Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Еврейское казачество повстало

Апрель 1918, Гуляй-Поле

Виногродский дернулся влево, Голик за ним, оба влетели в Задова, пока отпихались и освободили руки, набежавшие караульные уставили на нас винтовки и отобрали оружие.

Лева Задов долго и витиевато ругался на идиш, а потом на нем же принялся втолковывать нечто бойцам еврейской роты, в основном, парням лет семнадцати-двадцати. Они и так не были слишком счастливы выполнять такую задачу – все-таки нас в Гуляй-Поле уважали – а от Левиных речей посмурнели еще больше. Смысл я улавливал, не так уж и сложно разобрать незнакомый язык, если в нем через два слова на третье попадается «революцие», «жандармен», «совет» или матерный загиб. Тем более, что «брудер», то есть братья, я понимал. Лева взывал к их революционной совести и грозил страшными карами, но парни все равно вели нас по назначению.

Я поглядывал по сторонам, соображая, можно ли дать деру, но так и не развязанный Виногродский злобно зыркал на меня и подпихивал плечом на середину улицы, подальше от заборов.

В который раз я проклинал свою дырявую память – вот сейчас-то я отличненько вспомнил историю с «мятежом еврейской роты», да толку, дорога ложка к обеду. Нет бы в голову стукнуло на пару недель или хотя бы дней раньше. И как глупо все повернулось – чуть было не ухватили мятеж за дупу, так нас самих повязали.

А ведь и расстрелять могут.

Татьяна!

От мысли о том, что с ней, меня пробрал мороз. А потом догнали другие – а что будет со всем сделанным? Неужели все псу под хвост? Ну ладно милиция, она отчасти готова. Коммуны… коммуны должны уйти под крыло колонистам. Тайные склады? Тоже не пропадут – есть назначенные хранители. Как ни крути, а немцы начнут выкачивать зерно, люди возьмутся за оружие, повстанчество все равно полыхнет по всей Украине. Может, размах будет поменьше, но все равно будет! Вместо одного батьки Махно встанет десяток или полсотни батек, кто-нибудь да выдвинется – земля наша талантами богата. Вон сколько красных кондотьеров за год-два появилось – Думенко, Григорьев, Тухачевский, Сорокин, Якир, Миронов, Блюхер, Котовский! И не сосчитать. А сколько погибло в первых боях? Нет, не все так страшно, не я, так другие поведут тачанки по степи, батька Белаш или батька Вдовиченко.

Если, конечно, их тоже не арестовали.

Вдоль по улице за плетнями то тут, то там высовывались головы любопытных и ударным фронтом по Гуляй-Полю расходилась волна «Махно арестовали!». Новость разносили стремительные мальчишки, жители побоязливей затворяли ворота и захлопывали ставни, но большинство глазело, а часть даже кинулась за оружием.

Увещевал Задов впустую, еврейские парни, хоть и встревоженные реакцией селян, довели нас до Совета, где ждал очередной не то чтобы сюрприз – там распоряжался Лева Шнайдер. На полу валялись затоптанные обрывки портретов Кропоткина, Бакунина и основателя нашей группы Сашко Семенюты.

– Где Тарановский? – дернулся к нему Голик.

– Арестовали, – буркнул Шнайдер и отвернулся.

– Где Ольшанская? – достал я его кончиком сапога.

Шнайдер дернулся и переспросил:

– Товарищ Татьяна?

– Какой она тебе товарищ, паскуда… – процедил Задов.

Шнайдер отодвинулся от нас подальше, за спины парней, и оттуда бросил:

– Ее Кузьменко забрала.

И то хлеб, Агаша девка боевая, да к тому же из «Просвиты», Татьяна в безопасности. Относительной, разумеется, как и все вокруг.

Но как же все по-дурацки… Хорошо, что прапорщик Сашко Тарановский, поставленный командовать еврейской ротой, в заговоре не участвовал. Плохо, что его взяли, плохо, что Шнайдер перекинулся. Прямо мятеж левых эсеров.

О! Эсеры возбухнут в начале июля, если меня не грохнут, есть время предупредить, да только надо ли?

– Ну ось тепер побалакаем, – Виногродский закончил выпутываться из веревок и расправил плечи. – Думалы, ваша взяла? А ось вам дулю з маком! Недалека та годына, колы наша армия вступыть у Гуляй-Поле, не всим буде прощено, особлыво анархистам. Памъятайте, що наши союзныкы-нимци сыльни! Воны допоможуть нам видновити лад у краини!

