Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Ледяной поход

Апрель 1918, Кубанская область

Страшные полтора месяца «армия» в несколько тысяч человек с обозами беженцев пробивалась от Ростова, с боями и переправами. Чем меньше верст оставалось до Екатеринодара, тем упорнее сопротивлялись красные.

У станицы Кореновской переправлялись под непрерывным орудийным огнем – «товарищи» снарядов не жалели, земля дрожала от разрывов, вода дыбилась столбами. Кони не хотели идти в быструю мерзлую воду – и люди, сидя на лошадях по двое, кололи животных чем попадя. В реку по раздолбанному десятками колес откосу крутого берега влетела пулеметная двуколка, орудийную запряжку ездовые гнали вскачь – чтобы кони не успели вспятить.

– Огнеприпасы и винтовки на голову! – пронеслось по цепи. – Вперед!

Стылая вода обожгла и сильно ударила в бок.

В пяти саженях от штабс-капитана Дубровина разорвалась шрапнельная граната, перевернув повозку вместе с людьми. Не успели с матюгами выпутать коней из постромок и вытащить на берег пушку, как второй снаряд угодил прямо в передок, обдав штабс-капитана ледяным водопадом вперемешку со щепой и кровавыми ошметками.

Едва (без малого надорвавшись) взяли Кореновскую, как по армии прокатилась страшная весть: красные вышибли из Екатеринодара кубанское правительство и заняли город. Надежды на соединение, отдых и обретение тыла для продолжения борьбы развеялись дымом.

Знаки, которые старались не принимать во внимание раньше, обрели зловещий смысл: пустые хутора по дороге, постоянные засады, почти нулевой приток добровольцев из числа местных. Цель улетучилась, осталось только стиснуть зубы и день за днем шагать с винтовкой за плечами или бежать с ней же наперевес.

Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники – ничто не мешало спать, спать, спать…

Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному – сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…

Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его – в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?

От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.

Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить – даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.

Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…

Красные не жалели ни патронов, ни снарядов, пулеметные очереди настойчиво секли переправы, с возвышенностей безостановочно била артиллерия. Будь у большевиков хоть один-два толковых командира – и вся Добровольческая армия легла бы в заледеневший кубанский чернозем. На счастье, таковых у «товарищей» не нашлось.

Теплый запах хлеба и печного дыма подстегнул атаку – офицерский полк генерала Маркова по грязи, снегу и воде дополз вплотную к пулеметам и ударил в штыки. В бой пошли все, вплоть до раненых из санитарного обоза, уже под вечер замерзшие и наполовину простившиеся с жизнью добровольцы прорвались. Очередной бой со смертельной ставкой армия Корнилова выиграла, разогнав отряды красных, не пожелавших драться за свою власть до смерти. В который раз дисциплина и умение били численность и огневую мощь.

Всю ночь слышались одиночные выстрелы – добровольцы очищали станицу от скрывшихся большевиков. Утром слегка воспрявший после сна в натопленной хате и обжигающего супа с лапшой Дубровин вышел во двор.

К плетню прислонили троих «товарищей» – уже без шинелей, в одних рубахах.

Пригнавший их офицер гаркнул, выкатив белые от ненависти глаза:

– Стать смирно! Ну!

Пленные, как могли, исполнили – двое были ранены, третий, парнишка лет шестнадцати, крепко избит. Пятеро марковцев деловито скинули винтовки с плеч, взяли наперевес и резко, как на обучении штыковому бою, сделали выпады.

– Ой, убили, убили! – неожиданно высоко, срываясь на фальцет, заголосил избитый, хватаясь за пропоротый живот.

Хекнув, первый марковец добил его коротким ударом. Остальные принялись стаскивать с убитых сапоги.

– Браво, господа, браво! – раздалось от калитки.

За плетнем, верхом на грязной лошади, сидела молоденькая баронесса Боде, ординарец генерала Эрдели. Пока еще были силы, по этой красивой девушке с голубыми глазами вздыхала половина молодежи Партизанского полка. В круглой меховой шапке набекрень, в высоких лакированных сапогах и хорошо подогнанной бекеше она была чудо как хороша, даже несмотря на мрачную славу смертельной ненавистницы большевиков.

– Да как же так, девонька? Это же не по-христиански так… – хозяин дома, седой дед с клюкой, широко раскрытыми глазами смотрел на тела убитых.

– А ты кто такой, чтобы нам указывать? – вздернула губку баронесса. – Большевик?

– Вахмистр в отставке, хозяин, стал-быть, дома. Негоже так с людьми…

Ба-бах!

