Текст книги "Новая Жизнь. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: DANA Noctra

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 2

Когда я зашла домой, первое, что ударило по ушам, – шум.

Даже не шум. Настоящий домашний гвалт.

Из кухни доносились голоса мамы и бабушки. Они говорили одновременно, перебивали друг друга, спорили так громко, будто решали судьбу страны, а не очередную семейную проблему. Где-то звякнула ложка, хлопнула дверца шкафа, потом бабушка что-то резко сказала на повышенных тонах.

Я закрыла за собой дверь и устало прислонилась к ней спиной.

Дом.

Родной, шумный, тесный, пахнущий едой, старой мебелью и чужими заботами.

– Я дома! – крикнула я, стягивая с плеча сумку.

Ответа не последовало.

Конечно. Меня просто не услышали.

Я наклонилась, начала снимать обувь – и тут почувствовала запах.

Рыба.

Жареная, горячая, с луком, специями и чем-то таким домашним, от чего желудок сразу вспомнил, что я вообще-то живая.

– О-о-о, – протянула я уже громче. – Вы ужин приготовили?

Усталость на секунду отступила. Я быстро скинула обувь, оставила сумку у стены и почти побежала на кухню.

Но радость закончилась прямо на пороге.

На кухне мама и бабушка сидели возле моего брата Михаила. Он устроился на стуле, запрокинув голову, а мама прижимала к его носу тряпку. Бабушка стояла рядом, поджав губы, и смотрела на него так, будто сама была готова добавить ещё пару слов – или пару ударов – для воспитания.

– Что случилось? – спросила я, остановившись у двери.

Мама обернулась первой.

– Мила? Ты когда пришла?

– Только что. Вы так громко спорили, что, кажется, даже соседи слышали, а не то что я.

Я прошла ближе и посмотрела на Михаила. Он выглядел жалко и раздражённо одновременно. Нос покраснел, глаза слезились, волосы были растрёпаны. Вид у него был такой, будто день решил закончить его красиво – прямо лицом в неприятности.

– Почему Михаил дома? – спросила я. – И что с его носом?

– А ничего, – сразу отрезала бабушка. – Просто дурак. Вот и всё.

– Бабушка, – поморщился Михаил, не меняя положения. – Ну можно без этого?

– Нельзя, – сказала она. – Нечего было косо смотреть на незнакомых людей.

Я перевела взгляд с бабушки на брата.

– Ты на кого косо смотрел?

– Да ни на кого я косо не смотрел! – возмутился Михаил и тут же поморщился, потому что, видимо, говорить ему было больно. – У нашего подъезда стоял какой-то странный мужик. Прямо у двери. Я спросил: “Вы кто такой?” Нормально спросил. А он сразу начал махать руками.

– Нормально он спросил, – передразнила бабушка. – Знаю я твоё нормально.

Бабушке было восемьдесят четыре, но в это никто бы не поверил с первого взгляда. Она была сухонькая, крепкая, с живыми глазами и таким характером, что иногда казалось: если завтра отключат свет, воду и отопление, она просто отругает весь район – и всё снова заработает.

На свой возраст она сохранилась удивительно хорошо. Ей не дали бы и шестидесяти. Не потому что она старалась выглядеть моложе, нет. Просто в ней было слишком много силы, чтобы старость могла спокойно сесть рядом и сказать: “Ну всё, теперь моя очередь”.

Маме было пятьдесят восемь. Она красила волосы, чтобы не было видно седины, всегда аккуратно укладывала их и даже дома умудрялась выглядеть красиво. Не нарядно – именно красиво. Спокойная осанка, мягкое лицо, тонкие руки, большие глаза.

В нашей семье почти все пошли в неё.

Сестра – красавица.

Братья – тоже видные, уверенные, с лицами людей, которым почему-то сразу верят.

А я…

Я отвела взгляд к тарелке с рыбой.

Я была как замухрышка рядом с ними.

У всех карьера, семьи, свои дома, планы, нормальная взрослая жизнь. А я в свои тридцать три всё ещё жила с мамой и бабушкой, ходила пешком на работу, считала чужие деньги и делала вид, что мне так удобно.

Иногда это действительно было удобно.

А иногда хотелось провалиться сквозь пол.

– Мила, ты чего стоишь? – мама кивнула на стол. – Садись, ешь. Рыба ещё тёплая.

Я села, взяла тарелку и положила себе кусок. Рыба была румяная, с хрустящими краями. От неё шёл пар, пахло жареным маслом, луком и домашним вечером. Я начала есть медленно, почти жадно, но старалась не показывать.

