Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Два столпа

Июнь 1918, Царицын

Веселые ребята, нечего сказать. Небось, в следующей жизни будут с такими же рожами кошельки сшибать в подворотнях.

– Отлично, что расстрел в военном порядке, а не сразу к стенке!

– Двигай, двигай! И рот закрой.

Обыскали не слишком тщательно, построили в колонну по два и повели незнамо куда. Конвоиры курили и переговаривались, обсуждая нашу одежду и кому чего достанется.

– Э, товарыши, мы ж свои, радянськи! – попытался объясниться Лютый, но тут же получил прикладом по хребтине и замолк.

– Прекратите! И немедленно доложите о нас товарищу Артему!

– Молчи, контра! – конвоир поддал и мне пркладом.

На такое обращение Вертельник попросту врезал ему в ухо, и посреди царицынского базара закипела драка. Вчетвером против девятерых – Боря вырубил своего с первого удара. Не знаю почему, никто из конвоиров не рискнул отскочить и пустить в дело винтовки со штыками, видимо, имели приказ доставить живьем, оттого возились с нами долго, но в итоге повязали ремнями, навтыкали по ребрам и довели до здания на углу.

Украшенного табличкой «Царицынская уездная чрезвычайная комиссия».

В дверях Вертельник уперся еще раз, а мы все, включая оравшего на чешском Гашека, принялись требовать начальство. Проходившие мимо пугливо косились на свалку и старались побыстрей проскочить, а то и перебегали на другую сторону площади.

Под обвинения в контрреволюции и тумаки нас все-таки запихали внутрь, но со второго этажа в вестибюль явилось страшно недовольное руководство и принялось кричать на всех сразу: на нас – за то что контры, на конвой – за то что идиоты, на охрану здания – за то что допустили бардак. Удивительно, как быстро во всяких ничтожествах проявляется «синдром вахтера», стоит лишь назначить их на мало-мальскую должность: его пучило от собственной значимости, и градус разноса все повышался, а мы добавляли к общему гаму:

– Да вы сами контры! Хулиганье!

– Арестованный человек все равно как ребенок в пеленках, – Гашек насмерть вцепился в лацкан одному из чекистов и настойчиво бормотал на чешском, несмотря на его судорожные попытки освободиться, – за ним необходимо присматривать, чтобы не простудился, чтобы не волновался, был доволен своей судьбой и чтобы никто бедняжку не обидел!

На крики и ругань из многих кабинетов повылезали, прости господи, чекисты. Однако никто в свару ввязываться не спешил, максимум участия заключался в предложении «Да расстрелять их, и дело с концом!»

Но некоторая польза из скандала проистекла – приехал председатель Царицынской ЧеКа и с ходу начал разбираться. Чекисты из вестибюля подозрительно быстро рассосались, конвой огреб под горячую руку, появился протоколист и записал наши протесты. Через некоторое время нас представили в кабинет председателя, где все пошло по тому же пути, начиная с угрозы расстрела. Ну, раз терять нечего, я попер буром:

– А ты вообще кто такой, а? Кто тебя сюда избрал?

– Меня назначили! Сам товарищ Дзержинский! – вспылил чекист.

– Ах, назначили… И давно? А то мы с товарищами в революции больше года, а я вообще девять лет каторги отбыл, но такого свинства, как здесь, даже в Бутырке не видел!

Председатель нервничал и грыз ноготь, иногда перебивал меня. Потом выдохнул и, наконец, сделал то, с чего следовало начать – потребовал документы.

Покопавшись в карманах, я выложил старые бумаги, которые протащил через немецкую оккупацию – мандат председателя Гуляй-Польского Совета и ревкома, а под конец добавил записку Сталина.

Председатель долго разбирал наши документы, сличал записи и даты, а затем вдруг поднялся со стула:

– Черт подери, и на самом деле меня окружают какие-то дураки.

Он покрутил ручку на боку полированного деревянного ящика с медными звоночками наверху, снял трубку с черным эбонитовым раструбом, пару раз дунул в него и потребовал соединить с уполномоченным ВЦИКа. Пока телефонистки искали абонента, он замер, поглядывая на нас и заскучавших конвоиров. Уполномоченного на месте не оказалось, тогда я подсказал найти товарища Сергеева. Процедура дозвона повторилась, на этот раз успешно – сильная мембрана донесла до нас изумление Артема.