Национальным самосознанием Виногродского расперло так, что даже Шнайдер сплюнул в угол. А самостийник совсем раздухарился и расписывал нам планы строительства светлого будущего, словно злодей из фильма категории В:

– Выженемо кацапив, прытыснемо…

Надо отдать должное – перед словом «жыдив» он поперхнулся и проглотил его, сообразив, что не стоит так уж подставляться при евреях. Хмыкнув, Виногродский запахнул пиджак и гордо вышел, оставив нас под надзором Шнайдера и парней из еврейской роты.

Голик прошипел сквозь зубы:

– Ты что же это делаешь, гад⁈

Глаза Шнайдера заметались,

– Что я? Старики так решили.

– Та-ак… – мрачно протянул я. – То есть ты, член гуляй-польской группы анархо-коммунистов, выполняешь не решения группы, а приказы «стариков»? И вы тоже?

– Продали свободу и революцию, – поддержал Голик, а Задов опять добавил на идише.

Парни, красные как помидоры, смущенно переглядывались, и только один тихонько вякнул:

– Какой еврей будет против свободы?

– Да вот вы и получаетесь контрреволюционерами и против свободы!

– Кто у вас командир? – спросил я вякнувшего.

– Ну… Лейба.

– Служил?

– В драгунах, воевал, вернулся по ранению с медалью.

– Где он?

Парни опять как язык проглотили, только Шнайдер буркнул:

– Арестован.

– Вот это номер! А кто же командует?

– Отец его, он тоже в роте. И раньше он командовал.

– Погоди-ка, – наморщил я лоб. – Это как такое получается, командир Лейба, а командовал его отец?

– У нас так положено, нельзя, чтобы сын отцу приказывал…

Картинка приобрела более четкие очертания: самостийники запугали верхушку общины, те надавили на стариков, старики приказали молодежи подсуетиться…

– И что, никто не возразил?

– А как возразишь, если надо родителя слушаться?

Вот ведь… Представления XXI века сыграли со мной дурную шутку: привык, что евреи практически неотличимы от других членов общества, вполне светские ребята, да еще обычно с неплохим образованием. Ну, хорошо знали, с какой стороны у бутерброда масло – да где таких нет? А тут евреи по сути – сплоченная религиозная каста со средневековыми порядками, замкнутая, строго выполняющая древние установления. Плюс почти беспрекословное подчинение раввинам, цадикам или кому там еще. Ну, как современные мне хасиды и прочие «ультраортодоксы», которых сами евреи не шибко любят. А тут фактически все еврейское население – «хасиды». И в революцию приходили те евреи, кто полностью оторвался от привычного образа жизни, что и породило феномен оголтелого комиссарского племени. Ну в самом деле, это же как янычары – одних забирали от родителей силой, другие вырвались сами, у обеих групп разорваны все связи с прошлым, то есть никаких тормозов не осталось.

На крыльце загомонили, послышался скрип, треск, в дверь ввалился увешанный отобранным у нас оружием Виногродский в сопровождении Соловья и Щаденко. Последний бросил на пол сорванные со входа флаги – красный с лозунгом «Вся власть Советам на местах» и черный с надписью «Власть рождает паразитов. Да здравствует анархия!»

Не успел я в который раз подивиться парадоксу общественного сознания, которое одновременно выступало за власть Советов и против всякой власти, как красный от важности Соловей встал на полотнища грязными сапогами и позлорадствовал:

– Ось вам!

За ними в Совет набилось еще десяток человек, все из нашего «проблемного» списка. Я вопросительно посмотрел на Голика с Задовым, ребята только слегка пожали плечами. Ну да, сам же про человеческий фактор вспоминал. Ветер переменился – зашевелились.

Интересно, а где остальные роты? Почему они не реагируют?

– Усих радяньскых заарештувалы и усих командырив, – словно отвечая на мои мысли, заговорил Щаденко. – Анархистив переловылы майже всих.

– Тыхо мынулося?

– Пъятеро видстрилювалыся, та их повъязалы. Тилькы Вертельнык та Билочуб втиклы.

Ну хоть эти сумели удрать! Но представляю, как сейчас ликуют все наши враги, притихшие в последнее время.