– А где это случилось? – спросила я, глядя на Михаила.

– У подъезда же говорю, – буркнул он. – Я с работы поздно вышел, пробки ужасные. Решил к вам заехать переночевать, чтобы домой не тащиться. Подхожу – он стоит. Я спросил, кто такой. Он начал грубить. Я ему тоже ответил. Потом он замахнулся.

– И ты, конечно, не мог просто пройти мимо, – сказала бабушка.

– А если он вор? – огрызнулся Михаил.

– Если вор, надо было участковому звонить, а не геройствовать носом вперёд.

Мама устало вздохнула.

– Мам, ну хватит уже. Видишь, ему и так больно.

– Больно – значит, запомнит.

Я слушала их и ела.

Странно, но от всей этой сцены мне стало почти спокойно. Бабушка ворчит, мама пытается всех помирить, брат сидит с тряпкой у носа, на столе жареная рыба, чайник шумит, за окном темнеет.

Обычный вечер.

Нелепый, громкий, домашний.

Такой, где никто не спрашивает, что у тебя внутри. Где твоя усталость растворяется в чужих проблемах, в запахе еды, в ворчании бабушки, в маминых заботливых руках.

– Очень жаль, – сказала я наконец, глядя на брата.

Михаил прищурился.

– Что именно? Меня или нос?

– Нос, конечно, – ответила я и отломила вилкой кусочек рыбы. – Ты-то выживешь.

Он фыркнул и тут же поморщился.

– Смешно тебе.

– Немного.

Мама покачала головой, но в уголках её губ мелькнула улыбка.

Бабушка, конечно, не улыбнулась. Она снова начала ворчать – что мужчины нынче пошли нервные, что нормальные люди у подъезда не дерутся, что Михаилу давно пора думать головой, а не характером.

Я уже почти не слушала.

Еда согрела желудок, но усталость вернулась. Тяжёлая, липкая, накопленная за весь день. Она сидела на плечах, в волосах, на коже. Мне вдруг захотелось тишины. Горячей воды. Закрытой двери. Нескольких минут, где никто ничего не спрашивает и не ждёт ответа.

Я встала из-за стола.

– Я в душ.

– Ты хоть нормально поела? – спросила мама.

– Да, мам. Спасибо. Очень вкусно.

– Полотенце чистое возьми, – крикнула она мне вслед.

– Угу.

Я прошла в свою комнату, взяла домашнюю одежду и на секунду остановилась перед зеркалом.

В отражении была всё та же я.

Уставшая. Немного чужая самой себе. С красивыми глазами, растрёпанными волосами и лицом человека, который прожил обычный день, но почему-то чувствовал себя так, будто нёс на себе целый мир.

Из кухни всё ещё доносились голоса. Бабушка ругала Михаила, Михаил пытался оправдываться, мама просила обоих говорить тише.

Я закрыла дверь ванной.

Шум сразу стал глухим, далёким.

Включила воду.

Сначала холодную, потом горячую. Пар медленно поднялся к зеркалу, затянул его мутной плёнкой. Я стояла под душем долго, опустив голову, позволяя воде стекать по волосам, по лицу, по плечам.

Смывала с себя утро.

Офис.

Усталость.

Чужие взгляды.

Собственные мысли.

Всё, что не хотелось нести в ночь.

Вода шумела, закрывая собой дом, кухню, голоса, весь день.

И только тогда, в этой маленькой тёплой тишине, я наконец позволила себе выдохнуть.

Я долго смотрела в потолок.

Снова.

За окном уже давно стемнело, в комнате было тихо, только ноутбук остывал на столе после долгого рабочего дня, а где-то за стеной приглушённо разговаривала мама. Дом жил своей обычной вечерней жизнью: поскрипывал пол, тихо шумела вода в трубах, на кухне звякнула чашка.

А я лежала на спине и не могла уснуть.

Мысли ходили по кругу, как надоедливые мухи.

Лена.

Босс.

Оплата.

Алексей.

Завтра нужно будет зайти к нему. Не потому что я скучала. Не потому что хотела нежности. Просто иногда мне казалось, что внутри накапливается слишком много грязного, тяжёлого воздуха, и его надо куда-то сбросить. Хоть куда-то. Хоть на пару минут перестать думать, что я устала от собственной жизни.

Потом супермаркет.

Продукты.

И торт.

Я повернула голову на бок и посмотрела на телефон.

