Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Вали кулем, потом разберем!

Июнь 1917, Екатеринославская губерния

На степном проселке верстах в десяти от Чаплино съезжали на обочину телеги.

Много телег – как бы не полсотни.

Мужики спрыгивали на землю, потягивались, разминаясь после дороги, осматривали лошадей и повозки, все ли в порядке. Убедившись, что все путем, приматывали поводья к передкам и оглоблям, надевали лошадям торбы с овсом, сходились кучками подымить и поговорить.

Солидный дядька с пышными черными усами повернулся к соседу:

– Гэй, Мирон, не знаешь, чого нас позвали?

Спрошенный, долговязый и полуседой, залез в карман подвернутых до середины икр штанов, выудил кисет и, сворачивая козью ножку из газеты, немногословно буркнул:

– Ни.

– Сказалы буты, лопаты та мишкы взяты, – подошел суетливый мужичок, все время поправляя то шляпу, то штаны, то ворот рубахи.

– Це мы, Опанас, и без тебя знаем.

Черноусый тоже скрутил цигарку, молча затянулся злым самосадом, выпустил дымок. Ржанула лошадь, переступила рыжими ногами, дернув телегу.

– А ну, не балуй! – осадил ее долговязый Мирон.

Суетливый снова забормотал, топоча босыми ногами теплую дорожную пыль:

– Що ж так не вчасно, лито, найгарячиша робота! А мы тут стоимо, чекаемо невидомо чого…

Черноусый пожал плечами:

– Серьезные люди просили, надо уважить.

– Це само собою, але хотилося б розумиты…

Мимо пробегал молодой хлопец, посланец тех самых «серьезных людей»:

– Скоро все поймете, дядьки! Немножко подождать осталось!

– А чого ж не одразу сказаты? – не удержался и бросил ему вслед Опанас.

Но хлопца и след простыл – он бежал вдоль телег дальше, подбадривая собравшихся.

– Смотри-ка, – черноусый ткнул в сторону Чаплино.

Далеко-далеко, где железная дорога делала первый поворот, поднимался едва заметный столб паровозного дыма.

– Что за поезд, – он поглядел на солнце и прикинул время. – Вне расписания, что ли?

– Хлиб вывозять, щоб им повылазыло! – сплюнул на обочину Опанас.

– У нас у Павловке выгребли усе пид рек-ви-зи-ции, – зло выговорил трудное слово Мирон, – до зернятка. Как до урожая дотянем, невидомо.

– Да сейчас-то ладно, греча поспеет, озимь, выдюжим. А вот если они так осенью?

Мужики посмурнели.

Немец, хоть он и австриец, сила обстоятельная и непреклонная, кое-кому довелось уже отведать батогов, когда попытались воспротивиться и не отдать назначенное уездным старостой по разнарядке.

Ветерок донес издалека посвист поезда.

– Ходко идет, почитай, как курьерский, – опустил руку от глаз черноусый.

– Торопятся, – буркнул Мирон, – щоб им повылазило.

За поездом, кроме мужиков, наблюдали и мы, сотня бойцов при двух взятых в Покровском австрийских пулеметах «шварцлозе» и пяти «люйсах», лежа в узкой полоске нечастых кустов, метрах в ста от крутого поворота железной дороги.

Хлопцы нервно чесались, проверяли винтовки, но закуривать остерегались – лично обещал за курение в засаде отвинтить голову и сказать, что так и было. Меня тоже потряхивало, и я уже в пятый или шестой раз докопался к Лютому:

– Все выдернули, точно?

Сидор только тяжело вздохнул, уткнулся носом в землю и тихонечко завыл.

– Все, все, я проверил, – вступился Белаш. – На двести шагов ни одного костыля, выдернули и рядом положили.

Но меня все равно не отпускало:

– Надо было на триста, вдруг не хватит…

– Уймись, Нестор. Липский говорил, что и ста шагов за глаза.

Паровоз выкатил состав на последний прямой участок перед поворотом, свистнул еще раз и наддал ходу. Лютый зачарованно привстал на руках…

– Да ляг ты! – неожиданно треснул его по спине Белаш. – Не торчи башкой!

Лютый обиженно завозился, укладываясь в траве.

Вот паровоз в густых усах пара вошел в поворот…

Первый вагон миновал воткнутую вешку…

Второй…

Третий…

Черт, неужели не сработает???

Я чуть было не врезал с досады по земле кулаком, но тут паровоз накренился… Вагоны медленно и величественно клонились на бок, сильнее, сильнее – и завалились.