Дубровин аж подпрыгнул от неожиданности.

Софочка де Боде небрежно всунула в кобуру дымящийся револьвер, из которого она только что застрелила старика, потянула повод и шагом отъехала от плетня.

Пленных «товарищей» отправляли в расход буднично – не тащить же их с собой, не говоря уж про то, чтобы отпустить. Если «красной» признавали всю станицу или хутор – могли и сжечь, к такому тоже все привыкли.

Но вот убийство старика-вахмистра – баронесса словно вошь с рукава сбила щелчком ногтя – заставило Дубровина передернуться.

И снова в бой, оплачивать кровью каждый дневной переход, отступать некуда, только вперед. Ново-Дмитровскую брали в рукопашной – берегли патроны. Защитники дрались остервенело и даже сумели вырваться из окруженной станицы, а несметные резервы красных удивительным образом остались без движения. Ново-Дмитриевской не подали помощи даже из лежавшей всего в шести верстах Афипской, что позволило разбить «товарищей» по частям, невзирая на бешеную стрельбу с бронепоезда, единственного, который смог подобраться к месту подрыва путей.

Станицу и железнодорожную станцию обложили со всех сторон, чтобы ни один большевик не выскользнул – и только тогда Корнилов скомандовал штурм. Осажденные, зная, что деваться им некуда, бились отчаянно, но долго продержаться против свирепого натиска добровольцев не смогли. Крепче всего большевики держались именно за станцию, где стояли несколько эшелонов с запасами Кавказского фронта, особенно с огнеприпасами, которых у добровольцев почти не осталось. Красные решили было «не доставайся же ты никому» и подожгли вагоны, но это только подхлестнуло атакующих.

Составы успели потушить и спасти, удалось захватить почти тысячу снарядов и несколько вагонов с патронами. Весть об этом молнией пронеслась среди добровольцев, развеивая тоскливую безнадежность и укрепляя веру в гений Корнилова.

Его план оказался полной неожиданностью для «товарищей» – пройдя вдоль Кубани на запад, миновав удобную для атаки Новороссийскую дорогу, он вышел за спину основным заслонам, и переправил армию на северный берег у станицы Елизаветинской, где конница генерала Эрдели захватила паром, а Партизанский полк штыковой атакой опрокинул красных на другом берегу.

Несколько тысяч кавалеристов и пехотинцев, громадный обоз, артиллерийский парк – все это хозяйство переправлялось три дня. И снова краешком сознания Дубровин удивлялся – будь «товарищи» немного активнее и сообразительней, они могли бы легко прижать весь этот табор к Кубани, что несомненно привело бы к катастрофе. Только на следующий день авангард красных у Елизаветинской зашевелился, но больше долбил артиллерийским огнем.

Когда Дубровин со своей ротой подошел к переправе, там бушевал генерал Марков. В теплой короткой куртке и знаменитой белой папахе, резко отмахивая нагайкой, он матерно кричал на штабного ординарца:

– Какого хрена, мать вашу, я должен стеречь гребаную переправу? В штабе что, совсем охренели? Почему моя бригада, поперек твою в дышло, торчит здесь, а не дрючит краснопузых?

Неровные линии цепей медленно охватывали Екатеринодар, в обход на север ушла конница Эрдели, имея приказ занять предместья и продвинуться в Пашковскую, по слухам, настроенную антибольшевицки.

Партизанский полк, если так можно назвать полторы сотни добровольцев с примкнувшей сотней казаков, разворачивался у дороги на Ново-Мышастовскую.

Колонна выпускала крылья, растягиваясь в три стрелковые цепи, на фланги торопились запыхавшиеся студенты, гимназисты и офицеры, взмокшие и необыкновенно серьезные. Когда перевалили за невысокий гребень, вперед ушло сторожевое охранение, а полк остановился. Кое-кто присел, тяжело опираясь на винтовку, остальные подтягивали ремни, сдвигали поудобнее подсумки, проверяли затворы.

– Вон, Троицкая церковь, правее Ильинская, прямо за ней соборы, Екатерининский и Александро-Невский, – показывал на купола и кресты уроженец Екатеринодара.

И от сверкания золота вдали Дубровин воспрял духом и почувствовал, как силы снова возвращаются к нему после семи последних недель.

Еще холодную, синюю равнину перед городом слегка прогревало солнце, изредка прячась за весенними облаками. Добровольческие части продвигались под бешеным огнем – красные батареи тратили снаряды без счета. Но от потерь спасали пересеченная местность, укрытая садами и заборами, многочисленные канавы, ручьи и отвратительная меткость большевиков.