Заговорщики рылись в оставшихся после эвакуации бумагах Совета и радостно обсуждали, как выдадут нас отрядам Центральной Рады и что те с нами сделают.

Однако бог не фраер, а скорее всего, анархист – на улице заржали лошади, раздались крики, пара крепких плюх, ругательства на идиш, а потом на крыльце зазвенели шпоры и в Совете появился рассвирепевший Дундич в сопровождении своих кавалеристов. Пользуясь некоторым замешательством, он без лишних слов сунул в рыло первому попавшемуся, за ним в дело вступили конники, а чуть погодя – мы.

Отбуцкали заговорщиков от души, вымещая все страхи и нервы, я не отказал себе в удовольствии расквасить сопатку Щаденке. Дальше у всех отобрали оружие, быстро отделили евреев и отправили по домам, а самостийников сдали Голику и Задову.

– Тащи мыло и веревку, – состроил злобную рожу Голик, после чего информация потекла широким потоком.

Была бы у нас еще неделька – вычистили бы к чертям собачьим всю шовинистическую шушеру, да только немцы уже в Екатеринославе и Александровске, не сегодня-завтра сюда припрутся.

За полчаса выпустили всех арестованных, водворили на их место помятого Виногродского с компанией и отправили бойцов разоружать еврейскую роту. Возбужденный победой Дундич рассказывал, как ждал меня на смотр, как заметил нездоровую движуху в селе, как прибежал к нему Вертельник, как они вихрем помчались на выручку…

– Твои все здесь? – остановил я его излияния.

– Да, осим тех кои конвой.

– Давай прямо сейчас смотр проведем.

– Тако е мрачно!

Секунд пять я соображал, что тут мрачного, а потом рассмеялся:

– Не мрачно, а темно! Ничего, справимся, пошли.

Сумерки еще не совсем погасли, так что тревожился Дундич зря, полторы сотни всадников по команде «Садись!» ловко запрыгнули в седла, но тут удивляться особо нечему – крестьянские парни, к лошади привычны с детства. Все, как один, сидели спокойно и непринужденно – новичок верхом как корова на заборе, озабоченная удержанием равновесия, сразу видно.

– Хорошо сидят! – не удержался и похвалил парней.

– Шлюсс добро, – согласился Дундич.

Он уже втолковал мне, когда начинал подготовку эскадрона, что шлюссом называется глубина и крепость посадки, этим же термином, к моему удивлению, пользовались и в русской кавалерии.

– А конья барва не едина, – пожаловался Олеко, вогнав меня в ступор смешением сербского, украинского и русского, но тут же заметил мое состояние и добавил: – Колир не един.

Нашел о чем беспокоится – масть не подобрана! Это в мирное время в «парадных» эскадронах можно увлекаться такими штучками, а нам не до жиру. Сейчас еще ничего, лошади сытые, ухоженные, то ли еще будет, когда все стороны Гражданской начнут выгребать конский состав по мобилизациям!

Справа материализовался Лютый, всем видом изображая неодобрение. Отчасти он прав: не надо было ломиться с Голиком и Задовым без него. Сидор парень отчаянный, с ним нас вряд ли бы повязали. Зато могли бы пристрелить на месте.

Я несколько раз вдохнул-выдохнул, прогоняя тревоги прошедшего дня и постарался сосредоточится на том, что мне показывал и рассказывал Дундич.

С самого начала он выедал мне мозг, что упряжь неправильная, казачья, с одним поводом. Дескать, по-настоящему управлять лошадью можно только с двойным поводом – на трензеля и мундштук, а с одним это глупости. Но мало-помалу освоился, глядя на прибившихся к нам казаков, которые на отлично управлялись и с одним поводом.

– Шашки… – прокричал Олеко, и весь строй взялся за эфесы, вытянув клинки сантиметров на десять, – … вон!

Сверкнули и устроились на плечах лезвия.

– Товарищ председатель Совета, – тщательно выговаривая слова, откозырял мне Дундич, – коньички эскадрон на посмотр готов!

Хлопцы радостно скалились – еще бы, только что подавили заговор! Разве что казаки снисходительно глядели на наши игры.

Обмундирование и экипировка у всех не сказать, чтобы совсем одинаковая, но близкая. Во всяком случае, выглядит все как строевая часть, а не конная банда – фуражки и папахи, ремни, шашки, карабины за спинами… Сапоги, опять же, у всех добротные.

