. Оно позволяет себе сжаться, дав мне задохнуться, уже в который раз почувствовать до ужаса знакомую боль. Моральную, не физическую. И она куда мощнее. И терпеть её нет сил. Прекращаю ощущать свое тело, поэтому не замечаю, как чужие руки обхватывают меня, берут под руки, насильно перетаскивая обратно через перила. Не замечаю, как оказываюсь на асфальтированной поверхности крыши. Не замечаю, как весь городской шум пропадает, а в ушах звучит только вой ветра. Не замечаю, как парень падает рядом, прижимаясь спиной к перилам, и не слышу, как он громко материться, не в силах заставить себя оглянуться и посмотреть вниз. Но могу ощутить его дрожь. Он сжимает пальцами моё запястье, и те трясутся.

Я смотрю в пустоту. Не различаю предметы, лишь пытаюсь проглотить воздух с привкусом горечи. Заваливаюсь набок, виском ударяясь о жесткую поверхность, и продолжаю смотреть перед собой, игнорируя боль. Обездвижено лежу, пока парень сбоку от меня сгибается, прижимаясь лбом к согнутым в коленках ногам, скрывает лицо ладонями, запуская пальцы рук в темные волосы, которые с силой оттягивает, желая вырвать клочки.

Удары моего сердца отдаются давлением в груди. Мое сознание медленно утопает, отказываясь принимать реальность, бледные руки лежат у холодного лица, всё ещё мокрого от слез, которые застыли в глазах, ведь ужас сковал абсолютно всё мое тело.

Мы не смогли помочь.

Мы не спасли Томаса Сангстера.

Этот день не должен быть таким

========== Глава 28. ==========

Что вы знаете о пустоте?

Внутри Томаса пусто. Не осталось ни одной эмоции, ни одного чувства, ни одной тяжести. Осталось только самое больное, самое нестерпимое чувство неправильности. Сожалеет? Верно. Сейчас он видит только бледное небо. Ощущает, как начинают с треском ныть все его конечности. Чувствует, как тело ему не подчиняется. Рук, ног нет. Они больше не принадлежат ему. Поэтому он не в силах пошевелиться. Спина непонятно вывернута, а одна нога повернута неестественным образом, и с каждой новой секундой Томас всё больше ощущает нарастающую боль, от которой приходится стискивать зубы, чтобы не вопить.

Сожалеет?

Крики и голоса. В глазах мелькают тени. Он не может разобрать лиц, понять слова, что теперь звучат эхом в его разбитой голове. В глазах мутнеет. С каждым вздохом грязного воздуха становится тяжелее растянуть легкие, мгновенное потемнение в мыслях. О чем он думает? Ему не понять. Томас не может ухватиться хотя бы за одну мысль, что бегло мелькает в его сознании. Он думает о том, что больше не выкурит сигареты, о том, что больше не увидит мать, которую он терпеть не может. Парень думает о том, что сейчас осень, и знает, что Эмили не любит это время года, ведь постоянно чувствует себя подавлено. Все три месяца. А чтобы её развеселить, нужно просто сводить её к берегу и запускать вместе воздушного змея. Эмили любит наблюдать, как его бросает ветер из стороны в сторону. Как-то девушка призналась, что ассоциирует себя с ним – она умеет летать, но находится на цепи. Томас чувствовал тоже самое, но ей не рассказывал. Никогда. Ему хотелось, чтобы Хоуп говорила только о себе, чтобы он всё знал о ней, ведь, рано или поздно, ему пришлось бы уйти. Тогда кто-нибудь другой позаботиться о ней.

Томас думает о Дилане. О парне со своим приветом и видом на жизнь. Со своими мыслями и мнением, которые корнями въелись в его разум, мешая мыслить обширнее. Они с Томасом похожи. Сангстер так же не имеет понятия, что у него всегда есть выбор. Но парень так был зациклен на Дилане и Эмили, что вовсе забил на себя. Он не любил посвящать кого-то в свои дела, а так же сам не желал ворошить всё свое накопленное дерьмо.

Томас Сангстер всё ещё смотрит в темное небо, не видя света.

«Птица, имеющая крылья, но не умеющая летать».

Томас Сангстер вырвался и смог взлететь.

Но тут же разбился.

От лица ОʼБрайена.

