Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Союз пролетариата и беднейшего крестьянства

Июнь 1918, Тверская губерния

Вот кого Паша Малаханов совсем не ожидал увидеть в родной деревне Коломно – так это своего старшего брата Максима, давным-давно осевшего в Питере.

Он-то больше всех порадовался Пашке, младшему в семье, а вот средние братья Агафон и Семен встретили «москвича» довольно холодно. Еще бы, сколько лет носа не казал, а тут здрасьте-пожалуйста. Не добавил радушия и сразу заявленный Пашей отказ работать – дескать, у меня деньги есть, готов поделиться, а пахать ни-ни.

Жены братьев поклонились, как принято в деревнях, и занялись по хозяйству, а племянникам дела и того меньше. Лето же, кто постарше – работает, кто помладше – у них лес, речка да озеро, тоже занятий хватает.

Выглядел Максим странновато, Пашка долго его разглядывал, а потом сообразил, что одежда брата слишком разнородна. Штучные, на заказ шитые брюки отличной шерсти – и вытертый пиджак, который не каждый ночлежник наденет. Крепкие сапоги – но без обязательных калош. Даже вытянутый, но пустой карман жилета намекал, что из него не столь давно исчезла тяжеленькая луковица часов.

Сам Пашка мог появиться сущим франтом, даже в лаковых штиблетах, клифте с отливом и при серебряной цепке поперек живота, только он еще не сошел с ума, чтобы дразнить своим видом красногвардейские патрули, новые власти и просто кучу завистливого народа. А в пиджачках, рубахах навыпуск, сапогах и картузах ходила половина мастеровых Москвы и еще половина крестьян под Москвой. Ну, еще штаны в полоску, что сразу видно было, что парень свой, в доску.

Средние братья косились, так что поговорить старший и младший устроились в трактире – деревня стояла на некогда оживленном Новгородском тракте, государевой дороге из Москвы в Питер. Но уже давно все грузы возили по чугунке, а по тракту ездили только местные, изредка останавливаясь отдохнуть в придорожном кабаке.

– Ну, давай, брат, за свиданьице! – Максим поднял стопочку водки.

Половой дотащил обильный заказ Павла, на что брат посмотрел настороженно:

– Деньги-то есть?

– Не боись, бабок хватит.

– Где ж ты так разжился?

Паша вовсе не собирался раскрывать все карты и приврал:

– В ресторане служил, официантом.

– Халдеем, значит, – погрустнел брат.

Паша пропустил подначку мимо ушей – обижаться не на что, сам баки вкручивал.

– А хоть бы и халдеем, что с того?

– Я-то думал, ты вслед за мной, в пролетарии, в металлисты пойдешь…

В металлисты Паша подался с самого начала, но платили у Гужона мало, а новые дружки научили широко гулять, вот и закончилась его рабочая жизнь, а началась рисковая и лихая.

– А какой смысл? Ты вот пошел, слесарь не из последних, а в деревне у братьев подъедаешься.

Максим вскинулся:

– И ничего не подъедаюсь! По хозяйству помогаю, слесарю на сторону!

– А чего же не в Питере?

Брата аж перекосило:

– Убег.

– От кого???

– От ЧеКи.

Пашка захохотал так, что на них обернулись немногочисленные посетители:

– Ну ты даешь! От своей пролетарской власти?

– Да какая она своя, – выдавил сквозь зубы Максим и полез за табаком. – Мы уполномоченных избрали, чтобы наши нужды донести, а большевики все гайки закручивали. Так большинство наших потребовало созыва Учредительного собрания, а они ЧеКу натравили. Обыски пошли, аресты. На первое мая митинговали, особенно в Колпино, Ижорский-то завод вообще встал, а людям есть надо и семьи кормить!

Максим всунул самокрутку в рот и принялся хлопать по карманам в поисках спичек, но Паша достал свою зажигалку и щелкнул ей под носом у брата.