Я кивнул Дундичу, он тут же рявкнул:

– В нож… ны!

Ловко, на три счета, шашки с хищным шелестом влетели обратно.

– Добри хлопци, усих порубають, – резюмировал Лютый.

Этому лишь бы рубать, но мы делали ставку на огонь, в каждом взводе по одному-два «люйса». Ничего, дойдут руки, сделаем вообще отдельную сотню пулеметчиков.

Пока мы ходили между рядами и слушали объяснения Дундича, как учил ездить без стремян, солнце совсем закатилось и смотр пришлось закончить – не с керосиновой же лампой осматривать каждого? Вот так же, как ночная тьма, наползал к нам и туман войны – где немцы и гайдамаки, сколько их, куда идут, что намерены сделать? Достанет ли у нас сил и упорства им противостоять? Да хотя бы хватит ли патронов? Артем ведь так и не поделился вывезенным из Луганска…

– Добры, да, – довольно поправил аккуратные усы Дундич. – Вси могут едни друге науче.

– Вот это ты порадовал! – хлопнул я его по плечу. – Эдак мы кавалерийскую дивизию соберем, коли обучатели есть. Главное, не стратить их по-глупому в первых боях.

– Трубача нема, коя е дивизийа без трубача?

– Ничего, будут тебе и трубачи, и барабанщики, и целый оркестр, дай только время.

На самом деле, чтобы развернутся в дивизию у нас людей-то хватит, а вот всякие службы, начиная с медицинской, прихрамывают. Как мы ни старались, а пока все полукустарно, многое еще предстоит сделать.

Если, конечно, немцы нам дадут шанс.

Когда мы вернулись к Совету, там уже топталась очередная делегация – седые старики в ермолках и длинных лапсердаках поверх жилеток. Среди них пытался затеряться Наум Альтгаузен, но с его ростом это получалось плохо, тем более, один согбенный дедок выпихивал его вперед.

Из делегации выдвинулся самый пожилой и самый почтенный:

– Гражданин Махно, у нас до вас дело…

– Слушаю, только коротко, – вот чего мне сейчас не хватало, так это часика два выслушивать плач на реках Вавилонских.

Но жаловаться дед не стал, хотя и зашел издалека:

– Горе в том, что все считают евреев умными. Есть и такие, а есть и дураки, что в цирке показывать можно. Мы-то жизнь прожили, знаем, но молодежь…

При этих словах согбенный дедок зашипел на Альтгаузена, снова попытавшегося спрятаться за спины, и даже отвесил ему подзатыльник.

– Вот-вот, – глянул на них искоса ходатай, – но молодежь у нас не спрашивает, а думает, что все знает сама.

– Давайте к сути, уважаемые, время дорого.

– Времени всегда много больше, чем денег, – горестно покачал головой еврей. – Если бы мы могли его продавать, то стали бы богаче чем…

Чем кто я не узнал – раздраженно кашлянул. Дед спохватился и заговорил о деле:

– Этот шлимазл, – он показал на потупившегося Альтгаузена, – и его дружки, такие же шлимазлы, сперва делают, а думают только потом. Мы очень просим не помнить зла, которое они вам доставили.

– Все?

По делегации прошло шевеление, на свет явился увесистый сверток.

– Вы могли бы не объявлять о том, кто виновен?

– И не собирался. Люди злы, на нервах, только погрома нам и не хватает. Деньги оставьте, нам потребуется другая помощь.

– Какая?

– Когда придет время, скажу.

До утра не сомкнули глаз – доканчивали самые последние дела, даже вытрясенное Голиком из самостийников прочитать не успел. Уже под утро Лева Задов недобро спросил:

– И шо с ними делать будем?

– Та ничого вже не треба! – усмехнулся Лютый, мотавшийся всю ночь по селу с поручениями.

– То есть?

– Розстрилялы их.

– Кто???

– Наши хлопци.

– Кто приказал???

– Сам розпорядывся.

– Твою мать…

– А чого з нымы робыть? Контра, агенты зрады, одна дорога – у расход.

Вот в таком раздрае выехали затемно в Пологи, где Федор Липский готовил наш последний эшелон.

В темной степи по сторонам дороги выстрелила молодая, изумрудная зелень, оттенявшая желтоватые полоски жнивья. В балочках и канавах весело журчали ручейки, на безоблачном небе вставало жаркое солнце.