Лежа в цепи Партизанского полка на едва теплой земле и щурясь на золотые купола, Дубровин лениво слушал разговоры соседей.

– Господа, курить есть у кого?

– В городе у «товарищей» навалом, ха-ха.

– В городе хорошо…

– Эх, в гостиницу, вымыться до скрипа, чистую сорочку, мундир отгладить…

– … и на бульвар! Барышни, пиво…

– Тут, кстати, неплохое винишко местное.

– Да я, господа, даже самогону буду рад, ха-ха.

От Эрдели скакал посыльный, его на ходу спросили – что там?

– Большие потери! Женьку Шварца контузило! Софочка убита! – и он умчался дальше, нахлестывая невзрачную лошаденку.

У Дубровина неясно почему смерть баронессы слилась со смертью маленького прапорщика в Ростове. С безмерно наглым видом тот требовал встречи с полковником Кутеповым, которому предъявил кучу газетных вырезок и документов. Был среди них и приказ Корнилова о производстве Тимофея Кирпичникова в офицеры «за то, что 27 февраля 1917 года, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и, несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции.»

Кутепов прапорщика выслушал, кивнул, вызвал наряд – и Кирпичникова расстреляли, бросив тело в канаве. Начался поход нелепой смертью и заканчивался такой же нелепицей – сейчас в канаве лежала голубоглазая Софья де Боде, которой бы на балах блистать, а не большевиков собственноручно расстреливать.

– Корнилов! Господа, Корнилов!

На невысоком калмыцком коньке ехал со своим штабом главнокомандующий – такой же невысокий и калмыцкий на вид. Он предпочитал видеть все сам и отдавал приказания, показывая рукой направление, отчего на полушубке смешно топорщились мягкие погоны с генеральским зигзагом.

Над головами с шелестом в сторону такого желанного и такого недостижимого города пролетали редкие шрапнели. На окраинах Екатеринодара густели цепи красных, оттуда непрерывно била артиллерия. Стрекотали пулеметы, пули цвиркали совсем рядом.

– Ваше превосходительство, подстрелят… – адъютант упрашивал Корнилова уйти в безопасное место.

Но генерал с достойным лучшего применения упорством торчал на виду.

Целый день прошел в бесплодном натиске. Красные отбивались, но сами не атаковали. Патронов и снарядов у них, в отличие от добровольцев, хватало с избытком.

К вечеру второго дня, когда наконец подтянули и бросили в бой бригаду Маркова, генерал Казанович поднял свой Партизанский полк, забрал последний резерв и быстро повел к оврагу на пути к городу.

Навстречу взревели пулеметы, но… все пули летели над головами.

– Не трусить, господа! Солнце за нас, бьет им в глаза!

– Прицел слишком высок, ха-ха.

В овраге к полку примкнула сотня корниловцев, у которой только что убили командира.

– Ур-р-ра-а-а-а!

Дубровин вместе со всеми бежал на стену огня и – красные бросили свои выдвинутые вперед окопы и удрали к самой окраине города.

Смеркалось.

– Господа, мы не знаем, где наши! – передал по цепям Казанович. – Посему как можно чаще кричите «партизаны»!

– Партизаны, вперед!

– Что за партизаны? – рявкнули от казарм Екатеринодарского полка.

– Партизанский полк!

– Здесь марковцы и кубанцы!

– Где Марков?

– На правом фланге, у конно-артиллерийских казарм!

– Мы атакуем окраину, передайте генералу Маркову просьбу атаковать вслед за нами, правее!

– Будет исполнено!

Четырьмя развернутыми линиями Казанович повел отряд, ориентируясь на указания офицеров, некогда живших в городе. На этот раз красные не уперлись, а почти сразу разбежались, бестолково расстреляв несколько сотен патронов.

Полк двигался по широкой немощеной улице, проверяя отходящие вбок переулки. Никто не сопротивлялся – одиночные большевики принимали партизан за своих, но тут же умирали на штыках.

В глубине темных неприветливых кварталов попался первый красный разъезд. В него пальнули, он пальнул в ответ, пуля больно клюнула Дубровина в руку. Штабс-капитан чертыхнулся, передал винтовку соседу и едва перевязал плечо, как на них выскочили еще четыре всадника. Вспыхнул конус света электрического фонарика:

– Эй, кто такие?

– Варнавинский полк! – отчаянно прокричал Дубровин.

– А, свои, – успокоились кавалеристы, но их тут же перекололи.

Еще несколько разъездов переловили так же, командиры рот пересели на добытых коней. Стрельбы при этом ни слева, ни справа слышно не было, о положении других частей добровольцев оставалось догадываться.