С жутким грохотом слетел под невысокий откос паровоз, три первых вагона упали на бок и скользили по инерции. Трещали доски, визжало железо, звонко лопнула сцепка, гнусно скрежетал тормоз.

Заорали на немецком и еще вроде бы на каком-то славянском языке, с площадок на нашу, безопасную от падения сторону, прыгали уцелевшие солдаты в серых швейковских кепках.

Я зачарованно наблюдал за процессом и едва не проворонил момент, но вовремя очухался и заорал:

– Огонь!

Взревели станкачи, бахнул первый винтовочный залп. Еще несколько пулеметных строчек – и все.

За версту от побоища, с другой стороны путей, возчики, сбившиеся в одну большую кучу, при первых выстрелах вздрогнули, но тут же присели – и не зря, над головами засвистели шальные пули.

– Ложись, братцы, ложись! – заполошно проорал черноусый. – Не дай бог зацепит!

– Так лошичка! – застонал Мирон. – Вдруг убьют!

– А так тебя, дурака, убьют! – черноусый успел ухватить долговязого и затащил под телегу.

Стрельба быстро стихла, но возчики еще долго боялись высунутся, наконец, помаленьку выбрались и прислушались. Последним вылез суетливый Опанас:

– Я чоловик хоробрый, та даремно жывот покладаты не люблю. От и припав до земли та чекав, що дали буде. Ледве чого, я б на животи до самого Ялдырова хутора б поповз.

Но заслышав дробный и быстро приближающийся стук копыт, чуть было не залез обратно – от поворота дороги во весь опор мчался всадник.

– Кто там верхи бегит?

Но конник, не похожий ни на австрийца, ни на вартового, осадил коня у первой телеги и заорал:

– Э-ге-гей! Давайте швыдко!

Вдоль телег побежал давешний хлопец:

– Давайте, дядьки, не спите, гоните к железке!

– Навищо, бисов сын? – рявкнул долговязый Мирон.

И всадник, и хлопец аж обмерли и посмотрели на него, как на последнего дурака:

– Там хлиб! Батько Махно наказав усе зерно забраты!

– Хлеб? – загомонили возчики. – Чув, Мирон? Хлиб! Тамо зерно! Погоняй!

Мужики отвязывали поводья, тянули ржущих лошадей, разворачивая повозки, вскакивали в них на ходу. Впереди всех, по-тавричански стоя в телеге, нахлестывал пару коней Опанас.

С грохотом колес, со свистом и криками поднятая туча пыли приближалась к нам и к сошедшему с рельс поезду, к его лежавшим на боку и оставшихся стоять вагонам.

У паровоза кочегар бинтовал разорванным на полосы исподним голову обалдевшему машинисту, поглядывая на безжизненно застывшее в пяти шагах тело помощника – его при падении выбросило из тендера и убило при ударе об землю.

Бойцы обдирали трофеи – мы перестреляли четыре десятка сопровождающих, не дав им сообразить и как следует выстроить оборону. Даже успей австрияки залечь, «манлихеры» против семи пулеметов не вытянули бы.

Я прошелся вдоль состава, разглядывая разбитые и целые вагоны, россыпи золотого зерна и разбросанные тут и там тела. Наклонился, подобрал кепи, которое мои давние друзья-реконструкторы называли «гансовкой», ковырнул пальцем латунную кокарду с буквами FJI. Странно, дедунюшка Франц-Иосиф уже года полтора как помер, а кокарды до сих пор не сменили. Хотя у Кайзеровской и Королевской армии наверняка хватало забот поважнее.

Солдат лежал, неестественно вывернув руки, как брошенная и сломанная деревянная игрушка. Две дырки на спине и отстреленная погонная пуговица – резануло пулеметом. Вспомнил рассказы Гашека про австрийскую форму, посмотрел вплотную – точно, на правом плече под погоном валик, чтобы ружейный ремень не соскальзывал, а левый погон раза в два длиннее привычного, чтобы при необходимости пристегивать шинельную скатку. Разумно, да повстанцам такое без надобности – это в строю на параде важно, чтобы все под одним углом, а нам до парадов еще дожить надо.

Когда я проходил мимо, машинист поднял бинтованную голову и горько спросил:

– Что ж вы, люди, робите? Миколу убили, добрый хлопец был, жениться думал…

В груди защемило. Попутные жертвы неизбежны, но такое хорошо осознавать издалека, в тиши кабинетов, а не вот так, лицом к лицу с горем.