Председатель повесил трубку на крючок телефонного аппарата:

– Здесь явно недоразумение. Я все это выясню. Вы свободны.

– Вот спасибо-то, – и мы все ломанулись на выход, толкаясь и нервно хихикая.

Сквозь базар топал красногвардейский отряд в некотором подобии колонны, с гармонистом впереди. Он наяривал «Яблочко», а строй залихватски орал:

Генерал Краснов,

Да куда топаешь?

Да под Царицын попадешь,

Пулю слопаешь.

Во избежание дальнейших происшествий, Артем выправил нам мандаты и поселил в общежитии совработников, то есть в бывшую гостиницу общества «Кавказ и Меркурий». Остаток дня мы приводили себя и нервы в порядок, а Лютый даже сбегал на пристани выяснить, когда отправляются пароходы вверх по Волге – железные дороги перерезаны, а выбираться надо.

Вечером к нам заявился Артем – не иначе спрятаться от проблем и отдохнуть хотя бы пару часов. За питание у нас отвечал Гашек и он не подвел: днем прошвырнулся по базару и с шуточками-прибауточками обеспечил нам приличный стол, даже с самоваром:

– Шкода, нет кнедликов с омачкой але добре пива, но цо маем, тем рады.

– Неплохо у вас с едой, – ухватил гость кусок хлеба с салом. – А мы, когда сюда пробивались, даром что лебеду не собирали.

– Святым духом питались?

– Революционным, – отбрил Артем. – даже не знаю, как держались. Казаки ничего продавать не хотели, да и отравы могли подсыпать, разве что иногородние по ночам приносили. Но нас-то несколько тысяч, а еды – слезы! Вы-то как обошлись?

– Так мы немецких офицеров с собой везли, они закупку обеспечивали, – устроился я за невысоким столиком. – И что любопытно, рядовые казаки на них, как на злую вошь смотрели, а всякое начальство, атаманы станичные, заседатели или кто там еще, тут же брали под козырек и бежали исполнять.

– Хорошо устроились.

– Ну, так вышло.

– А немцев что, отпустили?

– Ну да.

– А почему не расстреляли? Это же враги!

– Уговор такой был. А наше революционное слово еще верней, чем у всякой буржуазной сволочи.

Вертельник и Лютый согласно кивнули.

– Неправ ты, Нестор. Довезли они вас и гуд бай, в расход, – рубанул ладонью Артем.

– Ну да. А в следующий раз, когда припрет, никто с нами договариваться не захочет.

Он посопел, но вместо продолжения спора пересел на гостиничный диванчик и расстегнул френч:

– Как вы с этим арестом, на чека не в обиде?

Гашек состроил максимально простодушную и наивную физиономию:

– Ныне сидеть в тюрьме цела радост! Жадне… нет, как это… а! Нет четвертоване, нет колодок. Есть постел, стол, лавице, много места, паек. Прогресс виден ве всем.

Артем, непривычный к выходкам Ярика, вытаращился на него и замер, да так, что только прыснувшие Сидор с Борисом вывели из ступора.

– Шутник…

Гашек ответил члену ЦК теплым, приветливым и спокойным взглядом.

– Ладно, проехали. Что дальше делать думаешь, Нестор?

– Мы в Таганроге постановили на Украину возвращаться, партизанские отряды поднимать.

– Не хочешь здесь, в Царицыне остаться? Будешь полком командовать…

– Не, тут меня расстреляют при первом удобном случае.

– Так тебя не за что! – попытался перевести в шутку Артем.

– Ну да, было бы за что, грохнули бы на месте. Да только вот беда, вы анархистов всех разогнали, так и до нас – я обвел ребят объединяющим жестом, – доберетесь. Вон, уже успели арестовать вообще ни за что. Нетрудно догадаться, что дальше будет.

– Ты это брось! Тут на заводах рабочие кто за большевиков, кто за эсеров, кто за анархистов. Спорят, даже дерутся, не без этого, но когда дело касается защиты революции…

– Насчет рабочих верю. А что насчет вашего табуна начальников? Повылезали незнамо откуда, каждый мнит себя пупом земли, чуть что поперек скажешь – тут же в контру зачисляют.