Завтра мне исполнялось тридцать четыре.

Тридцать четыре.

Странный возраст. Вроде ещё не старость, но уже и не та лёгкая молодость, когда всё впереди и можно врать себе без последствий.

– Старею, – прошептала я в темноту. – Старею, а толку?

Мне почему-то не хотелось праздника.

Не хотелось свечей, поздравлений, улыбок, “ну загадывай желание”. Какие желания? Я уже давно не знала, чего хочу. Иногда казалось, что внутри меня просто выключили свет, а я всё ещё хожу по комнатам на ощупь, делая вид, что так и надо.

Я закрыла глаза.

Сон пришёл не сразу. Сначала я ворочалась, путалась в одеяле, снова открывала глаза, снова смотрела в потолок. Потом провалилась в какие-то странные, тяжёлые сны – без лиц, без смысла, только тёмные коридоры, шаги за спиной и ощущение, что я куда-то опаздываю, хотя не знаю куда.

Проснулась я в четыре утра.

Резко.

Будто кто-то позвал меня по имени.

В комнате было темно. Только полоска слабого света от уличного фонаря лежала на полу возле шкафа. Я несколько секунд не понимала, где нахожусь. Сердце билось слишком быстро, тело ломило, голова пульсировала так, будто внутри неё кто-то медленно сжимал железный обруч.

– Что за…

Я попыталась сесть и поморщилась.

Болело всё.

Плечи. Спина. Ноги. Даже пальцы казались чужими и тяжёлыми.

Странно.

Я редко чувствовала себя настолько плохо. Даже после самых длинных рабочих дней обычно могла встать, собраться и идти. А сейчас тело будто сопротивлялось каждому движению.

Я снова посмотрела в потолок.

Он был всё тем же: белым, ровным, равнодушным.

Только сегодня в этой привычной пустоте было что-то тревожное.

Я заставила себя подняться.

На столе стояла бутылка воды. Я взяла её дрожащей рукой и выпила почти половину сразу. Вода была тёплой, неприятной, но немного вернула меня в реальность.

Потом кухня.

Тишина.

Все спали.

Я двигалась медленно, стараясь не шуметь. Открыла холодильник, достала яйца, включила плиту. Сковорода нагревалась слишком долго. Омлет получился кривой, чуть пересушенный по краям, но мне было всё равно. Я ела стоя, маленькими кусками, почти не чувствуя вкуса.

Запила лекарство от головной боли.

Посмотрела на часы.

Пять пятнадцать.

Нужно было собираться.

Я наспех переоделась: джинсы, футболка, куртка. Никакого костюма. Никакого желания выглядеть прилично. Сегодня мне было всё равно, кто что подумает.

За окном мартовский Петербург ещё спал.

Петербург вообще умел выглядеть так, будто никогда полностью не просыпался. Серое небо, влажный воздух, холод, который пробирался под одежду даже тогда, когда на календаре уже почти весна. Здесь погода редко радовала. Она скорее проверяла: ну что, выдержишь ещё один день?

Я вышла из дома в пять сорок пять.

На улице было темно, но фонари разливали по тротуарам тусклый жёлтый свет. Асфальт блестел после ночной сырости. Дворы стояли пустые, окна в домах были чёрными, только где-то на верхнем этаже мигал телевизор.

Я шла медленно.

Сил почти не было.

Обычно дорога до работы занимала около полутора часов, и мне это нравилось. Пешком мысли постепенно становились тише. Город забирал лишнее. Но сегодня каждый шаг давался тяжело. Голова болела, ноги ныли, во рту был неприятный привкус лекарства.

Я натянула капюшон поглубже и сунула руки в карманы.

Холодный ветер прошёлся по улице, поднял с земли сухой мусор, шевельнул ветки голых деревьев. Где-то далеко хлопнула дверь подъезда. Проехала машина, оставив после себя запах бензина и мокрой дороги.

Я остановилась на краю тротуара.

Почему-то стало не по себе.

Не страшно даже.

Просто странно.

Будто воздух вокруг на секунду изменился. Стал плотнее. Тише. Слишком тише.

Я обернулась.

Никого.

Только пустая улица, фонари и чёрные окна домов.

– Мила, не сходи с ума, – прошептала я себе.

И сделала шаг вперёд.

В этот момент раздался визг.

Резкий.

Нечеловеческий.

Словно металл рванули по стеклу.