– Извини, дядька. Мы не хотели, война…

– Не хотели они… – он безнадежно махнул рукой и скривился.

У хвоста вагона бахнули два выстрела – видимо, добили раненых. Кочегар посмотрел на меня исподлобья:

– Что, нас тоже кончите?

– С чего вдруг? – аж замер я от удивления. – Вы свои, мы путейских не трогаем.

– А Микола?

– Несчастный случай, – скрипнул я зубами. – И так скажу, то ли еще будет, это только цветочки, хлебнем мы войны по самое горло.

– Умеешь обрадовать.

– Какой есть.

А вокруг кипела ожесточенная работа – возчики и хлопцы отряда перекидывали мешки с зерном в телеги, обгладывая эшелон, как стая пираний сдуру залезшего в реку бычка.

От первых отъехавших повозок, груженых хлебом, весть разнеслась по ближайшим хуторам и селам, оттуда на праздник халявы ринулись новые возчики:

– Що тут сталося?

– Та хлопци Махна нимецькый потяг з хлибом завалылы! Нагрибай, скилькы можеш!

– А нас не прогонят?

– Так Нестор сам поклыкав забыраты!

– От добрый батьку, про народ думае!

При виде рассыпанного и затоптанного зерна новоприбывшие сперва болезненно кривились и даже пытались собрать его заскорузлыми ладонями, но потом общий азарт овладевал ими, бросая к не опустевшим до конца еще вагонам.

Две телеги, поданные к последнему вагону, спутались оглоблями и постромками, дергались и ржали лошади, а возчики уже схватились за грудки:

– Куда лезешь, бисов сын??? Моя очередь!

– Брешеш, моя черга! Здай назад!

– А ну, прекратить! – рявкнул я, но был послан в два голоса, но по одному адресу

Меня как ужалило – из-за лишнего мешка халявы готовы друг другу глотку порвать – и я наотмашь хлестнул нагайкой, задев обоих.

Рубаха на плече одного лопнула, вспух красный рубец.

Этого хватило – больше никто не рвался нарушить порядок, только косились настороженно.

Покрикивали возчики, высвистывали кнуты, хлопали от встряски пустые мешки, шуршали лопаты. Мужики изнывали в работе, рвали последние силы, как на току в пору обмолота – больше, больше, еще больше! Над составом вились в воздухе полова и пыль, коричневой коркой оседая на потных телах.

Серые кучи мешков и золотые горки зерна стремительно таяли, дошло до подбора остатков.

– Опанас, гляди, ты с землей сыпешь!

– Ничого, потим провию! – жадно загребал широкими махами Опанас.

Вот так бы всегда – васильковое небо, жаркое солнце, кипучая работа и море хлеба…

Но нет.

Со стороны Чаплино донеслась пальба – не иначе, посланные на проверку дрезина или разъезд влетели в одну из двух засад, перекрывших железку и проселок.

– Люди! – я вскочил на ближайшую телегу. – Увозите быстро, немец идет, мы долго не удержим! Давай, пошел, в Чаплино не суйтесь!

Долговязый Мирон дрожащей от перенапряжения рукой пошарил в кармане, выудил кисет и только с третьей попытки свернул цигарку, просыпав половину табака. Чтобы прикурить, он плотно прижал локти к бокам – так огонек меньше гулял, и он справился сразу. Затянувшись, выдохнул густой дым:

– Дякуем, батько! Не забудем, коли допомога нужна – спытай на Вовчанском хуторе Мирона Архипова.

Немцы добрались до места крушения только часов через пять. Зерна вокруг поезда осталось на две жмени, да что там зерна – запасливые селяне поснимали с разбитых вагонов железные детали и даже поломаные доски, хорошему хозяину все сгодится.

Был эшелон и не стало эшелона.

Раскатанные десятками телег колеи расходились в разные стороны – ищи ветра в поле! Даже сидевшие среди обломков кочегар и машинист не могли ничего толком сказать – первый мычал, изображая контуженного, а второй только и выговорил, что гепнуло его о землю, очухался, когда уже все закончилось.

В Дибровском лесу на берегу Волчьей заседал штаб – разбирали налет.

– Как оповещение прошло?

– Добре, Нестор, – грыз травнику Голик. – Лучше всех хлопчики молодые справились, они шустрые.

– Молодые – это как?

– Лет по шестнадцать-семнадцать. Глазастые, не устают.