Так вот и протрепались мы часа два, за которые успели выдуть весь самовар до донышка, хоть заварка и так себе, наполовину морковная. Под конец, уже собравшись уходить, Артем повернулся ко мне, взял за локоть и предложил:

– Знаешь, что… Давай я вам литер выправлю до Москвы…

– Зачем?

– Нашим товарищам из ЦК полезно будет тебя послушать.

Я фыркнул:

– Что, больше ораторов на всю Россию не сыскать?

– А еще, – прищурил левый глаз Сергеев, – там Кропоткин, неужто тебе неинтересно с ним повидаться?

Вот тут крыть нечем – какой анархист от такого предложения откажется? Конечно, я-то не совсем анархист, но окружающие этого не знают и на такой заход предполагают единственную реакцию.

– Интересно. Черт с тобой, давай твой литер!

– Я на Украину, – отказался Вертельник. – Семья.

– Зайди утром к Кобе, то есть к товарищу Сталину, я там буду в восемь, все сделаем, – Артем пожал нам руки и ушел.

Утром нам выписали роскошные сопроводиловки: от месткома, от парткома и от себя лично, в смысле, от уполномоченного ВЦИК, Царицынского совета, командарма-5 и от члена ЦК и главы Народного секретариата Приазовской республики Сергеева. К ним аттестаты в органы Наркомпрода, чтоб мы в пути с голоду не сдохли, и литеры на проезд.

Поскольку все три железнодорожные ветки в город перерезали казаки, то путь нам лежал один – вверх по матушке по Волге. С минимальным багажом мы поднялись на борт буксирного парохода «Мезень» и пошли на Саратов.

Широченная, спокойная и пустынная река рассекала степную плоскость надвое. Зеркалом играла вода, над гладью левого и песчаными обрывами правого берега, над тальниками и заливными лугами струилось и дрожало знойное марево. В небе плыли редкие облачка, мерно шлепали лопасти гребного колеса, редко-редко пролетала встревоженная птица.

Как тогда, на переходе в Таганрог, мы постарались отдохнуть впрок – Лютый разделся до пояса, скинул сапоги и разлегся на досках палубы. Гашек посомневался, но потом тоже устроился загорать. Я же перелопачивал всю прессу, которую мы успели ухватить в Царицыне и найденную на пароходе – против течения пароход шел не быстро, а чтобы валяться весь день на солнышке, надо быть котом.

Я шуршал газетой, втягивая носом ветерок с берега – то сухой ковыльный, то влажный болотный – и читал.

– А що взагали у свити робыться? – перевернулся на пузо Лютый.

– Стабильности нет. В Европе большая эпидемия.

– А что та война? – последовал его примеру Ярик.

– Во Франции продолжается весеннее наступление союзников, – процитировал я заметку.

А еще чехословаки взяли Самару, в Новороссийске затопили корабли, и ВЦИК утвердил декрет о комбедах. Все-таки никак большевики с Советами работать не желают, все ревкомы выдумывают, комбеды или просто разгоняют выборные органы. Еще бы, при таких подходах к людям их каждый раз прокатывать будут, если силой не зажимать.

Самые тревожные новости шли с Кубани – там распухала от добровольцев одноименная армия, а Корнилов выжимал последние красные части на север и восток.

В Саратове мы застали пейзаж после битвы.

Несколько недель назад в город отступили матросские отряды с Балтики и Черного, а также анархистский отряд из Одессы, числом в двести пятьдесят человек. От них, прямо как от Петренко, потребовали разоружения, а поскольку в городе не нашлось людей, способных разрулить конфликт, начались уличные бои. Одесситов разоружили и рассадили по тюрьмам, матросскую организацию разогнали. Власти это обошлось в разрушение здания губернской управы и пожары еще в нескольких присутствиях, но ее пыла это только подогрело. ЧеКа, помня о майском мятеже гарнизона, рыла землю на три метра вглубь.

