Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Незаконный переход границы

Июль 1918, Москва

Табор наш разросся до десяти человек – нашлись все-таки несколько анархистов, рискнувших променять относительно спокойную и не сильно еще голодную Москву на относительно сытое и не сильно спокойное Приазовье. То ли из природного авантоюризма, то ли из любопытства, то ли все-таки по идейным соображениям.

Лучшим приобретением стал Гриша Максимов – агроном по образованию, прапорщик военного времени, постоянный автор газеты «Голос труда» и, к тому же, анархо-синдикалист – целый кладезь достоинств!

Остальные же предпочли впустую прозябать в Москве, шатаясь между клубами. Бурцев, хоть и относился к анархистам куда лучше большевиков, так и сказал:

– Ваши товарищи путаются в городе без всякого смысла, а если берутся за какое-либо дело, то чаще всего, чтобы не пухнуть с голоду.

– Продают душу за паек?

– Вроде того. Некоторые, правда, от стыда перед другими социалистами.

Я только зубом цыкнул:

– Какое там! Мне десятка три человек перечислили, кто пошел к большевикам работать, да к ним и вписался.

– Есть и такие. И даже среди наших, – согласился Бурцев.

Процесс вполне понятный и естественный: чья власть, того и вера. Большевики в Москве и прочих больших городах подминали все под себя, а основная масса шла за теми, за кем сила. Так было всегда, так будет и впредь. Значит, надо становиться сильными.

Выехали тремя группами: Лютый первым с тремя новичками, следом я с Розгой и Максимом, замыкающим Гашек с двумя – ну, чтобы в каждой было по одному гуляй-польцу. За Сидора я уверен, а за Ярика тем более – вывернется где угодно, даже при том, что надежные документы выправили только нам троим. Новичкам слепили абы что умельцы из анархистов, а вот братьям Малахановым придется обойтись своими.

В поезде я натаскивал обоих: дескать, рабочие московского завода «Дукс», с голодухи перебираются в Александровск, на завод ДюКо. Так себе легенда, особенно если на руки Пашки глянуть и сравнить с Максимом – мягкие, белые, без мозолей. Барские, прямо говоря, руки. Поначалу мелькнула мыслишка представить Розгу беглым офицером, но какой из уркагана офицер? Повадка выдает сразу.

– Не дрейфь, корынец, заправим немцам арапа! – отмахивался Розга, словно мотался через пограничные пикеты по десять раз на дню.

А я все больше стремался – с этой привычкой жить одним днем мы еще наплачемся. В очередной раз заставил повторить легенду, в очередной раз нарвался на легкомысленное отношение, плюнул и полез на верхнюю полку. Еще раз вытащил и просмотрел свои документы – Константин Иванович Андреев, уроженец Больше-Токмакской волости Мелитопольского уезда Таврической губернии, учитель, прапорщик военного времени. Все как надо: реквизиты, фактура, шрифты, конфигурация, печать, на мой непосвященный взгляд – хрен отличишь, но черт его знает, какие там у немцев проверяльщики, и повинтят меня при первом взгляде на документы, поскольку запятая не там стоит и скрепочка неправильная – случались такие истории, правда, лет на двадцать позже.

Бог весть, что там за технари у Дзержинского. Вон, того же Орлова без проверки взял в ПетроЧеКа да еще порадовался, что такой опытный специалист сам пришел работать. Оставалось надеяться, что в технический отдел Феликс не по рекомендациям партийным набирал, а по умениям.

Хотя Феликсу в голову всякое могло взбрести, при его-то лихорадочном блеске немигающих глаз и недосыпе. Остальные виденные мной «вожди» – Свердлов, Ленин, Спиридонова – тоже не лучше, у каждого можно заподозрить нервную болезнь.

Ба! А может, фанатизм и есть психическое расстройство, а они все – недообследованные пациенты? Человек упарывается в некую идеологему (мировую революцию, плоскую Землю, арийскую физику, богоизбранность, нужное подчеркнуть) и с порога отметает любые попытки донести иную точку зрения. Верую, ибо абсурдно – и все тут, никакого критического восприятия. А ментальное здоровье, насколько я помню, подразумевает наличие самокритики. Ну, до определенных пределов, когда она превращается в самоедство и уверенно скатывается в другую крайность.