Я не хотел больше никогда переживать это вновь. Я никогда больше не желал ощущать то же, что и год назад, то же, что имеет привкус неприятной горечи на кончике моего языка. Я никогда больше не желал иметь дело с другими людьми, привязываться, чтобы в последствии не мучиться от боли в груди, но, блять.

Я чувствую, как в голове возрастает чертово давление, как в груди увеличиваются с каждым вздохом мои легкие, сжимая сердце, как глотать кислород становится всё труднее, как вот-вот опять хлынет кровь из носа от скачка давления, и мне снова потребуется салфетка. Я чувствую, как мое подсознательное «я» вновь начинает сражаться за здравомыслие, ведь меня вновь тянет вниз, вновь ощущаю, что внутренности выворачивает с дикой болью при попытке подумать о случившемся. Тошнота комками в сухой глотке.

Я больше никогда не хотел иметь дело с суицидом, но, блять.

Делаю дрожащий вдох, поднимая голову, и смотрю в серый потолок кабинета полицейского. Пальцы переплетаю в замок, сжимаю, борясь с желанием потереть опухшие веки. Тяжело дышать, будто кто-то с безумной силой сдавливает мою грудную клетку, всячески препятствуя моему желанию. Голова кружится, но я отказываюсь принимать успокоительные.

Она не должна была видеть меня таким, но…

Блять.

Эмили сидит рядом на неудобном диване непонятного темно-песочного цвета. Она не проронила ни слова. Не окинула меня взглядом. Я даже не слышу, как она дышит. Девушка смотрит вниз, в одну точку рядом со своими ногами, и беспрерывно стучит пальцами по коленке, тем самым дает мне понять, что дело плохо. Черт, да мы в дерьме. А всё по вине Т…

Нет, не думай о нем.

Стоит мне попытаться начать думать о Сангстере, как сердце неприятно сжимается, а комок в горле увеличивается. Он был моим другом. И я оплошал, ведь на хер подпустил кого-то настолько близко, дал волю эмоциям, демонстрируя их ему. Ни черта не скрывал, да он и сам с простотой и без слов понимал меня, а что теперь? Что осталось теперь? Ни черта, блять! Я, черт возьми, сломал бы ему шею, если бы…

Если бы он выжил.

Кожа рук заметно покрывается мурашками, поэтому панически и нервно тру её ладонями, не желая, чтобы это видела Хоуп. Она не может даже думать о том, что я не в себе. Что я потерян, что разбит и готов сам разнести всё вокруг к херам, в надежде избавиться от истязающей боли под ребрами. Эмили Хоуп не должна видеть мою слабость, потому что я не слаб. Я сильный. Мне на всё плевать. И на Томаса Сангстера мне внеебически плевать. На этого кретина, ублюдка, на этого…

Глаза горят. В носу неприятно колит. И этот ад не имеет конца. Ад не наяву. Ад внутри меня. И теперь мне жить с ним. Нет, существовать. Изо дня в день ощущать изнуряющую боль и изнемогать от неё, сводя концы с концами, потому что это… Это, блять, черт, как больно! И это всё ты, Томас. Чертов Томас! Блядский…

Тяжелый вздох с губ. Поддаюсь вперед, опуская лицо в ладони, и жду, пока меня отпустит. Я должен справиться. Должен вытерпеть. Я обязан. Но с ужасом понимаю, что не могу заставить себя поднять голову. Не в силах шевельнуться. Тело онемело, ноги нервно трясутся. Кусаю губу, сдерживая болевой стон, когда при вдохе под сердцем начинает колоть ноющая боль. Невралгия.

Нас забрали в участок, опрашивали в течении двух часов, если не больше, и мне пришлось говорить, выдавливать из себя ответы, ведь я видел, как они смотрели на молчаливую Эмили. Они наверняка подумали, что это именно она толкнула его. Сомнений нет. Один из полиции даже хотел взять отпечатки её пальцев.

Поворачиваю голову, удается взглянуть на не меняющуюся в лице Хоуп, которая сидит со слегка приоткрытыми губами, всё так же сверлит взглядом пол, но пальцами уже не стучит. Она держит ладони на коленках, еле заметно покачиваясь взад-вперед. Больно видеть её такой… Такой, какая она была раньше. Забитая, зажатая, боящаяся поднять глаза. Она и не хочет вовсе.

