Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Батько. Приазовье

Ховайся в жито!

Апрель 1918, Гуляй-Поле

Давно замечено: дела обычно идут косяком, и чем важнее и срочнее главное дело, тем больше на тебя валится мелких, отвлекающих. И никакой тайм-менеджмент, никакие курсы по эффективному разделению задач или вычленение приоритетных действий никак этот принцип не отменяют. Если аврал – значит, вскоре он усилится, а если ты к этому не готов, то все вообще полетит в тартарары.

Мы только что вернулись с позиции под Федоровкой, где более-менее удачно отбились от шедшего мимо отряда Дроздовского. Во всяком случае, ущерба им нанесли больше, чем поимели сами.

Но следом за Дроздовским шел первый австрийский отряд.

То есть до появления немцев и окончательного нашего перехода в подполье оставались один-два дня. Мы готовились к этому и раньше, но, как обычно, многое откладывали на последний момент. И тут как началось…

Где больше года носило Сашко Каменюку, никто не знал – как случилась в Питере революция, так больше весточек не присылал. Жена его месяца два погоревала, а потом взяла приймака из сербов и к весне ходила на сносях, а тут и Сашко объявился.

Важный, при шашке и револьвере, в ладном пальто поверх офицерского кителя, только без погон. Сапоги новые, на заказ шитые, с калошами – прямо с подводы в в грязюку на Базарной! И даже кожаный саквояж вместо заплечного мешка – ну точно барин! Соседи прилипли к окнам, кое-кто вышел на улицу, посмотреть, что дальше будет, а самый сообразительный послал хлопчика на завод Кернера, где работал серб-приймак.

Сашко проследовал в дом, после чего немедленно подтвердился скандал – сначала взревел Каменюка, следом завизжала жена, упало тяжелое, заголосили старшие дети, с дребезгом и лязгом покатилось жестяное ведро, не иначе от пинка сапогом…

Когда Сашко, намотав на руку волосы жены, бегом протащил ее из дому, выволок во двор и шваркнул головой об дерево, подоспел серб.

– Хей, ты си чоловик! Что радишь? Са бабой бориш се? – закричал он, мешая русские, сербские и украинские слова.

Сашко обернулся и бросил жену, она бессильно сползла по стволу и завалилась на бок.

– А-а-а, ссука! – оскалился Каменюка и потащил шашку из ножен.

Давя друг друга, собравшиеся у плетня соседи шарахнулись.

– Убивают! – заголосили бабы.

Вот на эти крики мы с Саввой и кинулись из Совета, даже не закончив подводить итоги вылазки под Мелитополь. Но опоздали – серб при виде шашки метнулся в калитку, но Сашко в два прыжка его догнал и рубанул сзади, развалив наполы. Зеваки дернули врассыпную.

– Ану, кинь шаблю! Не балуй! – еще на подходе крикнул брат.

– Мое дело! – прохрипел Сашко, сжимая в чуть подрагивающей руке шашку.

По улице за нами бежали, дробоча сапогами и ботинками бойцы еврейской роты, дежуривший по Гуляй-Полю.

Каменюка, стоя над зарубленным, поднял на них красные глаза:

– А-а-а, жиды!

– Брось шашку! – повторил я.

Сашко, поднимая клинок, шагнул нам навстречу.

– Кинь! – Савва поднял пистолет и направил его в лоб Сашко.

– Да пошли вы, иуды! – он замахнулся.

Ба-бах! – грохнуло у меня за спиной, вместо глаза у Сашко вспухло кровавое месиво, он покачнулся, сделал шаг и упал.

Щегольская фуражка укатилась в канаву.

– Лютый, мать твою, куда поперед батька лезешь? – выплеснул я адреналин на своего вечного спутника. – Его повязать да судить…

– Нехрен таких судить, – мрачно перебил меня один из вернувшихся соседей. – Жинка-то кончилась…

– А ребенок? – только и выговорил я.

– Выкидыш, – немолодая баба прикрыла рот уголком платка.