И чем выше фанатик на общественной лестнице, тем страшнее. Вон, Гашек поминал, как их полковник сбрендил и разослал из Брно во все города и веси секретные телеграммы с приказом «Быстро сварить обед и наступать на Сокаль». У австро-венгерской военной машины хватило ума сообразить, что дело нечисто, но реагировала она в своем придурковатом стиле: нешифрованные телеграммы во внимание не принимать, но адресатам вручать, так как инструкций о невручении не поступало. Но ведь любая бюрократическая машина (а большевики создают именно такую) действует аналогично! Волосы дыбом, если представить такого полковника на вершине иерархии…

Как ни терзался подобными мыслями, но перестук колес убаюкал, и я заснул, не обращая внимания на махорочный дым и портяночные ароматы, частые остановки и рывки с места, бухтение и ругань попутчиков.

Июль 1918, Курск

В Курском Губсовете мы предъявили бумаги от Свердлова и получили на троих комнатку в бывшей гостинице «Петербургская». Жилье приличное, но не самое понтовое – советское и большевицкое губернское начальство оккупировали гостиницу Полторацкого, от которой нас отделяли Красная площадь и линия трамвая. Меня некоторое время преследовало дежа-вю, особенно при взгляде на характерный купол Знаменского собора, но через каких-то три-четыре часа я сообразил, что Красную площадь после революции и, особенно, после Великой Отечественной войны полностью перестроили. И что в гостинице «Центральная», вставшей как раз на место гостиницы Полторацкого, я раза три или четыре проводил встречи профсоюзного актива.

Здесь и сейчас, на своеобразной перевалке перед заброской на Украину, тоже собрался актив большевиков, левых эсеров и анархистов. На эсеров посматривали с подозрением – только что подавили восстания в Ярославле, Рыбинске и Муроме. Затеянные правыми эсерами, но кто будет разбираться? Тут из анархистов в большевики легко переходят, а уж из одних эсеров в другие вообще как нечего делать. Но что меня удивляло – уже середина июля, а в Москве никакой бучи и посол Мирбах жив. Неужели я сумел убедить Спиридонову и Ко? Или они, столкнувшись с неготовностью к выступлению, затаились до лучших времен? Хотелось бы думать, что нет, вряд ли они ждут следующего Съезда, плюс кое-какой компромисс наметился с большевиками.

Товарищи революционеры демонстрировали решительный настрой, почти у всех имелись связи, проводники, деньги и продовольственные аттестаты. И не надо думать, что они вели жизнь аскетов – в бывшем ресторане, а ныне столовой гостиницы помимо дежурного меню «щи да каша» имелись и другие блюда. Без особых изысков, но имелись.

Розга, увидев такое, тут же исчез.

Мы с Максимом устроились в комнате и, выяснив, что горячая вода появится никак не раньше победы мировой революции, оставили все ценности коменданту здания на хранение, а сами отправились в торговые бани на Почтовой. Намылись, напарились и довольные вернулись обратно в рассуждении чего бы покушать, но едва присели в комнатке, в дверь ударили и заскреблись.

Максим осторожно приоткрыл, и на него чуть ли не рухнул один из активистов:

– Помогите…

Лицо бледное, потное, глаза в кучку, не вцепись он одной рукой в Максима, а другой – в косяк, упал бы.

– Что случилось? – мы подхватили его с двух сторон.

– Ударили…

– Кто? Где? Когда?

– Не знаю… На черной лестнице очнулся…

– Так, давай-ка к коменданту, пусть разбирается.

Я тщательно запер дверь, и мы поволокли страдальца вниз, в бывшую контору управляющего, где выяснилось, что после удара по башке из карманов пропали деньги и документы.

Комендант тут же накрутил телефон, вызвал врача и отзвонил в ЧеКа, а в ожидании специалистов принялся расспрашивать потерпевшего. Но тому пришлось сперва налить воды, а потом вытягивать односложные ответы как щипцами: шел по коридору, удар, темнота, очнулся – гипс, то есть неизвестно где. Выполз в коридор, кое-как встал, добрался до нашей двери, все.