Мне нужно взять её за руку. Нужно напомнить, что я рядом, дать знать, ведь она не одна, но вместо этого вновь ощущаю сдавливание в глотке, поэтому опускаю голову, оттягивая пальцами темные волосы. Сутулюсь, опираясь локтями на колени, и жду, пока мне станет легче.

– Вы точно не толкали его? – мужчина в форме вновь задает тот же вопрос, адресуя его именно Хоуп, которая никак не реагирует, будто находится в отдельном, своем, мире.

– Козёл, – шепчу, не в силах прокричать оскорбление, да и шепот остается незамеченным, ведь в захламленный кабинет с пылью в воздухе вламывается женщина. И я узнаю её по голосу.

– Зайка, – она падает на колени напротив Эмили, схватив её за руки, и девушка медленно поднимает на неё свой взгляд, полный неясного безразличия ко всему. – Ты как? – женщина поглаживает ладонью её по щеке. От неё разит спиртом. Она пьяна. Чертова блядь.

– Спасибо, я, – запинается, нервничая при разговоре с полицейским. – Я могу забрать её?

– Конечно, – его ответ заставляет меня подскочить на месте.

– Сядь, – мужчина в форме вежливо просит, но я не слушаю, не веря, что эта женщина с такой легкостью заставляет Эмили подняться с дивана и уже ведет её в коридор, где слишком шумно. Спешу за ними, не зная, что предпринять, чтобы забрать Эмили к себе, чтобы не отпускать.

Чтобы держать её руку.

Но я всё ещё не могу заставить себя говорить. Язык заплетается, а звон телефонов мешает собраться, вызывая головную боль. Выскакиваю в коридор, игнорируя полицейского, и уже тяну руку, чтобы остановить Хоуп, но замираю, слыша грубый голос отца, который уже спешит по коридору в нашу сторону вместе с Джойс. Страх отражается в моих глазах, когда взгляды родителей пересекаются. Мать Хоуп в ту же секунду застывает на месте, держа Эмили за плечи, а мой отец подходит слишком близко, только после этого с возмущением на своем уставшем лице останавливается, переводя взгляд с женщины на меня:

– Я тебя предупреждал, черт побери! Говорил не связываться с семьей этой шлюхи! – кричит на весь участок, и Эмили морщится, дрожащие руки тянет к лицу, чтобы прикрыть уши, и я молюсь, чтобы она ни черта не слышала, ведь отец не останавливается на сказанном:

– Тебе не хватило того, что эта женщина разрушила нашу семью?! Ты ведь не настолько глуп, Дилан!

Воздух застревает в глотке. И не только в моей. Отец вдруг меняется в лице, ведь видит, как ослабло выражение моего, с какой усталостью и обреченностью я теперь смотрю. Нет, он только сейчас разглядел в моих глазах мольбу, поэтому внезапно замолкает. Я чувствую страх, ведь медленно перевожу внимание на девушку, которая с опаской, с присущей ей осторожностью оглядывается, остановив на мне свой полный непонятных мне эмоций взгляд. Она смотрит так, будто я только что заявил, что все проблемы исключительно по её вине. Что это она убила Томаса. Сухие губы всё так же приоткрыты, а глаза медленно заполняются больной виной и стыдом. Нет. Черт возьми, не надо! Я знаю её отношение к тому, что её мать рушила чужие семьи. И она ненавидит себя за это. За то, что она – её дочь. Девушка шире открывает рот, и меня пробирает до мурашек, когда с её губ слетает слабое, но слишком резкое для моей больной головы: «Прости», – на бледном лице ужас. Эмили начинает медленно качать головой, повторяя всё громче:

– Господи, прости, – она молит о прощении, хотя здесь нет её вины. Она просит за свою мать, перекладывает все её грехи на себя. Моргаю, терпя пощипывание в глазах от еле скопившихся слез, которым я не желаю вырваться наружу, и делаю шаги к Хоуп:

– Т-ты, ты не виновата.

– Не приближайся к моей дочери! – вдруг кричит мать Хоуп и бьет мою протянутую руку.

– Прости, – Эмили начинает плакать, давясь своими словами. – Прости, – ей приходится отвернуться, ведь женщина тащит её дальше:

– Чертовы ублюдки, – смотрит на моего отца, рыча, как безумная. – Не приближайтесь к моему дому!