Я не успела понять, откуда звук. Не успела даже повернуть голову. Только увидела вспышку – белую, ослепительную, огромную. Она разорвала утреннюю темноту, и что-то массивное, тёмное, невозможное налетело на меня с такой силой, что мир исчез в одном глухом ударе.

Боли сначала не было.

Только хруст.

Короткий, страшный, чужой.

Будто сломалось не тело, а сама реальность.

А потом всё погасло.

Я стояла в темноте.

Не лежала.

Не падала.

Стояла.

И это почему-то испугало меня сильнее всего.

Вокруг не было ничего. Ни улицы, ни фонарей, ни мокрого асфальта, ни мартовского холода. Только тёмная комната – если это вообще была комната. Пространство казалось слишком большим и слишком пустым. Я не видела стен, но чувствовала, что они где-то есть. Далеко. Или близко. Здесь расстояния будто не имели смысла.

Я посмотрела вниз.

Пола почти не было видно.

Посмотрела вверх.

Там тоже была темнота.

Плотная, живая, будто она не просто окружала меня, а дышала рядом.

– О боже… – прошептала я. – Где я?

Мой голос прозвучал глухо, будто его сразу проглотили.

Я сделала шаг.

Под ногами ничего не скрипнуло. Не отозвалось. Даже эха не было.

И тогда я почувствовала взгляд.

Кто-то смотрел на меня.

Не из угла.

Не из-за спины.

Отовсюду.

Кожа на руках покрылась мурашками. Я медленно повернулась вокруг себя, пытаясь разглядеть хоть что-то.

– Эй, – сказала я громче, чем собиралась. – Ты кто? Появись.

Тишина.

Потом в темноте что-то шевельнулось.

Сначала я увидела не фигуру, а движение. Словно сама тьма отслоилась от тьмы и решила стать человеком.

Из мрака вышла женщина.

Высокая. Тонкая. В длинном тёмном балахоне, который тянулся за ней, как дым. Волосы спадали почти до пояса – спутанные, тяжёлые, чёрные, будто в них застряла ночь. Кожа была серой, не мёртвой, но и не живой. А глаза…

Я невольно задержала дыхание.

Глаза у неё были пустые.

Не слепые. Нет. Она видела меня. Очень хорошо видела.

Просто в этих глазах не было ничего человеческого.

– Добро пожаловать в мой мир, – сказала она.

Голос был спокойный. Низкий. Почти ласковый.

От этого стало ещё хуже.

Я сглотнула.

Странно, но паники не было. Может, я просто ещё не успела испугаться как следует. Может, мозг решил, что это сон, и не стал тратить силы на ужас.

– Благодарю, – ответила я автоматически.

Женщина чуть наклонила голову.

– Вежливая.

– Стараюсь.

Я сама удивилась своему тону.

Что я вообще несу?

Я стояла неизвестно где, перед странной женщиной с серой кожей и пустыми глазами, а вела себя так, будто меня пригласили не в потусторонний мрак, а в чужую гостиную.

«Я сплю», – решила я.

Конечно, сплю.

После плохой ночи, головной боли и лекарства. Наверное, где-то упала в обморок. Или всё ещё иду по улице, а это просто сон на ходу. Бред уставшего мозга.

Женщина улыбнулась.

Медленно.

Так, будто услышала мои мысли.

– Не боишься?

Я посмотрела на неё внимательнее.

Она стояла неподвижно. Не приближалась. Не угрожала. Просто смотрела, и от этого взгляда внутри становилось холодно.

– Тебя? – спросила я.

– Меня.

– Ты хочешь меня убить?

Она усмехнулась.

– Нет.

Я выдохнула чуть свободнее и пожала плечом, пытаясь выглядеть спокойнее, чем была.

– Тогда чего бояться?

Женщина рассмеялась тихо.

Не зло.

Скорее заинтересованно.

– Это хорошо.

Она сделала шаг ближе.

Я заставила себя не отступить, хотя тело очень хотело. Воздух вокруг неё был холоднее. Я почувствовала это кожей – будто рядом открыли дверь в зимнюю ночь.

– Очень хорошо, – повторила она и посмотрела мне прямо в глаза. – Мне нравятся те, кто не начинает кричать сразу.

– А надо было? – спросила я.

– Многие кричат.

– Я, наверное, ещё не поняла, что происходит.

– Поняла, – мягко сказала она. – Просто не хочешь признавать.

Сердце ударило сильнее.

– Что признавать?