Полк двигался дальше, в полуночной тьме посвистывал ветер, ноги разъезжались в липкой весенней грязи. Изредка в строю раздавался горячечный шепот: «Легче, легче, господа! Не напирайте!»

Слева по ходу открылась небольшая площадь, а за ней – казармы Самурского полка, тихие и настороженные. Посланная разведка вернулась с обескураживающей новостью:

– Там девятьсот пленных австрийцев!

– И что, они не разбежались? – подъехавший Казанович наклонился с лошади к разведчикам.

– Их стерегут тюремные стражники, поставлены еще до занятия города большевиками!

– Ваше превосходительство! – неожиданно подал голос слабеющий Дубровин. – Там наверняка есть чехословаки, они могут драться вместе с нами!

– Не знаю, господа, насколько это уместно…

– Каждый штык на счету, Ваше превосходительство! – заупрямился Дубровин.

Генерал оглядел сгрудившихся возле него бойцов – во всех глазах в неверном ночном мраке светилась уверенность, что лучше уж с немцами, чем с большевиками.

Встать в строй согласились триста пленных, удвоив силы отряда. На Сенной площади Казанович приказал занять оборону и ожидать подхода марковской бригады. В напряженной тишине появились две повозки – одна санитарная, другая с хлебом, который мгновенно разобрали. В толчее Дубровина пихнули в раненую руку, он побледнел и выронил винтовку.

– Голубчик, – заметил это Казанович, – да вы ранены!

– Ничего, Ваше превосходительство…

– Давай-те-ка в тыл!

– Я лучше останусь в строю.

– Не перечьте, я дам вам лошадь и донесение к генералу Маркову. Постарайтесь доставить его побыстрей, а то наших частей нигде не видно.

Он еще немного подумал и добавил:

– Можете снять погоны на случай встречи с «товарищами».

– Что отвечать, если спросят, какой части?

– Кавказского отряда, пленные показали, что он недавно выгрузился на Черноморском вокзале.

Дубровина подсадили в седло, и он шагом двинулся обратно.

Окраину, через которую прошел Партизанский полк, снова заняли большевики, но по их спокойствию штабс-капитан понял, что об отряде добровольцев в тылу они не знают.

Несколько раз его окликали:

– Эй, браток, что там за стрельба в городе?

– Да часовой с перепугу пальнул, а сейчас все тихо.

– И кто эту панику пускает? Говорили, что кадеты в город ворвались.

– Вранье, не верьте.

– Сам-то куда?

– В передовые окопы, с донесением.

– А, ну, удачи.

До самой последней линии обороны Дубровин доехал спокойно, а когда из неглубокого окопчика, почти невидимого в темноте, привстал матрос с винтовкой, поднял здоровой рукой нагайку и хлестнул коня, сорвав его в галоп.

– Эй, куда! – заорали сзади. – Там кадеты!

– Их мне и надо!

Только когда он, изо всех сил вцепившись в гриву, чтобы не свалиться, отмахал половину расстояния до позиций марковцев, сзади стукнул выстрел.

Дубровин мчался, и ветер толкал его в спину, разгоняя ночные тучи. Конь разбрызгивал копытами тающий снег, огибая по кривой три или четыре трупа на пригорке.

Едва лошадь перемахнула ново-мышастовскую дорогу, из канавы выпрыгнули двое и схватили ее под уздцы:

– Стой! Тпру!

– Пожалуйте в гости, господин большевичок!

В него вцепилось несколько рук, перехватив раненое плечо так, что он взвыл от боли. В глазах потемнело, и в себя он пришел через несколько минут:

– Господа…

– Молчать, сука! – двинул его прикладом ближайший офицер.

– Хорошая одежка, – разглядывал его другой. – А ну, раздевайся, чтоб не попортить.

Те же руки содрали с него шинель, открыв погоны.

– Ты смотри, погоны нацепил!

– Господа…

– Молчать!

– У меня донесение…

– На небе отдашь!

– Погодите-ка…

Сквозь болезненную муть в глазах Дубровин увидел того марковца, коловшего пленных в Ново-Дмитриевской.

– Наш, из Партизанского полка.

– Уверен? Что же, прошу прощения, – с некоторым сожалением отпустил штабс-капитана поймавший. – Сами понимаете, обстановочка нервная.

– Где донесение? – подошел крепко сбитый полковник.

– Вот, – морщась, вытащил бумагу Дубровин и потерял сознание.

Очнулся он, когда к позициям подлетела орудийная упряжка, лихо развернулась, обдав жидкой грязью не успевших заслониться. Расчет ловко отцепил и навел орудие тупым рылом на восток, к Екатеринодару.