Так что мы поспешили на вокзал, благо поезда на Москву еще ходили. Но как! Состав тыркался между станциями и полустанками, задерживаясь буквально на каждом. Кондуктора сбивались с ног, успокаивая пассажиров и объясняя причины такого движения. Валили на чехословаков – но Пензу они оставили чуть ли не месяц назад, к тому же, город лежал в стороне от нашего маршрута. Поминали Дутова – но он действовал под Оренбургом, в нескольких сотнях километров и, главное, в совсем другой стороне! Скорее всего, на движении начала сказываться разруха: изношенные пути и составы, нехватка угля и так далее.

Июль 1918, Москва

Долго ли, коротко, на рассвете второго дня вагон загромыхал на многочисленных стрелках, а вокруг с каждым километром потянулись ввысь купола церквей, трубы фабрик и заводов. В вагоне засуетились – большинство везло в мешках и чемоданах муку, которая от железнодорожной тряски выбивалась наружу, руша всю конспирацию. Каждый приставал к путейцам, чтобы те за большие деньги провели их с багажом через кордоны заградительных отрядов. Кто-то соглашался, кто-то отказывался, опасаясь ЧеКи, которая среди прочего ведала борьбой со спекулянтами.

Поезд чухнул, встал у деревянного перрона, кондукторы распахнули двери, и людской поток устремился в город – не все, а только те, кого не арестовали заградотрядовцы.

Каланчевская площадь оглушила.

И вовсе не криками или ржанием, не свистками паровозов.

Вот три вокзала и здание таможни, разве что несколько более обшарпанные, чем в мое время, и… и на этом совпадения заканчивались. Такое дежа вю я уже ловил в Екатеринославе, сравнивая его с моим родным Днепропетровском: город тот, да не тот.

Это как знакомая, удобная и обжитая квартира во время ремонта – вроде все на месте, но мебели нет, обои и подвесные потолки содраны, всюду пыль и грязь…

Ни тебе беспилотных такси, ни пулевидных электричек на сияющей светодиодами эстакаде, не шелестят мимо комфортные трамваи, не взирает на площадь памятник Мельникову, не высятся вокруг московские небоскребы…

Громадное пустое пространство между вокзалами – недавняя окраина, неблагоустроенная и даже не окончательно замощенная, редкие кучи булыжника и частые кучи от лошадей. И люди, совсем другие люди. В Гуляй-Поле я попривык, что у хроноаборигенов даже фенотип отличается, но тут это бросилось в глаза с новой силой. Лица другие, взгляды другие, не говоря уж о другой одежде. Сапоги, юбки в пол, косоворотки, душегреи, а на головах – картузы и платки, платки и картузы. Шляпы и шляпки наблюдались в исчезающе малом числе. Вряд ли всех «буржуев» перерезали, скорее, «бывшие» предпочли не выделяться и не провоцировать новых хозяев жизни на выяснение «почему шляпу надел» и кто тут вшивый интеллигент.

Столь выраженному классовому подходу противоречила вывеска над входом построенного Шехтелем здания – и вовсе не «Ярославский вокзал», а выведенное замысловатым шрифтом «Мир и братство народов», довольно странное название для транспортного хаба.

Лютый, ошарашенный многолюдьем на улицах (ну да, Екатеринослав он видел, да только Москва почти в десять раз больше), ловил ртом ворон.

– Закрой губу, живот простудишь, – предостерег его Гашек, более привычный к большим городам. – И гляди за карманами.

– Вот-вот, Сидор. Запомни, Москва бьет с носка и слезам не верит!

После разгрома в апреле из Купеческого клуба на Дмитровке выперли остатки Федерации анархистов, а взамен, словно в издевку, предоставили двухэтажный сарайчик в ста метрах по Настасьинскому переулку. Туда-то мы с Каланчевки и добрались первым делом.

На втором этаже находились коммуналки, в которых расселили часть «идейных анархистов», на первом – «клубная» часть. Там разговаривали и спорили десятки людей, но как я ни прислушивался, ничего путного не услышал – за редкими исключениями, тут болтали попусту. В воздухе носились имена Борового, Рощина, Гордина, Сандомирского, Черного, но – исключительно в бесплодных теоретических построениях. Устав от этой чепухи, я попытался узнать, где найти Петра Аршинова, с которым Махно, то есть я, сдружился в Бутырке. И тут нам через губу заявили:

– Аршинов редко сюда заходит. Он подался к Боровому, а тот не захотел работать с пролетариями и ушел к интеллигенции.