Женщина остановилась почти рядом. Теперь я видела мелкие трещинки на её серой коже, словно она была сделана из пепла и старого камня. От неё не пахло ничем. Совсем. И это было неправильно. От живых людей всегда чем-то пахнет: кожей, духами, дождём, дымом, едой. От неё – пустотой.

Она смотрела на меня долго.

Слишком долго.

А потом произнесла:

– Я не собираюсь убивать тебя, дорогая.

Пауза.

Тишина стала такой плотной, что мне показалось, будто она давит на грудь.

– Потому что ты уже мертва.

Я не сразу поняла смысл слов.

Они как будто не вошли в меня. Остались где-то рядом, в воздухе, чужие и невозможные.

– Что? – выдохнула я.

Женщина не повторила.

Ей и не нужно было.

В памяти вспыхнула улица.

Фонари.

Холод.

Визг.

Белая вспышка.

Удар.

Хруст.

Я сделала шаг назад.

На этот раз не удержалась.

– Нет, – сказала я тихо.

Женщина смотрела спокойно.

Слишком спокойно.

– Нет, – повторила я уже громче. – Я шла на работу. Я просто шла на работу.

Мои пальцы сами сжались в кулаки. В груди стало тесно, будто туда налили ледяной воды.

– У меня завтра день рождения, – вдруг сказала я. Голос сорвался, стал глупым, почти детским. – Мне тридцать четыре. Я должна была купить торт.

Женщина чуть склонила голову.

– Знаю.

– Я должна была… – Я замолчала.

Что должна?

Закрыть проект Лены?

Попросить оплату?

Зайти в супермаркет?

Пойти к Алексею и снова сделать вид, что всё нормально?

Вернуться домой, где мама спросила бы, что купить к чаю?

Всё это вдруг стало таким маленьким. Таким обычным. Таким болезненно живым.

Я закрыла рот ладонью.

Дышать стало трудно.

– Я не хочу, – прошептала я.

Женщина впервые посмотрела на меня почти с жалостью.

Почти.

– Этого никто не хочет.

– Тогда верни меня.

– Не могу.

– Врёшь.

Она улыбнулась одними губами.

– Уже начинаешь злиться. Хорошо. Злость держит лучше страха.

– Верни меня! – крикнула я.

Мой голос ударился о темноту и исчез.

Женщина не дрогнула.

– Добро пожаловать в мой мир, Мила, – сказала она снова. – Здесь не спрашивают, готова ли ты. Здесь спрашивают только одно.

Я тяжело дышала, чувствуя, как внутри поднимается ужас – настоящий, запоздалый, огромный.

– Что?

Она подошла ближе.

И тьма за её спиной будто раскрыла глаза.

– Что ты готова сделать, чтобы снова почувствовать себя живой?

Я смотрела на неё и не могла ответить.

Потому что впервые за все эти годы пустоты, усталости и равнодушия мне стало страшно потерять жизнь.

И, наверное, именно в этот момент она по-настоящему началась.

ГЛАВА 3

– Скажи, что мне сделать? – спросила я хрипло. – Что сделать, чтобы жить?

Голос прозвучал жалко.

Я ненавидела это. Ненавидела собственную дрожь, слабость в коленях, этот липкий страх, который наконец добрался до горла и сжал его изнутри. Ещё несколько минут назад я пыталась держаться спокойно, язвить, делать вид, что всё происходящее – дурной сон, странный розыгрыш или галлюцинация уставшего мозга.

Но слово «мертва» всё изменило.

Оно всё ещё стояло, между нами, холодное и невозможное.

Женщина в тёмном балахоне смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. Её пустые глаза не моргали, длинные волосы неподвижно лежали на плечах, будто в этом месте не существовало ни ветра, ни времени, ни дыхания.

– И кто ты вообще такая? – добавила я, пытаясь вернуть в голос хоть немного твёрдости. – Смерть? Ведьма? Демон? Кто?

Она чуть наклонила голову.

В темноте её серая кожа казалась почти каменной. На лице не было злости, но и доброты тоже. Только усталость. Древняя, тяжёлая, такая, какая бывает у тех, кто видел слишком много чужих концов.

– Ты ведь раньше не хотела жить, – сказала она тихо. – Правда?

Я открыла рот, чтобы ответить резко. Сказать: «Не твоё дело». Или: «Ты ничего обо мне не знаешь».

Но слова застряли.

Потому что она попала точно.

Перед глазами на миг вспыхнул мой потолок. Утро. Белый пустой квадрат над головой. Мысли о том, что я есть и меня будто нет. О том, что ничего не хочется. Ни праздника. Ни будущего. Ни очередного дня, похожего на предыдущий.