– Так эти… – Максим выпустил дым и проглотил лезшее на язык слово, – стреляли в рабочих!

– Да ну???

– Вот тебе и «да ну»! Ну, мы как услышали, так забастовали, с нами путиловцы и арсенальцы. Да только забастовку придавили, а уполномоченных по тюрьмам.

– Круто пролетарская власть берет, как при царском режиме!

– Меня предупредить успели, сюда подался. Впрочем, рано или поздно все равно пришлось бы.

– Это почему? – подлил брату в стопку Паша.

– Голодно в Питере, работали, почитай, вполсилы, ну и получали так же, если вообще получали. У нас с завода половина по деревням разъехалась, и на других заводах так же.

Братья выпили еще, закусили грибками и соленым огурчиком.

Паша загрустил – он тоже рванул в деревню не от хорошей жизни.

А ведь так здорово все шло!

Тот каторжный, которого он приволок на хазу, стронул привычный уклад. Розга, как знали Пашу Малаханова московские деловые, уже с мая прошлого года присматривался к анархистам – их повылезало как собак нерезаных, а все их группы носили громкие названия вроде «Лава», «Немедленные социалисты», «Смерч», «Борцы», «Коммуна», «Буря» и так далее. От митингов анархисты перешли к печати литературы, от литературы – к созданию боевых групп, от групп – к захвату особняков и уплотнению прежних владельцев. Особенно пышным цветом расцвело все после октября, от установления в Москве советской власти до переезда правительства из Питера.

Паша аж зажмурился, вспомнив, как они «разгружали» особняк на Гончарной – само здание захватили анархисты и чуть было не уничтожили всю буржуазную роскошь. Хорошо Розга и деловые подоспели вовремя и сумели убедить раздухарившихся борцов за безвластное общество, что одежду, столовое серебро и мебеля можно продать и таким образом получить средства «на революцию». Львиная доля вырученного, разумеется, анархистам не досталась, тем более, что они даже не узнали о найденных в доме драгоценностях.

Всю зиму Розга шатался по этим особнякам, надеясь встретить того каторжного. Зимой анархисты кое-как объединились в федерацию, о чем пропечатали все газеты. Работать стало проще: одно дело заявить, что реквизицию проводит неведомая анархистская группа, а другое – что Московская федерация.

Как тогда, в «Мартьяныче».

В знаменитый московский ресторан в подвалах Верхних торговых рядов они ввалились честь по чести, с отпечатанным мандатом, от вида которого метрдотель некоторое время хватал ртом воздух.

– Граждане! – громогласно объявил Дьяк, когда при виде вооруженной группы умолк небольшой оркестрик. – Мы представляем Московскую федерацию анархистских групп! Сегодня мы пришли выполнить свои идейные требование! Прошу всех сдать деньги и драгоценности и не препятствовать обыску!

Сговорчивости публики очень способствовали то ли зверская рожа Дьяка, которую пересекал криво заживший шрам, то ли нацеленные в потолок револьверы в руках тридцати налетчиков.

Широко улыбаясь, Розга ходил между столиков, подставляя отобранный у официанта поднос, на который московские буржуи складывали лопатники и бабки, снимали с пальцев фондели и собачки, а их дамы расставались с красным товаром и сверкальцами.

Дьяк тем временем выгреб из кассы ресторана полмиллиона рублей, а потом роздал всем брошюрки, которые они прихватили в клубе анархистов, сделал ручкой и весь хоровод свалил без единого выстрела.

А брат еще спрашивал, хватит ли денег на трактир.

Но с правительством в Москву переехала ЧеКа, сразу же взявшись за устранение конкурентов. А то кому понравится, что грузин, хозяин чайной, и его работники начали палить в чекистов, не делая различия между ними и налетчиками? Да еще угробили одного, за что ЧеКа расстреляло пять человек «за убийство, спекуляцию оружием, вымогательство и дикий разгул».