Смешно, право. Из всей этой колготы именно Боровой останется в истории анархической мысли как один из трех великих русских основоположников, включая Бакунина и Кропоткина.

Собравшиеся, узнав откуда мы, забросали сотней вопросов, пришлось рассказывать о положении в Приазовье. Но когда я заявил, что анархистам пора менять организацию и перейти от сотен раздробленных групп к более серьезной структуре, без которой невозможно вести широкую пропаганду и вообще хоть что-то сделать, меня чуть не заплевали.

Не ввязываясь в дискуссию, я смиренно расспросил об адресах Борового и Кропоткина, и мы свалили – здесь каши не сваришь, разве что можно сагитировать парочку человек ехать с нами на Украину

На Смоленской, у Борового, мы застали Петю Аршинова, но он долго меня не узнавал – я-то вырос! И рожа у меня тоже поменялась, не говоря уж об исчезновении шрама. Так что он первым делом предположил, что перед ним Савва, о котором я ему рассказывал, или кто еще из братьев Махно.

– Петя, давай я тебе расскажу, как ты книжку в Бутырке прятал? – напомнил я историю, которую кроме нас двоих никто знать не мог.

С некоторым трудом удалось убедить, что это я.

– Ты очень сильно изменился, – Петя с силой провел ладонью по высокому лбу, переходящему в раннюю лысину.

– Отъелся. Я так думаю, что когда я с бутырских харчей пересел на борщ да галушки, тело возрадовалось и пошло в рост.

– А туберкулез?

– Да уж почти год, как не вспоминаю. Чистый воздух, ежедневно десяток-другой верст верхом, свежее молоко, вот и затянулось все.

Петя хмыкнул, но возражать не стал, а я попытался увлечь его в Приазовье:

– Ты мне вот что скажи, друг Петя. У нас хватает революционных бойцов, готовых драться за свободу. Но почти все они слабого образования и сельской культуры. До них нужно донести хотя бы зачатки анархистской теории, а все наши силы уходят на борьбу с оккупантами и властителями. Нам позарез нужен человек, который сможет организовать культпросвет, и человек этот должен много знать, прочесть уйму книжек…

– Уж не меня ли ты видишь в этом качестве?

– Именно тебя.

– Нет, я не смогу…

– Ты же многому научил меня в тюрьме!

– Видишь ли, Нестор… у меня на руках Союз идейной пропаганды анархистов, я не могу его бросить.

И он принялся рассказывать мне о трудностях, а под конец напрямую попросил о финансовой поддержке движения.

Не улыбалось мне содержать кучу бесполезных болтунов, но сказать такое в лицо старому товарищу невозможно. Пока я мучительно подбирал слова для отказа, меня спас приход хозяина квартиры, Алексея Борового. Мы с Лютым и Гашеком вытащили из чемоданчиков набранные при остановке в Тамбове гостинцы, и все сели пить чай.

Суждения Борового отличались широтой и глубиной, речь четкостью и ясностью, а кто хорошо говорит, обычно и думает хорошо. Так что неудивительно, что на фоне бормотания остальных он выделился как теоретик. Но присутствовала «интеллигентская мягкотелость», которая не позволила ему стать настоящим политическим бойцом. По счастью, он не дожил до 1937 года и умер в относительно мягкой ссылке, во Владимире.

Мало-помалу от теоретических вопросов мы перешли к воспоминаниям – Алексей Алексеевич с юмором рассказывал об октябрьских боях в Москве и показывал треснувшие от пуль оконные стекла, до сих пор заклеенные бумажными полосками. И винтовочную пулю, застрявшую в задней стенке шкафа, делившего комнату пополам.

– Как же вам не страшно было, когда под окнами такой бой?

– А меня дома не было, – рассмеялся Боровой. – Я это разорение только на следующий день увидел.