Вызванный доктор Лось подтвердил четыре смерти. Следом незнамо откуда появился долговязый настоятель Крестовоздвиженской церкви и, недобро поглядывая в нашу сторону, принялся распоряжаться подготовкой к похоронам.

– И чому вин взбисывся? – протянул Лютый, запихивая в барабан новый патрон вместо отстрелянного. – Ну байстрюк, подумаеш, велыка справа, може Сашко й сам байстрюк.

– Зовсим люди з глузду зьихалы, – печально резюмировал Савва. – Щойно, видразу за зброю хапаються. Вже четвертый схожый выпадок у волости. Все вийна, будь вона неладна, що буде дали, и подуматы страшно.

Подвывали набежавшие бабы-плакальщицы, а мы вернулись в Совет, где ждали срочные дела и мелкие делишки. Едва-едва очухались от внезапного смертоубийства, как ввалился Евген Полонский в сопровождении полноватого матроса с кошачьей рожей.

– Батальон в порядке? Раненые, убитые, имущество? – немедленно насел на него Крат, но Евген отстранил его рукой и прошел прямо к моему столу:

– Дай бронепоезд!

– Чего вдруг? – опешил я.

Он дернул шеей, помедлил, а потом выпалил:

– Сдаю батальон.

– Вот это новости, – потянул себя за ус Вдовиченко.

– Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою. Чего это тебя в командиры бронепоезда потянуло?

– Мы порешили, в Крым пробиваться будем.

Крат, я и Вдовиченко переглянулись – с одной стороны, при немецкой оккупации бронепоезд, даже такой условный, как наш, девать некуда. Это же не броневики, с которых поснимали и попрятали все ценное, а сами корпуса раскидали валяться по трем гуляй-польским заводам. А с другой, мы предполагали наш квазибронепоезд отправить на восток, вывезти раненых, а дальше как решит команда – может, отойдут с большевиками к Царицыну или зарубятся с казаками у Луганска, по обстановке.

– Так, Евген, давай подробнее. Кто такие «мы»?

– Все наши, на митинге проголосовали, – влез котообразный. – Идти к братишкам, в Севастополь.

– Вечно у вас, у флотских, бардак! – брякнул я в сердцах, и эти слова услышал как раз зашедший Щусь.

– Чого це бардак? В нас порядок!

– Да вот, Федос, моряки порешили в Крым прорываться.

– Ну то им пры нимцях тут не сховатыся, воны ж чужынци, кожного за версту выдно, – сдвинул папаху на глаза Щусь и поскреб в потылице.

Тут-то он прав – морячки в наших краях фигуры инородные, выделяются, ладно бы десяток-другой, их можно по дальним селам раскидать, за своих выдать, но флотских к нам набежало аж три сотни! Столько не спрятать, им точно валить надо. А еще на восток быстренько подрывались Гашек, а также осевшие в наших краях австро-венгерские пленные, от чехов до хорватов. Если к румынам на луганских заводах или к сербам, воевавшим на стороне Антанты, будущие оккупанты претензий не имели, то с подданными двуединой монархии все обстояло гораздо хуже. Согласившись вступить в добровольческие части они де-факто перешли на сторону противника, а за такое военная юстиция любой страны без лишних разговоров могла наладить на виселицу, как де-юре изменников.

Но мы-то рассчитывали моряков отправить охраной при санитарном эшелоне.

– Ну предположим, а что, в Севастополе спрячетесь? Немец ведь и туда дойдет!

– Там корабли! – горячо возразил Полонский.

– У море пидемо, до Новоросийська! – поддержал его Щусь.

– Артиллеристов не отдам! – внезапно очнулся Паня Булочуб.

– Та яки гарматы пид нимцямы? – хохотнул Федос.

Полонский тоже улыбнулся:

– Действительно, Пантелей, зачем?

– Не отдам! – упрямо набычился Паня. – Немец уйдет, откуда орудийную прислугу брать? Пусть учат втихую!

– Ха! Не виддасть вин! А ось выкусы! – Щусь свернул немаленький кукиш и сунул под нос Белочубу.