Я дергаюсь, срываясь с места:

– Эмили, – зову её, желая достучаться до девушки, которая не может справиться с потоком своих слов-извинений, продолжая плакать и уже шептать: «Боже, прости». Хочу обойти отца, но тот хватает меня под руки, и я с обреченностью и злостью понимаю, что сейчас слишком слаб, чтобы вырваться, но продолжаю дергать руками, желая посильнее задеть мужчину, чтобы заставить отпустить.

– Дилан, успокойся! – просит, привлекая внимание мужчин в форме, что стоят у фильтра с водой. Они оставляют стаканчики, спеша в нашу сторону, – и через секунду я уже прижат щекой к холодному грязному полу, а мои руки заламывают за спину. Слышу, как отец ругается, объясняя ситуацию тем, кто держит меня, но те, видимо, считают своим долгом задержать меня. Пытаюсь не потерять Эмили из виду, но мать уже выводит её к дверям. Вижу, как Хоуп трясется, сжимая предплечья руками, и пытается обернуться, но женщина толкает девушку дальше, вовсе покидая полицейский участок. Корчусь от боли, не справляясь с хриплым дыханием, и сжимаю опухшие веки, не веря.

Просто не веря, что это происходит со мной.

Нет.

С нами.

После всего, чего мы добились вместе, всё рушится в крах. Я с ужасом понимаю, что всего этого может больше не быть. Страх стискивает сердце, сжимает, заставляя меня простонать от боли и отвратительно жалко шмыгнуть носом.

Я боюсь, что это лишь начало нашего общего безумия.

***

Женщина в потрепанной одежде не первой «свежести», с непонятной прической из сальных русых волос, нервно кусает обгрызенные ногти, сидя напротив полицейского в форме за столом. Она, поначалу, даже не понимает, в связи с чем ее вызвали в участок. Быть может, ее муж опять натворил дел? Может, он ограбил кого или подрался в опьянении? Бледная кожа в саже, тонкие руки трясутся от нехватки успокоительных препаратов, с которых она начинает практически каждый свой день, и без которых вряд ли протянет хотя бы неделю. Её юбка в пол слегка порвана у самого края, но она не скрывает под тканью старые балетки с отклеивающейся подошвой.

– Нам очень жаль, – мужчина в форме пытается говорить мягче, подобрать слова, вот только замечает на лице женщины полное отсутствие, что немного сковывает, заставляя напрячься. – Но ваш сын не выжил, – произносит, слегка поддавшись вперед, ведь видит, как сужены зрачки глаз его собеседницы. Она никак не реагирует на его слова, продолжая грызть ногти.

– Он жил еще пару минут после падения, но врачам не удалось спасти его. Его тело было слишком слабым и… – Он замолкает, всматриваясь в лицо женщины, которая отводит какой-то нервный взгляд в сторону, рассматривая узорчатые стаканы на столе. Мужчина тянет руку к рации, вызывая своего напарника, поскольку подозревает, что женщина «под чем-то», а та вдруг молвит шепотом:

– А кремация – это дорого?

***

От лица Хоуп.

Расправленная кровать. Забитая всяким хламом тумбочка. Заваленный вещами стол. Наполовину зашторенные пыльные окна. Бледный свет.

Зеркало.

Медленно вожу расческой по темным волосам, смотря куда-то на уровень моей шеи, кожу которой постоянно задеваю жесткими «зубчиками» расчески, отчего остаются красные болезненные следы. Сердце в груди ровно бьется, оно сильными ударами отдается во всем теле, никак не позволяя мне отойти от шока, забыться ужасом, оставить свое сознание и отключиться, хотя бы временно. Мне отвратительно видеть себя. Видеть свое лицо, знать, что оно принадлежит мне. Вот она – Я. И я безобразна настолько, насколько это может быть возможно. Сильный ветер громко стучит в стекло, так и мои мысли в полнейшем хаосе мечутся, давя на стенки черепа. Я никогда не смогу от них избавиться. Отныне они – часть меня. Часть той Эмили Хоуп, которая не смогла помочь Томасу Сангстеру, которая была рождена женщиной, сломавшей жизнь Дилану ОʼБрайену. И я себя ненавижу.