Комендант безо всякой оглядки на процессуальные требования (вряд ли он вообще имел о них представления) охлопал его по карманам и добыл только коробок спичек. Тут подоспел врач с саквояжиком, а следом два решительных мужика в гимнастерках, с наганами на поясе и мандатами ЧеКа. Дождавшись, когда врач диагностирует сотрясение и даст понюхать нашатырного спирта, принялись расспрашивать уже всерьез:

– Что в карманах было? Сколько денег? Какие документы?

– Керенками, царскими, совзнаками и лебедь-юрчиками, тысяч на пятьдесят…

– Какими юрчиками???

– Карбованцами Центральной Рады, с подписью Лебедь-Юрчика…

– Понятно… – переглянулись чекисты. – А документы какие?

– Конспиративные, для перехода границы.

Вот тут появился и второй страдалец – тоже ударенный и тоже валявшийся без сознания, только в подвале. Видимо, от холодка он очухался быстрее и сумел до коменданта добраться сам. Врач уже успел сложить свой арсенал, но вздохнул и повторил все процедуры: сотряс. И точно так же от удара сзади-справа.

Чекисты развели пострадавших в кабинет и приемную, а нас выставили вон. Ну, хозяин – барин, и мы отправились в столовую.

Но поесть нам не дали – на улице скрипнули тормоза, бодро прокричали команды, затопали сапоги, гостиницу окружили бойцы батальона ЧеКа и приступили к арестам.

Вот так я оказался в ЧеКа второй раз.

Обстановочка там покруче, чем в Царицыне – так ведь ЧеКа губернская, а не уездная, и военные в Курске власти имели меньше. Зато на каждой площадке, у ворот и у подъездов – по часовому при винтовке, по коридорам снуют туда-сюда страшно деловые сотрудники при портфелях, в кабинетах пишбарышни по клавишам стучат. Одеты все вразнобой, но по летнему времени относительно легко, хотя двух персонажей в кожаных куртках я засек. А вот посетители все как один – без малого в лохмотьях. Во всяком случае, одежда старая, поношенная, даже у явных белоручек, наверное, для социальной близости наряжались.

По лестнице сквозь клубившиеся из комендантской облака табачного дыма, пронесся ловкий малый, перепрыгивая через ступеньку и балансируя подносом с десятком стаканов слабенького чая. Не иначе из бывших трактирных половых или официантов.

Нас и еще десятка два постояльцев «Петербургской» упихали в камеру, откуда дергали на допросы по одному-два человека. Прикинул, что торчать тут долго, лечь поспать негде, и принялся барабанить в дверь.

Безрезультатно – не я один такой умный, караул давно привык. Часа через два, когда мы все перезнакомились и поделились друг с другом возмущением и раздражением, меня вызвали.

В приемной на диванчике жались два не то свидетеля, не то посетителя, в их глазах читалось опасение перемены статуса на арестантов или обвиняемых. У окна стрекотал «ундервуд», за которым спиной к нам сидела… Татьяна. Ее темно-русые волосы, Ее фигура, шейка и завиток над ней, аж сердце захолонуло, но она обернулась на стук двери, и наваждение пропало: глаза карие и губы тонкие.

Не она, и слава богу.

В комнате с наглухо занавешенными и заткнутыми так, что не проникало ни лучика света, окнами – большой стол и табурет перед ним. Со стола прямо в глаза била лампа. Ну как била – тут яркость от силы ватт сорок, это вам не ксенон и даже не стоваттники. Но интересно, где граждане чекисты таких фокусов успели набраться, похоже, кто из бывших консультировал.

Меня усадили так, что я видел только конвоиров слева-справа и сидящего за столом. Он изображал страшную занятость, перекладывал бумаги, читал их, ставил резолюции и не обращал на меня внимания. Ну да, знал я эти фокусы – после того скандала с нашим самиздатским журнальчиком «Мы – сами!» и обложкой «За Советы без коммунистов» нас дергали на «беседы» в тогда еще живой КГБ. Вот молоденькие лейтенанты, отрабатывашие разнарядку, и старались нагнать на нас страху, делая вид, что очень-очень заняты жутко серьезными и секретными делами. Да только в те годы страх перед всемогущей Конторой уже улетучивался, и мы позволяли себе всякие вольности – ну в самом деле, что нам могли сделать? Максимум выпереть из института, а тут коленкор совсем иной, тут и к стенке прислонить могут.