От его лучей над землей поднималось марево, недвижную гладь прудов и ставков тревожил только плеск рыбы. Поодаль, на пригорке, лениво крутила крыльями мельница, в ярком свете, высоко-высоко заливался жаворонок.

Почти на каждой десятине, несмотря на несусветную рань, возились селяне – успевшие раньше всех уже пахали, другие только впрягали лошадей в плуги, опоздавшие торопливо подъезжали.

– Всюду жизнь, – раздумчиво протянул Белаш. – Людям что немцы, что гайдамаки, ничто их не остановит, коли землю своей считают.

А ведь он прав – это в учебниках годы гражданской описаны как нескончаемая цепь боев, наступлений, поражений, геройства и так далее. Сплошь армии, контрразведки, ЧеКа, продотряды, в лучшем случае – митинги и восстания.

Но кто-то в это же время сеял и убирал хлеб, шил одежду, варил сталь, ремонтировал паровозы… Если вдуматься, сколько там в Красной, белой и национальных армиях было на максимуме? Миллионов пять, не больше, а в боях участвовало и того меньше. И это в стране с населением в сто пятьдесят миллионов! Вот они, эти миллионы – пашут на земле, вытягивают Россию из ямы, даже если сами не воюют. А мы, по сути – шоблы сильно вооруженных придурков, только мешающих нормальной жизни.

– Эх, сейчас бы в поле… – поддержал Белаша Вдовиченко. – А приходиться воевать.

– Да что поделаешь, – свернул цигарку Белаш. – Земля и воля наши, никому не отдадим.

В Пологах эшелон уже стоял под парами, ждали только нас. Загрузили в него несколько пушек, интернациональный отряд из бывших австро-венгерских пленных-добровольцев, часть нашего архива и запасов. Еще уезжала отдельная группа работников Советов, вперемешку эсеров, анархистов и большевиков, кому оставаться под оккупаций слишком рискованно и кто по тем или иным причинам не мог партизанить.

Федор Липский оставался – он, хоть и коммунист, но особо не засветился, а стрелочники нужны при каждой власти. Мы рассчитывали, что вокруг него сложится подполье, и всемерно этому способствовали.

Оставался и Юрко Нижняковский – уставший, но как обычно, подтянутый, выбритый до синевы, в отглаженной форме при начищенных пуговицах и бляхах.

– Как у вас, Юрий Владимирович?

– Все готово, – он слабо улыбнулся, – флаги пошиты, даже повязки жовто-блакитные сделали, милиция перекрасится за полчаса.

– Я вот что думаю, – взял я его за локоть и отвел немного в сторону. – Немцы с Центральной Радой не уживутся.

– Социалисты и монархисты?

– Не только, немцы это орднунг, а у Рады, сами знаете, с организацией и управлением так себе.

Нижняковский кивнул.

– Вот, так что полагаю в ближайшее время они либо установят оккупационную администрацию, либо, скорее всего, более удобный им режим.

– Вы про «Васыля Вышыванного»?

– Кого?

– Эрцгерцог Вильгельм-Франц, полковник австрийских сечевых стрельцов, они его так называют. Чем не кандидат на престол?

– Или гетмана какого найдут, – поддакнул я, имея в виду Скоропадского, – в любом случае грядет реорганизация милиции и вообще органов охраны. Так вот, не вздумайте уходить в отставку!

– Почему?

– Нам очень пригодится свой человек на посту начальника полиции или стражи всего уезда.

– А ваш брат?

– Юрий, ну что вы как маленький, при выборе между темным селянином и офицером кого назначат?

– Вы настолько мне доверяете? – иронично хмыкнул Юрко.

– Вы порядочный человек, в худшем случае мы просто разойдемся.

– А если не порядочный?

– Значит, я ни черта не понимаю в людях.

От последнего вагона бежал Гашек – не знаю, как это у него получалось, но бежал он солидно, не торопясь.

– Тискарню загрузили, – доложил Гашек.

– Ты за нее особо не держись, если что, новую добудем. Главное, себя сбереги.

– От судьбы не уникнуть, если что и произойдет, то йен чиста случайность, як рек стары Ваничек з Пельгржимова, когда был по тридцате шесте раз ввержен до тюрьмы.

Нижняковский хохотнул и отошел к своим милиционерам.

– Депеша из Чаплино! – высунулся в открытое по случаю тепла окошко телеграфист.