На прощание я выцыганил у него записку к Петру Алексеевичу Кропоткину, и мы отправились ночевать в «Гранд-Отель», стоявший на месте будущей гостиницы «Москва». Его передали крестьянской секции ВЦИК, комендантом в нем трудился наш общий знакомый по каторге, некогда анархо-коммунист, а ныне левоэсер Бурцев, к которому нас направил Аршинов.

К Кропоткину я отправился один и застал его в состоянии «один переезд равен трем пожарам» – он перебирался в Дмитров. Удивительное дело, одной рукой новая власть предложила Петру Алексеевичу жилье аж в Кремле, да еще усиленный паек и прочие блага, а другой – гоняла с квартиры на квартиру, поскольку дома и особняки, где он пытался осесть, реквизировали или передавали от одного ведомства к другому. Князь все переносил стоически и категорически отвергал любую помощь, исходящую от государства.

С Петром Алексеевичем мы проговорили без малого четыре часа, и я все время не переставал удивляться – могучий разум, интереснейший теоретик, колоссальный авторитет, уважаемый во всем мире ученый, принципиальный революционер, но ни разу не политический лидер. Добавь ему немножко харизмы с чутьем – и вопрос создания единой для всех анархистов организации решился бы ко всеобщему удовольствию. Обидно, что партии и движения создают жириновские и черноволы, а не кропоткины.

Петр Алексеевич, в основном, расспрашивал меня о крестьянском движении на Украине, о том, как мы создавали коммуны и вольные батальоны, как боролись против немцев. На прощание он проводил меня до дверей:

– Нужно помнить, дорогой товарищ, что борьба не знает сентиментальностей. Самоотверженность, твердость духа и воли на пути к намеченной цели побеждают все.

Замечательный дед, да нам с того какой толк?

Еще одну попытку навербовать культурных и образованных для работы в Приазовье мы сделали на конференции, которую проводили оказавшиеся в Москве анархисты из Одессы, Харькова и Екатеринослава.

Но там все скатилось к обсуждению животрепещущего вопроса – что делать с гетманом Скоропадским и командующим оккупационными войсками фельдмаршалом фон Эйхгорном. Массами немедленно овладела идея о террористическом акте, но в силу того, что большинство анархистов-боевиков с апреля сидели по тюрьмам, обсуждение носило теоретический характер, простираясь до прожектерства.

Конференцию несколько оживлял Гашек, довольно быстро убедившийся в ее бессмысленности. Сохраняя крайне серьезное выражение лица, он нес свою пургу:

– Из некого револьвера, товарищи, хоть лопни – не выстрелишь. Таковых систем есть пропасть. Но для фельдмаршала надо купить нечто лепшее.

Теоретики немедленно бросались обсуждать, какой револьвер необходимо приобрести, какие патроны, как его носить… А Гашек уже переходил к другой группе и гнал дальше:

– Надо, чтоб человек, цо стрелит, имел хороший облик. То ведомо, стрелить фельдмаршала, есть тяжка работа, не как браконьер стрелит егеря. Дело в том, как его достать, на такового пана в лохмотьях не пойдешь. Надо быть в цилиндре, або вас сцапает вартовый.

Давясь смехом, я утащил Гашека и Лютого с этого сборища в «Гранд-Отель». Товарищ Бурцев нашему появлению не обрадовался – фактически, мы свалились ему на голову как лишняя обуза. Я расспросил его, где можно достать ордер на проживание от Московского Совета, и обрадованный комендант направил меня по нужному адресу.

Утром Гашек отправился на поиски еды, а Лютый со мной двинулся в губернаторский дом напротив каланчи на Советской, то есть Скобелевской, то есть Тверской площади – маленький, серенький и без колонн, зато с широким балконом над входом. Дальше началась бюрократия: в каждом кабинете тщательно рассматривали мои гуляй-польские документы, грозные бумаги от Сталина и Артема, потом отправляли дальше и так почти два часа. Наконец, нашелся человек, который знал процедуру – надо сперва явиться во ВЦИК, там должны признать, что я достоин, выдать сопроводиловку, а с ней вернуться в Моссовет, где нам со всем удовольствием выдадут ордер.

Я чуть было не подорвался сразу бежать в Кремль, но меня успели остановить и выдать пропуска. Вот с ними мы и вошли под своды Троицкой башни.