– Фамилия, имя, отчество?

Вопрос прервал мои воспоминания и прозвучал настолько неожиданно, что я чуть не вздрогнул. А хозяин кабинета все так же возился с бумагами.

– Махно Нестор Иванович. Прошу…

Сзади на плечо легла тяжелая рука:

– Молчать! Отвечать только на вопрос.

Еще несколько минут шуршания, скрипа стального пера и стука им же в донышко чернильницы:

– Настоящие фамилия, имя, отчество?

– Махно Нестор Иванович.

Вот ведь сукин сын – что первый раз, что второй даже не записал ответ! Ну да ладно, двум смертям не бывать, а одной не миновать, подождем. Табурет наверняка поставили нарочно, чтобы прислониться нельзя было. Может, к стене, да только ее в темноте за пределами конуса от лампы и не видно.

Вошел секретарь, принес еще стопку листов, забрал другую и удалился. Хозяин, не поднимая головы, задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Так мы игрались, наверное, полчаса. Он сдался первым:

– Почему при вас документы на имя Константина Ивановича Андреева?

– Справьтесь у товарища Дзержинского, документы делали в техническом отделе ВЧК.

Снова пауза. Снова зашел секретарь, совершил ритуал обмена бумагами и вышел.

Из соседней комнаты раздались жуткий вопль, потом возня, потом глухой крик, словно рот заткнули.

Хозяин вскочил и вышел.

Звуки в соседнем кабинете затихли, время шло, а я все так и загорал под сорокаваттной лампочкой, терзаясь неизвестностью – не за себя боялся, за Максима. Я-то под солидным зонтиком, а он вообще без прикрытия. Сколько так просидел – не знаю, но хозяин кабинета вернулся с пучком телеграфной ленты, сел за стол, опустил лампу и быстро написал что-то на маленьком листке, который протянул мне:

– Вы свободны.

– Нас двое. Еще Максим Малаханов.

– Подождите в приемной, сейчас оформим.

Конвоиры вышли вслед за мной и тут же закурили:

– Ну ты везунчик! Еще немного и амба.

– С чего вдруг?

– Дак у товарища Калнынша с этим просто. Чуть что – сразу в ревтрибунал, а там в расход подписывают.

– А Максим, который со мной, где?

– Не знаем, его другой караул забирал.

Я дернулся обратно к двери, но меня придержали:

– Не суетись. Если Калнынш сказал, что сейчас оформят, значит, приведут.

– А если его уже того???

– Тоже не суетись, уже не поправишь.

Определенный резон в этой жутковатой философии был, и я плюхнулся на тот диванчик, с которого пропали два посетителя – неизвестно только, в каком направлении.

Максима едва не отправили в трибунал и выдернули в самый последний момент. Привели его злющего и помятого.

– Что случилось?

– Суки, питерского пролетария в контры записать решили! Ну я им дал! – он показал сбитые костяшки пальцев.

Ага, а они его отметелили в ответ.

– Цел? Ничего не сломали?

– Цел…

Снова хлопнула дверь кабинета, вышел Калнынш, протянул еще один пропуск и суховато извинился.

Хамить и обещать, что доложу Дзержинскому, не стал (но нажалуюсь обязательно – пусть знает, как на местах реализуются его идеи о законности и гуманизме), просто кивнул, что принял к сведению.

До гостиницы нас даже довезли на пролетке, хотя от Дворянского собрания, где разместилась ЧеКа, идти от силы минут десять. Постояльцы вернулись далеко не все, а кто вернулся, на чем свет костерил чекистов, причем не за арест, а за нарушение конспирации.

Есть хотелось невероятно, и мы тут же завернули в столовую, где смолотили жидкий супчик с перловкой и по куску хлеба, а зря. В комнате нас ждало целое пиршество: колбаса, вареная картошка, селедка, зеленый лук, а также два ломтя жареной свинины, не считая большой бутылки с квасом и маленькой – с водкой.