Краник прикрутили и довольно жестко. В конце марта, прикрывшись именем члена ВЦИК анархо-коммуниста Федора Горбова и подложным ордером Моссовета, анархисты и примкнувшие деловые конфисковали у товарищества «Кавказ и Меркурий» запасы опия и продали их. Но буквально через три дня по клубам прокатилась оглушающая новость – ЧеКа арестовала Горбова! Члена ВЦИК! Потом его, конечно, отпустили, но сам факт показал, что времена меняются.

Однажды в марте Розга зашел в особняк Цетлиных на Поварской. С балкона над входом свисало черное полотнище с белыми буквами «Клуб анархистов», внутри было существенно чище, чем в прочих клубах, обстановка пострадала меньше – горели великолепные матовые люстры, но окна плотно закрывали шелковые гардины. В щелку между ними Розга заметил, что около дома шляются странные люди, а присмотревшись, понял, что они промеряли шагами расстояния до ближайших зданий, определяли, какие входы и выходы есть в доме, где проходные дворы, которыми обитатели «клуба» могут удрать…

О своих подозрениях Розга немедленно сообщил коменданту здания, но тот, занятый подготовкой то ли митинга, то ли дискуссии, отмахнулся, и Паша предпочел свалить на привычную хазу.

Где все было тоже не слава богу – Дьяк решил, что им не помешает собственный особняк поближе, и наметил подходящий дом на Мещанской.

– Верное дело, – объяснял он подельникам за самоваром и баранками, – два этажа, каретный сарай, а живет купеческая семья в девять человек, с ними шесть человек прислуги, дворник и конюх.

– Не стоит, Дьяк, – влез со своими сомнениями Розга, – ЧеКа задавит.

– Хазу, может, и задавит, – раздумчиво возразил Дьяк, прихлебывая по-московски чай из блюдечка, – а клуб анархистов не тронут. Опять же, Сухаревка рядом, мешки да барыги.

Розга только пожал плечами, но про себя решил на рожон не лезть.

Набрали тогда человек пятьдесят с оружием и первого апреля заявились всем табуном удивлять хозяев. Поначалу все шло хорошо, Розга даже затырил себе на карман мелочевки, не забывая поглядывать в окна. И вовремя заметил, как приехавшие на грузовиках солдаты перекрывают улицу.

Он, как и все деловые, смылся еще до начала стрельбы, бестолковой и суматошной, оставив расхлебывать анархистов. Но с того дня ЧеКа взялась серьезно, недели через две почти все особняки, занятые анархистами, окружили летучие отряды и войска.

Розге пофартило – он шел в «Дом Анархии» на Дмитровке, где можно было поесть и выпить совсем без денег, лишь предъявив членский билет федерации, но дойти не успел. Издалека, из-за спин солдат, он видел, как оцепляют квартал, как из горной пушки у входа в особняк отстреливались анархисты, как по ней дважды ударила привезенная трехдюймовка, принудив к молчанию, как появился отряд молчаливых латышей…

По всему городу ликвидация «Черной гвардии» завершилась к двум пополудни. Большинство «клубов» ввиду очевидного преимущества властей сдались без сопротивления, отпор дали только в пяти или шести местах.

Сводка в утренней газете скупо перечислила результаты: убито около сорока анархистов, десять-пятнадцать чекистов и солдат, в особняках найдено золото. Московскую Федерацию ЧеКа обвиняли в связях с уголовниками, что особо раздували большевицкие газеты «Известия» и «Правда».

Поползли тревожные слухи, что погибло не сорок, а расстреляно еще почти столько же человек, что арестована целая тысяча, но Розга, видевший бой своими глазами, привычно поделил на два. Но пятьсот арестованных тоже не сахар, тем более, что новости о разгроме анархистов потекли из других городов – большевики взялись серьезно. И шепоток, что по результатам облав и арестов начат большой розыск, тоже спокойствия не добавлял.