Я сжала пальцы в кулаки.

– Это не значит, что я хотела умереть, – выдавила я.

Женщина тяжело вздохнула.

Странный был звук. Почти человеческий. Такой усталый, что на секунду стало не по себе уже не от страха, а от чувства, будто передо мной стоит не чудовище, а кто-то очень старый и очень одинокий.

– Нет, – сказала она. – Не значит.

Темнота вокруг нас дрогнула. Где-то далеко, за пределами видимого пространства, будто прошёл глухой раскат грома. Или это билось моё сердце – я уже не понимала.

– Ты не должна была умереть, – произнесла она.

Я замерла.

– Что?

– Твоя нить оборвалась раньше срока.

– Моя… нить?

– Судьба, если тебе так понятнее.

Я нервно усмехнулась.

– Прекрасно. Просто замечательно. Меня сбило что-то непонятное, я умерла не по расписанию, а теперь мне говорят про судьбу.

Она не улыбнулась.

– Так бывает.

– Не со мной.

– Уже с тобой.

Эти слова ударили неприятно. Просто. Сухо. Без жалости.

Я отступила на шаг, хотя отступать было некуда. Вокруг всё равно была только тьма.

– И что теперь? – спросила я. – Всё? Конец?

Женщина молчала несколько секунд.

Потом сказала:

– Не обязательно.

Я резко подняла на неё глаза.

– Что значит «не обязательно»?

Она подошла ближе, и тьма будто расступилась перед ней. Я почувствовала холод. Он не касался кожи – он проникал глубже, под рёбра, прямо туда, где ещё совсем недавно билось моё сердце.

– Если хочешь, я могу перенести твою душу в другое тело.

Я уставилась на неё.

– Что?

– В другое тело, – повторила она спокойно. – Более молодое. Более сильное. Живое.

Я рассмеялась.

Не потому что было смешно.

Потому что иначе я бы закричала.

– Да вы издеваетесь.

– Нет.

– Это что, переселение душ? Попаданка? Новая жизнь в другом мире? Серьёзно?

– Серьёзно.

Я провела рукой по лицу, но пальцы почти не почувствовали кожу. Странное ощущение. Будто тело у меня было, но одновременно не совсем. Как отражение тела. Как память о нём.

– Господи, – прошептала я. – Это бред. Это точно бред.

– Возможно, тебе так легче.

– Мне вообще никак не легче!

Мой голос сорвался и исчез в темноте.

Женщина ждала.

Она не перебивала, не торопила, но я чувствовала: времени мало. Сам воздух вокруг стал напряжённым, словно невидимая дверь где-то позади меня медленно закрывалась.

– Слушай внимательно, – сказала она. – Ты не вернёшься в свой мир.

Внутри что-то болезненно оборвалось.

Мама.

Бабушка.

Михаил с разбитым носом.

Моя маленькая комната.

Недопитый чай.

Торт, который я должна была купить.

Я вдруг увидела всё это так ясно, что стало почти больно.

– Совсем? – спросила я тихо.

Женщина отвела взгляд.

И этого хватило.

– Совсем, – ответила она.

Я сжала губы, чтобы они не дрожали.

– Тогда куда?

– В мир, где есть магия. Смерть. Боль. Рабство. Драконы. Войны. Клятвы, которые нельзя нарушить. Дома, где власть передают вместе с кровью. Люди, которые продают людей. И существа, которым лучше не смотреть в глаза.

Я слушала и чувствовала, как страх медленно меняется.

Он не исчезал.

Нет.

Но рядом с ним появлялось что-то другое.

Острое.

Почти безумное.

– Драконы? – переспросила я.

Женщина посмотрела на меня.

– Да.

– И магия?

– Да.

Я моргнула.

– Подожди. То есть я умерла, а теперь ты предлагаешь мне попасть в мир с магией, драконами, войнами и рабством?

– Именно.

– И ты считаешь, что это хорошее предложение?

– Я считаю, что это предложение лучше окончательной смерти.

Тут крыть было нечем.

Я прикусила губу и отвернулась.

Хотя куда там отворачиваться? Везде была одна и та же тьма.

В голове царил хаос.

Может, я всё ещё лежу на мокром асфальте. Может, врачи пытаются меня откачать. Может, это предсмертная галлюцинация, и сейчас я разговариваю не с серокожей женщиной, а со своим собственным мозгом, который решил умереть в стиле дешёвого фэнтези.