– Что там?

– Немцы! Целый эшелон!

Значит, и здесь скоро будут. Словно в подтверждение, аппарат застрекотал снова, телеграфист исчез из виду, но появился через полминуты с куском ленты в руках:

– Теж в Орехове…

Тридцать верст до Полог, будут здесь самое большее через полтора часа, самое время нам валить.

По-быстрому обнялись и охлопались с уезжающими, паровоз свистнул, сдал назад залязгавшие буферами вагоны, свистнул еще раз и медленно потянул состав.

Я развернулся от путей и сделал шаг в сторону коновязей, но телеграф не отпускал…

– Товарищ Махно! Вас к прямому проводу!

– Кто?

– Э-э-э… какой-то Артем из Таганрога…

Чертыхнувшись, послал Лютого подвести коней поближе, а сам, не тратя времени на обход телеграфного пункта в поисках двери, запрыгнул внутрь через окно.

– Махно у аппарата, здравствуй, Артем!

– Здесь Сергеев, здравствуй, Нестор!

Оба телеграфиста, дежурный и прибежавший ему на подмогу, нависли над аппаратом Бодо, из которого лезла и закручивалась в спираль лента.

– Последние новости, позавчера на совещании большевиков Украины принято название Коммунистическая партия Украины, в скобках «большевиков».

Вот радость-то, и ради этого надо было нас задерживать?

– Также корниловские отряды взяли Екатеринодар.

А вот это новость… В моей-то версии истории штурм окончился неудачей и гибелью Корнилова. Неужели это я так успел наворочать или просто стечение обстоятельств? Хотя… На Северном Кавказе у красных сил хватало, там проблема в командовании, а вот Добрармия теперь вряд ли сольется в экстазе с донцами, это открывало интересные перспективы.

– Далее, в силу тяжелого противостояния с контрреволюционными отрядами генерала Краснова, правительство Донской советской республики эвакуируется в станицу Великокняжеская. Для противостояния с Красновым мы собираем все силы, луганские и юзовские отряды переформированы в 5-ю армию, Совнарком назначил командармом Ворошилова.

Какой, к чертям, Совнарком? Чего они играются? Там же несколько эшелонов, разномастные вооруженные отряды, какая из них армия? Но замах у большевиков оказался куда круче:

– Твои силы необходимо свести в 6-ю армию, при согласии мы назначим тебя командармом.

Вот спасибо-то, милостивцы! Без вас бы мы ну никак не управились.

Скрипнул зубами и продиктовал ответ:

– Формирование армии невозможно, немцы заняли Чаплино и будут в Пологах самое позднее через час. По моим данным, они заключили предварительное соглашение с Красновым и намерены оккупировать Область Войска Донского.

Аппарат замолк, остановилась катушка с бумажной лентой – в Таганроге осмысляли переданное. Ничего, управились быстро, за три или четыре минуты.

– Готовы ли партизанские отряды гуляй-польского района подчиняться общему командованию и прикрыть восточную часть губернии от нападений казачьих отрядов?

– Общее командование приветствуем. Что насчет прикрытия, – не удержался я и вставил Артему шпильку, – то в нынешнем положении, при острой нехватке огнеприпасов и, в особенности, патронов, это затруднительно. Кроме того, напоминаю, что мы с минуты на минуту ожидаем прибытия немецких эшелонов.

Вот так и закончился наш разговор, а когда состоится следующий – неведомо.

Нижняковский откозырял издалека, мы уселись в седла и бодрой рысью отправились на север. Уже за околицей нас догнал победный гудок паровоза – с запада к Пологам приближался густой столб черного дыма над немецким эшелоном.

Мы ушли с большого шляха на окольные пути, через пару часов вброд перешли Гайчур, а через день добрались до Великомихайловки. Село также называли Дибривкой из-за окружавших его дубовых лесов, в которых мы устроили базу. Там же, в Великомихайловке, осели Агаша и Татьяна, учительницами в школе, там же я надеялся узнать, как дела у Щуся – из Крыма от него весточек не было, но, может, он что-нибудь передал родным?

Но главное, там начнется наша повстанческая эпопея, и я всю дорогу напряженно думал – много ли я успел, насколько лучше готова к грядущему Махновия?

Да, не готовила меня думская жизнь к такому – ладно был я председателем, был варлордом, теперь буду партизаном…