Месяц Розга отлеживался на хазах в Марьиной Роще, но с каждым днем чувствовал, что чекисты закручивают гайки все туже, нервы не выдержали, и он на всякий случай сдернул из города.

– Ну что, еще по одной и пойдем? – голос брата разрушил такие яркие воспоминания, и Паша вздрогнул.

Но сразу уйти им не удалось, два новых посетителя трактира снимали на ходу шапки и обсуждали последние новости:

– … целый отряд, при оружии!

– Где? – тут же воспылал интересом трактирщик, вытирая руки о заляпанный жирными пятнами белый фартук.

– Так в Заречье, из Питера приехали, митинг созвали!

– И много их? И кто такие?

– Так человек двести, вроде как красногвардейцы.

– А чего приехали?

– Так кто их знает…

– На митинге не говорили?

– Так мы не дожидались, нам ехать надо.

Цель прибытия отряда определилась назавтра, когда в Коломно дотопала его треть, человек шестьдесят. Максим, глядя на них, обрадовался – настоящие питерские пролетарии, но Пашу больше заинтересовал их предводитель, чернявый на волос и глаз, в кожаной куртке, несмотря на летнее тепло. Черная хромка бликовала на солнце, когда он, опираясь на двух красногвардейцев, влез на телегу и предложил начать митинг.

Собрались в основном бабы, старики и детишки, а мужиков слушало мало – большинство на заработках.

– Граждане советской России!

Максим внимательно осмотрел чернявого и тихонько шепнул Павлу на ухо:

– Не, этот не из наших. Поди, какой присяжный поверенный или вообще газетчик.

А оратор продолжал надрываться:

– Мы совершили революцию и через год, самое позднее через два, уничтожим полностью все угнетение человека человеком, отменим деньги и откроем для всех и каждого общественные кладовые!

Собравшиеся удивленно загудели, раздались смешки.

– Но сейчас питерский пролетариат погибает от голода!

Максим нахмурился и в подтверждение закивал: так и есть, погибает.

– Мы, питерские рабочие, говорим вам: поделитесь добровольно хлебом! Мы оплатим его по государственным тарифам, утвержденным Наркомпродом!

Тут у брата прямо челюсть отвисла и вовсе не оттого, что чернявый причислил себя к пролетариату, а от несусветной глупости просьбы. Какой хлеб в Тверской губернии? Это же не Поволжье, не сытые малороссийские губернии, не благословенная Кубань! А здесь болота, глины да суглинки, хлеб всегда рос худо, отчего крестьяне местные предпочитали не пахать да сеять, а занимались отхожими промыслами или уходили на заработки. Вон, в том же Заречье карьер, песок и гравий для Николаевской дороги добывают, сколько там земляков работает?

Так или примерно так отвечали мужики оратору, но пронять его не удалось.

– Если вы не желаете помочь народной власти справиться с голодом, я уполномочен Наркомпродом прибегнуть к реквизициям!

От таких слов митинг быстро разошелся, а чернявый повел своих мрачных бойцов из двора в двор. Невзирая на бабские вопли и причитания, выгрузили запасец у лавочника и двух кулаков, на что остальные злорадно похихикали. Да только зря – принялись и за них.

– Граждане! Выдайте излишки зерна! – почти кричал чернявый в одном из дворов.

Хозяева исподлобья смотрели на десять человек с винтовками, стоявших у ворот:

– Нет у нас излишков.

– Мы заплатим! – чернявый потряс в воздухе пачкой керенок.

– Да кому они нужны? – пробормотал мужик с аккуратной бородкой. – Царские еще туда-сюда, да и то…

– Не разводите контрреволюцию! Царские деньги революция отменила! Берете или нет?

– Да нету у нас, – почти простонал мужик.

– Давайте! – чернявый махнул красногвардейцам, и они ринулись в дом и пристройки.

Заголосила хозяйка, упала и покатилась бадейка, испуганно замычала корова. Дом и двор переворачивали вверх ногами, изредка с торжеством вытаскивая к воротам мешок муки или отрубей.