Пришлось со всей дури хлопнуть ладонью по столу, выбив пыль из папок:

– А ну прекратите!

Спорщики разошлись по разные стороны.

– Садитесь, думать будем.

Отпускать матросов очень не хотелось – бойцы упорные, умелые, хоть и своевольные. Символ революции, туды их в качель. Но чего не отнять – на флот брали в среднем более образованных, чем в серую пехоту. Машинисты, гальванеры, сигнальщики и куча других полезных специальностей, от коков до черт знает кого, даже до татуировщиков!

А это, кстати, мысль…

Но с Черноморским флотом, как помнил, творилась невероятная чехарда – он то объявлял себя украинским, то удирал от немцев в Новороссийск, то часть кораблей топил там по приказу из Москвы, то возвращался, то на него лапу накладывали союзники… В итоге белые увели остатки в тунисскую Бизерту, где линкоры бесславно доржавели до разделки на металл.

Оставлять всю массу мореманов нельзя, ломать их через колено не получится, время для настоящей дисциплины еще не пришло, значит, надо думать, какую пользу извлечь. Не отдать корабли немцам и Раде? Неплохо, наверняка умений хватит увести в Новороссийск на один-два корабля больше, но этой вольнице особой веры нет… Разве что поставить во главе прорыва человека понадежнее, чем Полонский.

– Федос!

– Га?

– Собирай всех наших, кто на флоте служил, пойдешь на бронепоезде старшим.

– О це дило!

– А как же… – подскочил на стуле Белочуб.

– Спокойно, Паня! Евген, человек десять артиллеристов надо оставить, нам без них зарез.

– Двадцать, не меньше!

– Хорошо, Паня, не меньше десяти и не больше двадцати, если согласятся. Понятно?

– Зробимо, – кивнул Щусь.

– В Севастополе хрен пойми, что творится, в любом случае надо уводить корабли.

– Народу мало, – посетовал Евген.

– Что не сможете увести – топите.

– Та як же це?

– Вот так, Федос, чтобы немцы с гайдамаками в нас с наших же кораблей не стреляли. И вот еще, пошли к Крату, пошушукаться надо.

Поставив Лютого в коридоре у двери и плотно ее прикрыв, я потянул к себе обоих мореманов:

– Есть кто татуировки делать умеет?

– Ты що, Несторе, наколку захотив??? – чуть не заржал Щусь. – «Анархия маты порядку», да? Чи русалку з якорем?

– Да тише ты, оглашенный. Есть у меня одна мысль, но пока не скажу. Так что, умеет кто наколки делать?

Оба наморщили лбы и с грехом пополам припомнили троих.

– Их в распоряжение штаба, для особых поручений. Остальных, кроме артиллеристов, забирайте и рвите в Крым прямо сейчас, время дорого. Если не будете волынку тянуть, успеете проскочить, пока немцы гарнизонами не встали. И при возможности, разведайте остров Березань, у Очакова.

– А що там?

– По данным Голика, интендантские и артиллерийские склады 7-й армии.

– Багато… – мореманы стрельнули глазами друг на друга.

– Мародерством не увлекайтесь, снаряды там к пехотным орудиями. И форма не флотская. Так что разузнайте, что где, на будущее.

– Зробимо, Нестор.

Они умчались собирать флотскую команду на бронепоезд, а я вернулся в большую комнату Совета, носившую отпечаток поспешного и панического бегства: пыль коромыслом, посреди Татьяна упихивает документы Совета, штаба и Ревкома в ящики, два бойца ей помогают, снуют туда-сюда встревоженные товарищи и посыльные.

И дребезжит полевой телефон, специально протянутый сюда с телеграфа – чтоб не бегать с каждым сообщением.

Грядущая оккупация оставляла нам небогатый выбор – оставаться или уходить? Если уходить, то на север или на восток? На севере Троцкий, там нас быстренько раскассируют недобрыми методами вплоть до децимации. На востоке тоже не сахар, там Царицынская оборона, Сталин и черт знает кто еще.

Куда не плюнь, всюду клин – время горячее, выведут в чистое поле, поставят лицом к стенке и пустят пулю в лоб, чтоб навсегда запомнил.