В сырой мгле плеснул огонь из ствола, снаряд с воем ушел в город, где не смолкая трещали выстрелы. Снова вспыхнуло, ударил грохот пушечного выстрела, уши заполнил звон, сквозь который Дубровин не сразу разобрал хлесткую скороговорку пулеметов.

– Что там?

– Офицерский полк ведет бой в городе! Марков с ними!

Последнее, что разглядел Дубровин – клубы подсвеченного пламенем желтого дыма над домами.

В следующий раз он пришел в себя гораздо позже и не сразу понял, где находится: койка, заправленная относительно чистым бельем, серое одеяльце, наполовину крашеные, наполовину беленые стены…

– Это что, госпиталь? – повернулся он к соседней койке.

– Войсковая больница, – улыбнулся молодой человек с забинтованной головой.

– А Екатеринодар… взяли?

– А вы как думаете? – улыбнулся тот еще шире, но охнул и схватился рукой за щеку.

– Взяли… – штабс-капитан блаженно откинулся на подушку.

Сосед, прапорщик Ударного полка, рассказал все по часам: как бригада Маркова ночью ворвалась в город, как на улицах шел рукопашный бой, как стреляли из-за каждого угла и дрались на каждом перекрестке, как державшие Сенной базар и Всесвятское кладбище партизаны захватили заехавший к ним дуриком красный броневик, как с этим броневиком ударили в сторону Черноморского вокзала…

Красных прижимали к реке, среди них вспыхнула и всех разом охватила паника, в некоторых полках, по сообщениям пленных, убили заподозренных в измене командиров – и покатилось. Громадная масса войск, превосходящая втрое силы вымотанных последними боями добровольцев, кинулась бежать. На станции один удиравший бронепоезд врезался в другой, оба сошли с рельс и были захвачены корниловцами.

В руки добровольцев попали громадные, по словам прапорщика, запасы снарядов и патронов, красный командующий Автономов убит, взято несколько тысяч пленных, повешено без счета большевиков. Организованно отступить удалось только отряду Сорокина, усиленному моряками Черноморского флота.

– И все почему? – радовался сосед. – Донесение вовремя доставили! Уж не знаю, кто сумел, но, считай, спас Партизанский полк. Они же в полном окружении оказались. Не успей генерал Марков с правого фланга ударить, большевички бы всех партизан перебили!

Внутри все пело, Дубровин лежал на койке и счастливо улыбался. Перед глазами его снова и снова проходили люди и кони, обросшие ледяной коркой, в ушах звучал скрип промерзшей насквозь одежды, в которой почти невозможно было поднять руку или влезть в седло… Как он пробирался в Ростов, как его в Пологах отпустил скуластый «товарищ», назвавшийся начальником милиции. В памяти всплыли его слова «В любом случае, дело ваше проиграно» – как же, как же! Екатеринодар взят, со всех концов Кубани, Причерноморья и Кавказа сотнями валят записываться в добровольцы, армия растет и залечивает раны – мы еще посмотрим, чья возьмет!

На исходе второй недели Дубровину выдали новую форму – пусть солдатскую, зато чистую и целую. Он устроился у окна, сестра милосердия, которую все называли Вавочка, сидела рядом и пришивала ему на гимнастерку погоны.

Дробь барабанов и взревевшие следом медные трубы подбросили его с места – по Красной улице, упиравшейся в войсковую больницу, шла обтрепанная часть под андреевским флагом.

– Отряд полковника Дроздовского, – тут же объяснил всезнающий прапорщик-корниловец. – От самой Румынии прошли, из Ясс, пробились аж до Ростова. Взяли его штурмом уже после нашего ухода.

Дроздовцев от подножия памятника Екатерине приветствовали вожди Добровольческой армии – генералы Алексеев, Корнилов, Марков, Деникин и невесть откуда взявшееся беглое Кубанское правительство.

Всего тысяча с небольшим дроздовцев дошла сюда, в Екатеринодар.

Всего тысяча, но Дубровин видел в их глазах все ту же отрешенность и готовность к жертвам, которые помогали Добровольческой армии побеждать.

Так, из одиночек, как сам он и многие другие, пробиравшиеся к генералу Корнилову, из сотен и тысяч родится неодолимая лавина, которая сметет «товарищей».

Внезапно кольнула совесть – а как же тот, в Пологах? Но Дубровин горько усмехнулся – честь русского офицера не купить за деньги и кусок хлеба с салом.

Еще сочтемся. Обязательно сочтемся.