Глаза горят. Опять. Я сильно сжимаю веки, простонав сжатыми губами, и делаю глубокий вздох через нос, чувствуя, как меня вновь накрывает. С головой. Без возврата. Я вновь поддаюсь. И мне нет оправдания. Я должна страдать. Страдать из-за ошибок. И не жаловаться. Я не рождена для того, чтобы быть счастливой, и мне себя не жалко, потому что именно этого я заслужила. Все мои грехи. Все моя вина.

Прости, Томас, я виновата перед тобой.

Прости, Дилан, за мою мать.

Всхлипываю, грубее расчесывая волосы, тем самым выдираю волосы, что падают к ногам.

Простите меня.

Стону, корчась и краснея от больных эмоций, что раздирают кожу груди. Простите. Господи, простите меня. Прости, Дилан, что тебе приходилось терпеть меня, видеть лицо моей матери, а я ни о чем не подозревала, прости. Прости, Томас, что не видела твоей боли, думая только о себе, о жалости к себе, я настоящая эгоистка.

– Простите, – шепчу дрожащими губами, не вытирая слезы, которые начинают катиться по щекам. – Простите.

– Зайка? – Голос женщины за спиной, и язык не поворачивается назвать ее «матерью». – Как ты? – она входит в комнату, и меня прошибает дикий холод. Рука дрогнула, сжимая деревянную расческу, а взгляд замер. Я опустошена. Внутри меня пересохший океан, который до этого был наполнен теплотой, что никогда раньше не находила отклик внутри меня. А теперь, что там? Сухость. Сплошная степь под утомляющим солнцем. Я разлагаюсь.

– Я принесла тебе чай, зайка, – не зови меня так. Не смей даже обращаться ко мне. – Эмили? – Нет, черт возьми, НЕТ. Женщина делает шаги ко мне с опаской, пока я пытаюсь справиться со сбитым дыханием и скачущим в висках давлением. Мои вздохи становятся короче, а веки сужаются с каждым сломленным между нами сантиметром.

– Не волнуйся о случившемся, – женщина улыбается, протягивая руку, чтобы погладить меня по волосам, и ее слова окончательно вышибают мое сознание, даруя волю эмоциям:

– Не беспокоиться? – Шепчу, выговаривая каждую букву с особой злостью. Рука женщины застывает, а я поднимаю взгляд, через отражение в зеркале смотрю на её бледное лицо, в глазах вижу страх. Да, тебе стоит бояться меня, мама.

– Какого черта ты несешь? – Мой шепот – крик для ушей. Женщина делает шаг назад к двери, пока я разворачиваюсь, сжимая расческу, и перевожу на неё свой испепеляющий взгляд. – Какого, на хер, черта ты несешь?

– Эмили, зайка, послушай, – поднимает перед собой ладони, думая тем самым успокоить меня, но огонь уже во власти ветра.

– Это все ты, – рычу, скидывая на неё всю свою боль, превращая её в дикую ярость, подпитываемую черной ненавистью. – Это ты! Этовсематьеготы! – Кричу, бросая в сторону женщины расческу, и особо в нетрезвом состоянии уворачивается, уносясь с мольбами в коридор, а я не стою на месте. Я уже не чувствую саму себя. Во всем теле жжение. Под кожей терзает только одно желание, и мне не противиться ему.

Я убью её.

***

Она несется. Бежит по коридору, боясь обернуться, ведь и без того знает – Эмили гонится за ней. Её тяжелое дыхание, сбитый крик – все это бьется в спину женщины, которая забегает в ванную, запирая дверь на щеколду. Глухой стук. Она прижимается спиной к поверхности двери, слушая безумные вопли Эмили, смешанные с больным рыданием, словно всё, что до этого девушка копила в себе, – всё вышло наружу. Изливается в одном потоке ярости, с которым Хоуп уже не справится. Изабелл трясется. Её окутывает мрак страха, а сердце терпит удары. Эмили колотит дверь, выплевывает из себя матерные слова, окутывая себя еще большей темнотой. Этовсеты. Женщина в ужасе тянется в карман за телефоном, окончательно трезвеет, набирая номер, и прижимает к уху, каждый гудок перенося с болью в голове. И, наконец, ответ:

– Доктор Харисфорд слушает.