«Пранк для YouTube», – мелькнула идиотская мысль.

Я даже оглянулась, будто где-то в темноте могла быть камера.

– Это розыгрыш? – спросила я.

Женщина впервые улыбнулась почти по-настоящему.

– Ты странная.

– Я бухгалтер. Мы не обязаны нормально реагировать на смерть.

– Тебе нужно решить быстрее.

– Почему?

Она подняла руку.

В темноте над её ладонью появилась тонкая искра. Слабая, серебристая, дрожащая. Она горела неровно, будто вот-вот погаснет.

Почему-то я сразу поняла: это я.

Моя жизнь.

Или то, что от неё осталось.

– Потому что скоро выбирать будет нечему, – сказала женщина.

Искра мигнула.

У меня похолодело внутри.

– То есть если я не соглашусь…

– Ты исчезнешь окончательно.

Тишина.

Та самая, в которой уже не хочется шутить.

Я смотрела на серебристую искру и вдруг поняла, что всё ещё хочу жить.

Как глупо.

Как обидно.

Сколько лет я просыпалась пустой, раздражённой, равнодушной. Сколько раз думала, что ничего не хочу. Сколько раз шептала в потолок бессмысленное: «Зачем я живу?»

А теперь, когда жизнь действительно отняли, я вцепилась в неё всем, что от меня осталось.

– Хорошо, – сказала я.

Женщина не шелохнулась.

– Это согласие?

– Подожди.

Я подняла палец, будто разговаривала с менеджером, а не с существом между мирами.

– У меня условия.

Она медленно моргнула.

– Условия?

– Да. Условия.

– Ты стоишь на границе исчезновения и торгуешься?

– Конечно, торгуюсь. Я же не совсем идиотка.

Её губы дрогнули.

Кажется, ей стало весело.

Я глубоко вдохнула, хотя не была уверена, что вообще дышу.

– Главное: я не хочу быть рабыней.

– Допустим.

– И не хочу быть больной или беспомощной. Без инвалидности, без тела, которое сразу развалится, ясно?

– Ясно.

– И раз ты сказала магия… – Я сглотнула. – Я хочу магию.

– Хочешь?

– Да. Если уж попадать в этот ваш ужасный мир с драконами и войнами, то не голыми руками.

Женщина смотрела на меня всё внимательнее.

– Ещё?

Я задумалась.

Конечно, надо было попросить что-то разумное. Защиту. Дом. Знания. Способ выжить.

Но первой выскочила самая земная, самая человеческая мысль.

– И деньги.

Она подняла бровь.

– Деньги?

– Да. Или золото. Или что у вас там. Не хочу начинать новую жизнь с голой душой и нулём в кармане. Я в прошлой уже на это насмотрелась.

Женщина вдруг рассмеялась.

Тихо, хрипловато, но почти тепло.

– Ты действительно странная.

– Зато честная.

– Быть честной в том мире опасно.

– Значит, буду учиться врать.

Она приблизилась ещё на шаг. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Её пустые глаза смотрели прямо в меня, будто видели всё: мои страхи, мои глупые желания, мои утренние потолки, мою усталость, мою злость, моё жадное, внезапное желание жить.

– Тебе будет очень тяжело, – сказала она уже без усмешки. – Тело будет чужим. Мир будет чужим. Люди не будут ждать, пока ты привыкнешь. Там слабых ломают быстро.

Я сглотнула.

– А сильных?

– Сильных пытаются сломать дольше.

– Утешила.

– Я не обещала утешать.

Мы смотрели друг на друга.

И вдруг мне стало по-настоящему страшно.

Не умереть.

Жить.

В чужом мире. В чужом теле. Без мамы, без бабушки, без моей комнаты, без привычных улиц, без возможности вернуться и сказать: «Я дома».

Но серебристая искра над её ладонью снова дрогнула, стала меньше.

Выбора не было.

Вернее, выбор был.

Исчезнуть.

Или шагнуть в неизвестность.

Я закрыла глаза.

Передо мной вспыхнуло лицо мамы. Бабушка на кухне. Михаил, ворчащий с тряпкой у носа. Мой телефон. Непрочитанные сообщения. Завтрашний день рождения.

Я так и не купила торт.

Горло сжалось.

– Ладно, – сказала я тихо.

Открыла глаза.

– Я согласна.

Женщина улыбнулась.

Теперь в её улыбке было что-то пугающе довольное.