– Надежные?

– Пока ни один не провалил задание и не проболтался.

– Это хорошо, вы самых лучших проверьте и в подпольную работу включайте.

Голик и Задов снисходительно переглянулись и уставились на меня, излучая смесь иронии и добродушия: не учи ученых.

– Ладно, ладно, не таращьтесь, что старшие?

– У дидков и дядек работы полно и отговорок полна кишеня, – проворчал Задов.

– Ну да, – ухмыльнулся Вдовиченко. – Как зерно дармовое разбирать, так всю работу позабыли.

– Зато мы весь эшелон без следа разобрали, а то бы спалили, – возразил Белаш.

Члены штаба, кто из крестьян, аж всхлипнули – непредставимое дело своими руками хлеб жечь, а ведь пришлось бы.

Разобрали весь процесс – от сигналов сбора, места для засад, расположения пулеметчиков и вплоть до кузнецов из трех разных сел. Там отковали наддергиватели и лапчатые ломы, которыми Лютый со товарищи повытаскивали костыли из шпал. А нет костылей – рельс от давящей на него центробежной силы поезда заваливается набок, а следом и сам поезд. Все просто, никакого динамита не нужно.

– Какие планы, Виктор?

– Думаю, Пашкевича окоротить надо.

– Почему его, а не Милашевского, к примеру?

И Пашкевич, и Милашевский владели многими сотнями, если не тысячами десятин и вернулись на австро-германских и гетманских штыках.

– Так Милашевский все больше уговорами действует, а Пашкевич лютует. Коммунаров велел пороть, пока имущество не вернут.

Вдовиченко недовольно засопел, а Белаш продолжил:

– Кто не выдержал, сеялки-веялки вернули, а вот троих насмерть батогами забили.

– И что, не боится, что ему красного петуха пустят?

– Так у него целый отряд варты стоит, почитай, рота без малого, человек семьдесят.

– Значит, займемся Пашкевичем.

Голик кивнул и сразу же поднялся с травы – выслать разведчиков, опросить наших людей в селе и в поместье. Белаш занялся уведомлением боевых групп о времени и месте сбора, командирах и паролях. Вдовиченко с Лютым отправились перебирать наши запасы гетманской и австрийской формы, но тут вышла неожиданность – хлопцы наши в среднем покрупней австрияков, много комплектов не подошло.

– Тут рядом еврейская колония есть, – посоветовал Задов.

– Не понял, как это поможет?

– Да чтоб среди евреев портных не сыскалось? Об заклад готов биться, за сутки все перелицуют.

– Тогда ты и займись, только тихесенько.

– Само собой, – оскалил зубы Лева, прекрасно представляя, каково это кататься по губернии с возом снятой с убитых формы.

Информаторы и доглядчики подтвердили наличие отряда варты и двух десятков вооруженных людей гражданского сословия в поместье. А еще они притащили розыскную листовку, обещавшую за поимку «злочынця та розбийныка Махно» кучу гетманских фантиков-карбованцев.

Но все больше дивились не на сумму награды, а на мои приметы.

– Зростання малого, двох аршын та трьох вершкив, – читал Белаш.

Я с грехом пополам перевел на привычные меры – сто пятьдесят шесть или семь сантиметров.

– Не, врут, – заметил Вдовиченко. – Ты вырос, еще Вертельник говорил.

И точно, во мне уже было никак не меньше метра семидесяти пяти.

– … слегка горбат, узкоплчеч, руки длинные, телосложение среднее, – продолжил Белаш, скептически оглядел меня и заключил: – Точно врут.

Руки у меня вряд ли укоротились, но я-то сам вытянулся, вот и пропала длиннорукость. И узкоплечесть с телосложением туда же – подкачался за год с лишним работ, тренировок и верховой езды.

– Это из дела, что на меня в Екатеринославской тюрьме завели. Читай, что там еще?

– Глаза светло-карие, волосы темно-русые, усы и борода русые, шрам на левой щеке…

Я невольно потрогал щеку – а где шрам? Куда он делся?

– Ты колы з каторгы повернувся, шрам був! – припечатал Лютый.

Потом внимательно меня еще раз осмотрел, прикинул рост и вдруг заржал:

– Та ты чаклун! Характернык!

– Да какой я колдун, – отмахнулся я, а потом подумал, что такие слухи не повредят, одни побоятся с колдуном связываться, другие, наоборот, быстрей вольются в наши отряды.