А Эмили Хоуп уже изнемогает от боли. Она кричит, плачет и ругает саму себя, колотя дверь. Её гнев слишком быстро сходит на нет, словно ей больше не под силу быть агрессивной, будто ее «животное» самосохранение ослабло за это время. Эмили стонет, сжимая веки, и бьется головой о дверь, не получая нужный эффект, поэтому начинает колотить лицо кулаками, прижимаясь спиной к стене. В голос рыдает, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Одна в темном коридоре. Одна с этой болью. Медленно перебирает вялыми ногами, качаясь и трясясь при ходьбе. Направляется обратно в комнату, в которой больше никогда не будет чувствовать себя комфортно. Дом, внутри которого отныне не безопасно. Девушка заходит внутрь, поднимая красные от слёз глаза на зеркало возле шкафа. Грудная клетка до боли растягивается, а ноздри увеличиваются при каждом хриплом вдохе. Эмили смотрит на себя. На свое отражение. В свои светло-голубые глаза, которые должны быть темнее, ведь она в гневе. Но нет. Прошлой Хоуп больше нет. Она – не животное. Она – человек. Слабый человек. Плачет, громко всхлипывая, и из последних сил держится, хватая со стола вазу с каким-то одиноким цветком, что оставила здесь мать, бросает её в зеркало, и то со звоном раскалывается, осыпаясь на пол. Эмили дергает плечами, ведь не может нормально дышать. Она задыхается своими эмоциями, медленно опускаясь на колени, и еле ползет к осколкам, долго ища в себе способность прийти в себя. И теперь перед ней тысяча осколков. В глазах тысяча обезображенных Эмили Хоуп.и это приводит без того помутневший рассудок в еще больший ужас. Паника возрастает, и Эмили кричит, хватая один из осколков. Подносит острием к своему запястью, не колеблется до последнего вздоха, пока вдруг руки её не замирают в страхе.

«Ты боишься смерти, Эмили».

Нет, вовсе не боится. Это иной страх. Нет, даже иное чувство в грудной клетке. Девушка поднимает заплаканные глаза на тумбочку, на которой сложена кофта Дилана. Её дыхание не восстанавливается, лишь сильнее сбивается.

Эмили Хоуп не хочет умирать, ведь здесь Дилан.

Пальцы крепко сжимают осколок, что рвет кожу ладони, позволяя алой жидкости начать пульсировать в руке. Девушка тянется второй рукой к тумбочке, взяв кофту парня, и тянет её на себя, укладывая на колени, и смотрит. Долго. Мучительно. Она не может оставить его здесь. Совсем одного.

Голоса и грохот с первого этажа. Эмили испуганно оглядывается, оценивая шум. Шаги приближаются. К ее комнате. Девушка быстро натягивает на себя кофту, будто это – её щит. Её последняя надежда остаться собой. Она глотает аромат ткани, невольно утопая в нем, и чувствует, как тепло разливается под кожей. Вот он – комфорт. Вот она– безопасность.

Через секунду в комнату врываются люди в белой, неприятной глазу, форме.

***

Эмили нравилось такое утро. Утро с ароматом кексов и тостов, которые подавала на завтрак София, радуя своим умением готовить. А женщине лишь в радость о ком-то заботиться, ведь последнее время она постоянно одна в большом доме. Какой в этом смысл, если ты одинок? А сейчас ее глаза радуют эти странные, каждый со своей проблемой, подростки, которые кажутся друзьями, но значат друг для друга куда больше. Просто, им пока не удалось это понять. В полной мере оценить значимость и вклад каждого. София стоит у плиты, постоянно оборачиваясь, чтобы насладиться таким утром. Утром, которое позволяет ей вновь ощутить давно забытое тепло.

Томас, вечно просящий добавки, и в итоге лежащий без движения в кровати, ведь слишком много съел. Необычный парень, который постоянно посматривает на Дилана, будто ожидая, что тот скажет нечто важное, но разве от ОʼБрайена дождешься? Парень с глубокой раной в спине, ведь постоянно получает удары от тех, от кого не ждал.

Эмили – девушка, у которой все написано на лице. Ходящая открытая книга в плане эмоций, но порой женщине кажется, что вся она уходит в тень. Солнце больше не озаряет, и что-то глубокое, тайное всего на мгновение всплывает наружу. Но этот миг тяжело поймать. Впечатлительный ребенок, который изо всех сил скрывает улыбку под ладонями, когда Томас, будто нарочно, начинает шутить, одаривая её всем своим вниманием.