– С магией, – быстро напомнила я. – Не рабыней. Не беспомощной. И при деньгах. Мы договорились?

– Договорились.

– Скажи нормально. Чтобы без этих ваших потусторонних подвохов.

Она склонила голову, будто принимала мои слова как клятву.

– Да будет так, дорогая.

Тьма за её спиной раскрылась.

Не метафорически.

Она действительно раскрылась – огромная, бездонная, как пасть ночи. Изнутри потянуло ветром: холодным, пряным, пахнущим дымом, кровью, влажной землёй и чем-то незнакомым, острым, от чего сердце ударило сильнее.

– Подожди, – выдохнула я. – А как тебя зовут?

Женщина уже начала растворяться в темноте.

Её балахон смешивался с мраком, волосы исчезали первыми, потом руки, потом лицо.

Остались только пустые глаза.

– Когда вспомнишь, кто ты, – сказала она, – вспомнишь и меня.

– Что это значит?

Она улыбнулась в последний раз.

– Живи, Мила. Теперь это будет сложнее.

И исчезла.

Мир под ногами провалился.

Я не успела закричать.

Я открыла глаза от удара.

Не от мягкого пробуждения.

Не от света.

Не от чьего-то ласкового голоса.

А от грубого пинка.

– Ай! – вырвалось у меня.

Тело резко дёрнулось, и я больно ударилась плечом обо что-то твёрдое. Под ладонями была не простыня, не пол моей комнаты, не холодный асфальт Петербурга.

Земля.

Сырая.

Грязная.

В нос ударил резкий запах дыма, навоза, мокрой шерсти и чего-то кислого. Где-то рядом хрипло заржала лошадь. Кто-то громко выругался незнакомым голосом. Над головой скрипело дерево, звенела упряжь, лаяли собаки.

Я лежала на боку.

В грязи.

В чужом теле, которое болело так, будто его недавно тащили по камням.

– Чёрт… – прошептала я и попыталась подняться.

Нога отозвалась резкой болью. Рёбра сжало. Во рту был привкус крови.

И первая мысль, нелепая, злая, почти домашняя, пришла сама собой:

«Опять Михаил меня пнул?»

Но уже через секунду я поняла.

Нет.

Это был не Михаил.

Не дом.

Не Петербург.

Надо мной стоял мальчишка лет пятнадцати в грязной рубахе и грубых сапогах. Он смотрел на меня сверху вниз с раздражением и страхом, будто я была не человеком, а проблемой, которую ему приказали убрать.

За его спиной тянулась узкая дорога, залитая серым рассветом. По сторонам стояли деревянные повозки, привязанные лошади, люди в странной одежде. Вдалеке поднимались тёмные стены города, а над ними – башни с острыми крышами.

Небо было чужим.

Слишком низким.

Слишком синим.

И где-то далеко, за облаками, раздался протяжный крик.

Не птицы.

Я подняла голову.

Сердце замерло.

В небе, медленно разрезая утренний туман, летела огромная тёмная тень.

Крылья.

Хвост.

Пламя, на секунду вспыхнувшее между облаками.

Дракон.

Я застыла, забыв про боль.

Мальчишка снова толкнул меня сапогом, уже не так сильно.

– Вставай, – сказал он грубо на незнакомом языке.

И самое страшное было не то, что язык был незнакомым.

А то, что я его поняла.

Я медленно перевела взгляд на свои руки.

Тонкие.

Молодые.

В грязи.

На запястье – странный тёмный знак, похожий на ожог в форме раскрытого глаза.

Внутри всё похолодело.

Женщина с пустыми глазами не обманула.

Я действительно жила.

Только теперь жизнь смотрела на меня чужим небом, грязной дорогой и драконом над башнями.

Я сглотнула, с трудом поднялась на локоть и тихо, почти беззвучно рассмеялась.

Не от радости.

От ужаса.

От боли.

От того, что мой день рождения начался смертью.

А новая жизнь – с пинка в грязь.

Конечно. Вот переписанная сцена – более живая, кинематографичная, с атмосферой нового мира, страхом, растерянностью героини и напряжением между персонажами.

– Эй! Ты чего разлеглась? – раздался над ухом раздражённый голос. – Вставай давай!

Удар пришёлся в бок.

Не сильный, но достаточно неприятный, чтобы я резко дёрнулась и зашипела от боли.

– Ай! – вырвалось у меня. – Хватит уже бить!

И я сама замерла.

Голос.

Это был мой голос – и одновременно не мой.

Тонкий. Высокий. Детский.