А на кровати лежал Пашка, закинув ноги в сапогах на спинку.

– Ты где был?

– Пошел шамовку искать, возвращаюсь, а тут двое сбоку нарисовались, лягавые да шпоры чертуются, – через губу объяснил Розга. – Ну я кувырнуться не захотел, ухрял на хазу к корешам.

Максим без слов ухватил не ожидавшего Павла за ворот, вздернул на ноги и влепил звонкую оплеуху. Розга рванулся было ответить, но сдулся – сыграли остатки патриархального воспитания, невозможность поднять руку на старшего брата.

– По-человечески говори, а не этим поганым вашим языком!

– Так я и говорю, пошел шамовк…

– Я те щаз еще разок съезжу, – пообещал Максим.

Розга вздохнул и, старательно подбирая слова, начал:

– За едой вышел, а когда вернулся, тут двое…

Максим занес ладонь для удара.

– … облава, милиция и чекисты. Я в сторону, отсиделся в тихом месте у знакомых.

– Каких знакомых? – я пододвинул стул и сел.

– Деловые, по Москве знаю, работали вместе.

Максим чуть не зарычал:

– Работал он! С-сука…

– Не заводись, – придержал я его. – Как нашел?

– На базаре, когда за едой пошел.

– Украл?

– Нет, – он даже выставил ладони вперед. – Купил. Хавк… Еду красть последнее дело.

– Когда вернулся?

– Час назад.

Кроме еды Розга прикупил и набор слесарного инструмента, Максим тут же кинулся перебирать тисочки, напильники и плоскогубцы, время от времени комментируя найденное:

– Черта! Плоски! Малка! Француз! О, шведик!

– По-человечески говори, а не этим непонятным слесарным языком! – брякнул Розга и на всякий случай отступил подальше в угол.

Вот будь Максим менее увлечен – точно брату вломил бы, а так и внимания не обратил, все сокровища разглядывал. Истосковался человек по работе.

За всеми делами успел я выяснить по нескольким адресам, что Лютый прошел границу пару дней тому назад, справился и о других товарищах, но про них ничего не узнал. Пришло время отправляться, несмотря на сомнения в документах братьев Малахановых, и тут Розга, бежавший работы как черт ладана, удивил – уболтал паровозную бригаду и поехал в тендере, помахивая угольной лопатой.

Июль 1918, Харьков

Поезд, набитый сотнями мешочников, довез нас до Беленихино, последнего полустанка перед разграничительной линией. В густой толпе на дороге к границе частенько мелькали лица, которые я видел в Гуляй-Поле, Александровске или Екатеринославе. А меня долго рассматривал знакомый парень, но так до конца и не уверился, что это я. Видимо, трансформация еще не закончлась, хотя расти я перестал.

Чтобы не бить ноги, по примеру других наняли подводу и закидали в нее вещи. Пока я под грюкотание колеса изводил себя мыслями о предстоящей проверке, чумазый от угля Розга открыл свой чемоданчик, покопался в нем и выудил две бумажки. Одну сунул брату, вторую запихал во внутренний карман пиджака.

– Что это там у тебя?

– Да ничего, так, ксивы левые, на слесаря и кочегара.

– Ну-ка, дай глянуть! – я оперся рукой о борт телеги и привстал.

Розга скривился, но протянул мне паспорт на имя Ивана Яковлевича Шепеля, уроженца Таганрога, проживающего в Бердянске.

– Где взял??? – прошипел я ему прямо в ухо, чтобы возчик не расслышал.

– Где взял, там уже нету, – он выхватил бумагу у меня из рук, свернул в четыре раза и снова засунул поглубже.

– Товарищей ограбил???

Розга отодвинулся, отвернулся и засвистал «Таганку».

Впереди замаячил пикет Красной армии, с разборками пришлось повременить.

На удивление, что эту проверку, что немецкую, мы прошли с легкостью. Разве что немцы в своих рогатых касках решили прошерстить багаж Максима, но при виде инструмента захлопнули чемодан и пропустили. Перепачканный Розга тоже прошел без вопросов.