… К поместью Пашкевича двигался небольшой отряд – впереди обер-лейтенант и фельдфебель верхами, за ними два взвода австрийской пехоты и поодаль, глотая поднятую европейцами пыль, человек тридцать вартовых. Замыкали колонну десяток пленных и две телеги с наваленными мешками.

– А що, Несторе, ты й по-нимецькому можеш? – спросил, подъехав к офицеру фельдфебель.

Знания мои, кроме общего для мужчин моего возраста минимума «их бин больной», «хальт, цурюк», «гитлер капут» и «хенде хох», усилил еще и некоторый практикум из девяностых-нулевых, когда мы общались с немецкими профсоюзниками и даже затевали совместные проекты. Не беглый хохдойч, разумеется, но с грехом пополам разобрать, что мне говорят, и сказать в ответ пару-тройку фраз я мог.

– Немножко.

– Теж на каторги вывчыв?

– Ага, и еще английский.

– Ну, точно характернык! – развеселился Лютый.

– Цыц, скаженный! – прошипел я сквозь зубы. – Голос умерь, мы уже близко, услышат.

Солнце садилось, накатывали лиловые южные сумерки, с другой стороны к поместью, обмотав тряпками и подвязав все, что могло звякнуть, грюкнуть и стукнуть, подбирались несколько групп во главе с Вертельником.

Стоявшие в воротах широкого двора усадьбы два вартовых, когда колонна появилась из-за поворота, засуетились, а потом один добежал до флигеля, и к ним на подмогу выскочил еще десяток стражников во главе со старшим.

Колонна все так же неторопливо приближалась. Когда до ворот оставалось метров двадцать, офицер развернулся в седле и поманил кого-то из шедших сзади затянутой в перчатку рукой:

– Хиа! Ком цу мир!

Из хвоста грузно прибежал наказной, придерживая винтовку:

– Що накажете, пане обер-лейтенанте?

– Ауфштейн! Э-э-э… варта! Шнелле!

– Пан офицер наказав швыдко вышыкуватыся!

Пока вартовые бегали в служивший им казармой флигель выгонять остальных на построение, колонна втянулась во двор, телеги стали рядком, а пленных усадили на землю.

– Це хто? – указал на них старший.

– Бильшовыкы та анархисты, – наказной протянул ему кисет. – Прыгощайтеся, дуже гарный тютюн.

Вартовые выстроились в четыре шеренги, недоуменно поглядывая на лениво скидывавших ранцы австрияков и оставшегося в седле командира. Сумерки заметно сгустились и не давали разглядеть их подробнее.

От неудачного толчка два мешка на телеге завозились и захрюкали.

– Що, поросята теж полонени?

– Аякже, сьогодни ввечери у витрату пустимо.

– Га-га-га! – захохотал старший и тут же умер от выстрела в сердце.

Слетели холстины с пулеметов, два ствола в упор врезали по строю, а пришедшие добавили из винтовок.

– В дом! – закричал офицер, спрыгнув с лошади.

«Пленные» уже бежали в двери, держа по револьверу в каждой руке.

Треснули от пуль и зазвенели осколками стекла, выскакивавших в окна встречали огнем из «манлихеров».

– Кто с оружием – смерть!

С задов усадьбы тоже раздалась пальба – вовремя подошел Вдовиченко.

Все закончилось минут за десять, я прошелся по разгромленным комнатам усадьбы, болезненно кривясь при виде простреленного пианино, разбитых ваз или продырявленных картин.

– Пашкевич где?

– Убили. Вздумал из браунинга отстреливаться.

– Нестор, там дети!

В дальней комнате тряслись от ужаса четыре дамы от двадцати до пятидесяти лет, обнимая выводок плачущих ребятишек и девчонок.

– Добрый вечер, пани, – элегантно козырнул обер-лейтенант. – Не волнуйтесь, мы бойцы Нестора Махно, с женщинами и детьми не воюем.

На дворе бахнул запоздалый выстрел, все вздрогнули.

– Что там?

– Один удрать хотел!

Оставшуюся в поместье прислугу или гостей, в общем, всех, кто без оружия и не оказывал сопротивления, загнали в ту же комнату.

– Слушайте внимательно и не говорите потом, что не слышали, – обратился я к ним. – Сидите тут до рассвета, никуда не выходите.

Несколько человек бросили быстрые взгляды на старшую даму – видимо, хозяйку.

– Мадам Пашкевич, если не ошибаюсь?

Она судорожно кивнула.