– Вот, ознакомьтесь, – чернявый сунул в нос хозяину отпечатанные в типографии листки.

– Нам без надобности, – с тоской смотрел на разорение хозяин.

– Тогда слушайте: декрет ВЦИК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими».

Чернявый забубнил по бумажке, возвышая голос в особо важных местах – половина продовольствия отряду, вторая половина Наркомпроду, установленные каким-то советом народного хозяйства цены, опять же, совместно с Наркомпродом и все такое прочее.

В каждом дворе старики при виде отбираемых запасов чихвостили этого Наркомпрода последними словами, не стесняясь женщин и детей.

Во двор к Малахановым продотрядовцы набилось не как ко всем, вдесятером, а сразу человек двадцать – прослышали, что тут четверо братьев, десятерых могут и не испугаться. Семен, как глава дома, от выдачи излишков отказался, от сунутых в нос бумаг отшатнулся, а когда по крыльцу загремели сапоги красногвардейцев, вообще уткнулся в стену, чтобы не видеть. А вот его баба терпеть на стала:

– Люди! Что ж это делается! – заверещала она на пол-деревни. – Последнее забирают!

Она вцепилась в мешок и тянула его на себя из рук продотрядовца с отчаянными глазами.

– А нам что жрать? – хрипел он, вырывая мешок обратно.

– Да хоть траву, а мне детей кормить!

– А мне не кормить, что ли? – взревел питерский и дернул так, что мешок порвался, по земле рассыпалась картоха, а баба не удержала равновесия и шлепнулась на задницу.

– Э, мил человек! – дернул чернявого за плечо Максим. – Негоже так!

– А ты кто такой? – вызверился на него чернявый.

– Я брат хозяина, такой же питерский пролетарий, с Обуховского…

– Может ты и был пролетарием, – запальчиво возразил чернявый, – а сейчас обычная мелкобуржуазная сволочь!

– Ах ты гад! – взревел Максим и с размаху засадил ему кулаком по сопатке.

Чернявый отлетел сажени на две, разбрызгивая кровавые сопли и еще полминуты сосредоточенно щупал нос – цел ли? А когда убедился, что ничего не сломано, утер юшку и сухо скомандовал:

– Арестовать!

На Максима навалились вшестером, Пашка ринулся на подмогу, а вот Семен и Агафон предпочли не усугублять. Когда улеглась поднятая возней пыль, взорам открылись шестеро взмыленных и помятых красногвардейцев и два связанных брата, старший и младший.

– Куда их? – жалобно спросила жена Семена, распростившись с надеждой сохранить запасы.

Чернявый зло ощерился и выкрикнул:

– В ЧеКу сдадим!

Но от обиды и напряжения голос его дал петуха.

Максима и Пашку пешком отконвоировали в Заречье, где засунули в каморку одного из станционных зданий и приставили караульного.

Писалку, запрятанную в голенище сапога, добывать связанными руками пришлось долго, будь Пашка один, вряд ли бы справился. А так, вдвоем, пусть не с первого и даже не с пятого раза, но смогли вытащить и перерезать ей веревки.

Дальше пошло веселей – Пашка осмотрел помещение, проверил половицы и доски невысокого потолка, а потом зашептал брату на ухо.

– Эй, браток, – стукнул каблуком в дверь Максим. – Выведи до ветру!

– Не положено! – буркнули из-за двери.

– Что ты как не человек, я такой же как ты, слесарь с Обуховского!

– А где жил?

– В Церковном переулке, второй дом от угла.

Караульный хмыкнул, завозился, лязгнул засовом и открыл дверь, тоненько скрипнув петлями:

– Ну где ты там, выходи!

Максим вышел, держа на виду руки, перемотанные вервками. Следом сунулся Пашка:

– А я?

Красногвардеец отпихнул, но тут Максим врезал ему кулаком по основанию черепа. Караульный чуть было не упал на Пашку, который довесил ему под дых.