Телегу мы отпустили и уселись на чемоданы невдалеке от железнодорожной колеи, на которую ожидался поезд из Белгорода.

– Рассказывай.

– Я их на базаре срисовал, – Розга презрительно сплюнул, почти не разжимая губ.

– И что, за это по башке?

– Треплются много, деньги засветили.

– Нас всех в ЧеКу из-за тебя загребли, Максима чуть не расстреляли!

– Ну так не расстреляли же, – равнодушно хмыкнул Розга. – Не боись, корынец, я фартовый. А этих бы все равно повязали, языки уж больно длинные.

– Значит, так. Чтобы головами от твоей дурной удали не рисковать, впредь любые действия только с моего разрешения.

– А если нет? – прищурился Розга.

– А если нет, отправишься на все четыре стороны.

Он фыркнул и замолчал.

Пока мы переругивались, подошел состав из Белгорода, и вся толпа ринулась к нему, с криками, толкотней и скандалами. Лезли через двери, окна, забирались на крышу, отпихивая друг друга и закидывая мешки в любое подходящее отверстие.

В первый поезд мы даже не совались, уж очень не хотелось свернуть шею.

Во втором Розга углядел вагон, вокруг которого хороводилось существенно меньше желающих, и мы рванули туда, но обломились – там ехали только железнодорожники и немецкий караул, отгонявший всех посторонних.

– Простите, а поезда идут только до Белгорода или дальше на Харьков? – Максим попытался хоть что-то извлечь из ситуации и обратился к величественному кондуктору.

Тот поглядел искоса, расправил вислые усы и молча удалился, поблескивая новенькой кокардой с трезубцем.

– Шановный добродию, выбачте, а потягы йдуть лыше до Билгорода, чы дали на Харкив? – догадался я спросить удаляющуюся спину.

– До Харкова, – снизошел самостийный путеец.

В поезд мы сели благодаря Розге. Он попросту забил на любые проявления благовоспитанности и отшвыривал любого, кто мешал пройти внутрь, попутно строя рожи на грани блатной истерики – желающих возражать не нашлось, особенно после того, как к расчистке пути подключился Максим.

В пробитом ими коридоре я прошествовал до вагона и далее, до занятой нами с боем полки, одной на троих. На ней предстояло провести сотню километров или шесть-семь часов до Харькова, где нас встретили почти что с почетным караулом.

Гетманские гайдамаки оцепили состав и погнали всех на «фильтрацию» в пустующий пакгауз, уставленный грубо сколоченными лавками. Едва расселись и затихли, как на небольшом возвышении появился весьма упитанный дед с красным от жары лицом, белоснежными усами, в летнем полотняном костюме, ослепительной белизны вышиванке и с бантиком красной же тесьмы под горлом.

Только я подумал, что ансамбль идеально подобран под внешность, как дед подозвал к себе и перекинулся парой слов с начальником воинской команды. Его форма тоже неплохо бы смотрелась на оперной сцене: длинный жупан с застежками из витого шнура (как у гусар, только раза в четыре уже), синие шаровары и барашковая, невзирая на июль, шапка-мазепинка с белым шлыком и кисточкой.

Дидусь подошел к краю возвышения и оглядел собранных:

– Ну що, москалыкы, доихалы?

Большинство в зале радостно подтвердило – доехали, доехали!

– А якого биса? Чого вы прыперлыся? Жерты у ваший Москви ничого?

И пошло-поехало – наверное, минут двадцать он изливал недовольство и призывал все кары небесные на наши головы. Помянул и колбасу с салом, и хлеб с сахаром, и гречку с борщом, на которые, по его мнению, мы налетели как мухи на мед.

Зал гудел, я уверился, что Паустовский и Булгаков точно писали с натуры, а дидусь метал громы и молнии, завершив эту необычную политинформацию призывом валить обратно в Москву и там целоваться с «жидовским правительством».

– Тьху, голодранци! – он реально плюнул в зал, развернулся и удалился.

– Что это было? – вышел из оцепенения Максим.

– Да так, местная экзотика.

– Что дальше будем делать? – Розгу интересовали практические вещи, а не политические закидоны.

– Надо найти Лютого и Борю Фидельмана.