– Не усугубляйте свое положение. Проследите за тем, чтобы все оставались в доме до рассвета. Если кто, не дай бог, выскочит раньше, мы спалим все имение. Ясно?

Хозяйка затрясла подбородком, из задних рядов донесся сдавленный всхлип.

– Хлопцы, форму, оружие и ценности в телеги! Быстро!

Вот так и пошло-поехало – за первой акцией второй, за второй третья, четвертая, пятая…

– Бить оккупантов и гетманцев! Каждый день! – надрывал я глотку на сборе очередного отряда. – Нельзя только в плавнях да лесах прятаться, найдут, обложат и выкурят! Надо бить постоянно, пусть помалу, ударил, отошел и через день-два снова ударил! Наша сила в том, чтобы они не знали, откуда будет следующий удар! Чтоб дергались, чтоб ночью при любом звуке вскакивали!

По всей Екатеринославщине и соседним уездам Таврической и Харьковской губерний действовали наши отряды. Голик и Задов активировали оставленные на залегание ячейки, они добывали информацию, где и когда можно устроить налет или засаду, вот и гремели выстрелы. И каждый раз с выдумкой, с подковыркой – где в нищих переоденутся, где свадебным поездом прикинутся, а то остановят в степи паровоз с вагонами, высадят пассажиров, а сами с пулеметами въедут на станцию и разнесут ее.

Австрийцы задергались, заперлись в гарнизонах и даже на базары высылали патрули не меньше взвода, да еще с пулеметом – боялись. Гетманские вартовые метались, каждый день теряя людей, их начальство бушевало и требовало изловить меня.

Злость срывали на селянах – лупили батогами, хватали и увозили в тюрьмы, а то и просто стреляли на месте. По любому, самому пустячному подозрению, могли наложить безумные штрафы, а коли не заплатить – секли, отбирали хлеб и живность, выдавая издевательские расписки.

Не помогало.

Вопреки конвульсиям власти, селяне стискивали зубы – еще бы, помещики отнимали землю! А есть ли обида страшнее, чем забрать у крестьянина землю? И неважно, что ее в ходе «черного передела» отобрали у помещиков, народное море твердо считало землю – своей!

К нам потекли люди – дай оружие! дай патроны!

Большую часть приходилось оставлять по селам и хуторам, чтобы не лишать наши отряды, передвигавшиеся верхом или на повозках, мобильности. Сегодня мы ударили у Павлограда, завтра – под Великой Новоселкой, послезавтра – рядом с Ореховым. Гремели выстрелы у Лозовой, Токмака, Волновахи…

Голик и Задов сбивались с ног, формируя из добровольцев сети оповещения и поддержки – все, кого мы не взяли, становились нашими глазами и ушами, они прятали наши повозки и оружие, выхаживали раненых, собирали еду и фураж, меняли лошадей. Везде нас ждал теплый прием и свои люди.

По широкому полю по ровному шли в колесном громе семь тачанок. Возницы правили, стараясь идти ровной линией, не вырываясь вперед и не отставая. За ними, двумя такими же ровными шеренгами скакали всадники, человек пятьдесят, отплевываясь от пыли и поминая Нестора, незнамо зачем придумавшего такую забаву.

Со средней тачанки пронзительно, так, что его в стуке колес расслышали все, засвистал Лютый, прокричали команду отделенные, шеренги разделились надвое и завернули направо и налево, открывая фронт тачанок. Лютый свистнул еще раз, тачанки развернулись, всадники снова построились перед ними и повторили маневр. А потом еще раз, и еще…

– Ну вот что тебе эти скачки дались? – Белаш снял фуражку, чтобы стереть пот со лба, на котором четко нарисовалась полоса: снизу пыль, сверху чисто.

– Тяжело в ученье, легко в бою.

Подъехал Вдовиченко на кобыле:

– Да какое это ученье, где тут бой?

– Кто у нас столярничать умеет? – озадачил я товарищей вместо того чтобы вступать в спор.

Они подумали, кликнули еще несколько человек, и у нас набралось как раз семеро столяров и плотников.

– Смотрите, вот здесь и здесь, – ткнул я в заднее сиденье тачанки, – нужно сделать канавки, шириной в вершок, на расстоянии двенадцать вершков…

– Та навищо? – изумился Лютый.

Но я проигнорировал его возглас:

– Еще нужны вот такие клинышки.

– Действительно, Нестор, зачем? – посерьезнел Белаш.

– Сейчас узнаешь.