– Рвем когти!

Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору – оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.

Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.

Спрыгнув задолго до станции, братья привели себя, насколько это возможно, в порядок и двинулись выправлять плацкарты до Москвы.

За паровозным депо перешли пути, дотолкались до вокзала сквозь негустую кучу мужиков и баб с мешками. В кассе Пашка широким жестом купил два билета.

– Поесть бы чего, живот тянет, – запихнул он картонки поглубже в карман.

– На площади наверняка трактир есть, – подтянул ремень тоже оголодавший брат.

Однако, на площади творилось странное: вооруженные красногвардейцы конвоировали трех арестантов, подталкивая прикладами к ближайшей от круглой колоннады вокзала стенке. За ними шла, быстро увеличиваясь в числе, толпа народа.

Прислонив троицу к стенке красного кирпича, солдаты построились напротив, а их командир, в такой же кожаной куртке, как у чернявого, вскочил на невысокую приступку. Порывшись в карманах, он вытащил сложенный лист бумаги, развернул его, откашлялся и начал:

– Граждане! Тверская губернская чрезвычайная комиссия постановила: граждан Станислава Михайловича Охрановича, Иосифа Ивановича Саллогубова и Николая Григорьевича Богданова-Краснолуцкого за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя земельного отдела Тверского Губсовдепа Белова – расстрелять.

Бабы в толпе заохали, а человек в кожанке свернул листок, подошел к шеренге и скомандовал:

– К бою! Целься!

И, убедившись, что все стволы направлены на стоявших у стенки, выкрикнул:

– Огонь!

От залпа с крыши вокзала и куполов Александро-Невского храма взвились и заорали десятки птиц, а трое у стены мягко завалились на землю. Командир подошел к ним, потрогал носком сапога и негромко распорядился подогнать линейку для вывоза тел.

– Круто берет ваша власть, – снова пробормотал Розга и потянул старшего брата за собой, подальше от чекистов

В поезде, набитом теми самыми мужиками и бабами с мешками, братья сели голова к голове:

– Че делать-то будем, Паша? Работы, небось, и в Москве нет…

– Ничего, на первое время у меня бабки есть.

– А если эти, продотрядовцы про нас телеграмму дали?

Пашка сморщил нос:

– Не думаю, они же питерские, да и ты им питерским представлялся. Вряд ли они сразу побегут в ЧеКу, сперва хавки нагребут, а уж потом…

– Да какая разница, сейчас или потом!

– Большая, Максим, большая. Мы за это время перекрестимся.

– Чего?

– Сменим имя и фамилию, новые документы выправим.

Максим откинулся к дощатой стенке и замолчал, но буквально через минуту ожил, заметив у попутчика торчащую из кармана газету:

– Гражданин, можно газетку почитать?

Попутчик оглядел его из-под кустистых бровей, неразборчиво буркнул и протянул газету, в которую Максим тут же жадно уткнулся. Он шуршал листами, переходя со страницы на страницу и вдруг замер. Пихнув брата локтем в бок, он показал пальцем заметку – «13 июня арестованы пятьдесят шесть так называемых „фабричных уполномоченных“ по делу о саботаже на московских заводах и фабриках».

– Твои, что ли? – нахмурился Павел, брат молча кивнул.

Он читал еще и еще, наконец, добрался до официоза на первой странице, и все повторилось – замер, пихнул и показал.

– Н-да, круто взяли, – только и сказал брат, прочитав уведомление о перевыборах всех Советов, к которым не будут допущены меньшевики и эсеры.

Заодно большевики выперли всю оппозицию из ВЦИКа, оставшись в тесной компании с левыми эсерами – но Паше до этого уже не было никакого дела. Пусть там, наверху, разбираются сами, а у них своих забот хватает. Он беспечно улыбнулся брату:

– Ничего, июнь у нас поганый выдался, июль получше будет.