Тем более что абсолютное большинство нашего «войска» никуда от родных сел не двинется. То есть в Царицыне или еще где мы появимся небольшим отрядом, что сразу поставит нас в подчиненное положение. А здесь, в Приазовье, я практически царь, бог и воинский начальник – за год наработан авторитет, создана относительно устойчивая структура, есть оружие и запасы.

Так или примерно так с поправкой на отсутствие послезнания рассуждали и остальные члены штаба, Совета и вообще наши командиры. Единогласно утвердили – остаемся и готовимся пускать немцу кровь. Но остаемся по-разному: например, Савва и вся наша «милиция» вывешивает украинские флаги. Большая часть просто возвращается по домам, поливать грядки машинным маслом. А вот основное боевое ядро, те, кто сильно засветился и кому никак не стоит попадаться на глаза немцам и гетманцам, которые вот-вот скинут Центральную Раду, уходят прятаться на дальние хутора и в лес. Чем дальше в лес, тем здоровее вылез, известное дело.

Ради этого Голик, Задов и набранные ими хлопцы занимались «профилактическими беседами», как это назовут впоследствии: ходили по селянам, кого мы подозревали в симпатиях к самостийникам или, того хуже, к немцам. И без шума и пыли объясняли политику Приазовской республики: мы тут все местные, друг друга знаем с детства и кто чем дышит – тоже. Вон, Софрон Глух против общества выступил, и где теперь Глух, и где его хозяйство? Дымом по ветру ушло. Поэтому лучше жить всем в мире, а то мало ли дураков со спичками бегает.

Удравшие с началом «черного передела» помещики остались неохваченными, но тут уж ничего не поделаешь. Да, наверняка придется эвакуировать коммуны из усадеб, поскольку немцы начнут старые порядки насаждать. Ничего, главное, мы обошлись без раскулачивания колонистов, теперь у них с нами нормальные взаимовыгодные отношения. В Зильбертале, например, мы два орудия спрятали, герр Шенбахер обещал при необходимости задекларировать их как принадлежащие тамошнему «отряду самообороны».

Коли найдут, то заберут их наверняка, но хоть какая-то надежда есть. Мы же за год столько всего нахомячили, что теперь мучаемся – с собой не унести, прятать сложно, оставлять жалко до сердечной боли. Ладно там винтовки да форму – раскидал по людям, вроде и нет ничего. А двести «люйсов» куда девать? Это ведь только кажется, что на большом подворье куча мест для ухоронок. Спрятанное желательно время от времени вынимать и смазывать – значит, на два метра в землю не закопать. Чтобы случайно не нашли – значит, чердаки да сеновалы, где постоянно возятся ребятишки, отпадают. Чтобы не нашли не случайно – значит, не годятся все привычные места. В любом сельском доме бумаги и документы хранят за иконами, деньги и ценности – в тряпице за стрехой. Вот и остается на деле хороших тайников раз, два и обчелся.

Да еще человеческий фактор – сегодня боец с нами, а завтра у него в голове перемкнет, и он пойдет за гетманцев, добровольцев, красных, петлюровцев, да хоть за черта лысого, выбор-то богатый. И это если от всех ужасов гражданской войны попросту не съедет с катушек, как Сашко Каменюка.

Оглядел с тоской помещение Совета – привык за год. Вот лавка, на которой сколько раз ночевал, вот стол за которым собиралась Гуляй-Польская группа анархистов, Ревком и Совет, как ни назови. Имущества уйма за год наросла, от обычных перьевых ручек до полевого телефона. Татьяна все по уму обустроила, шкафы-папки, нормальная канцелярия. Тоже суетится, разбирает наши бумаги, часть уже во дворе жгут.

Только учетные записи Крат не костер отдавать не пожелал, вцепился – не оторвать. Тоже пришлось время тратить, которого на другие дела не хватает.

– Филипп, ты понимаешь, что случится, если они хоть частью попадут во вражеские руки?

– А как нам потом без картотеки войско восстанавливать?

– Да как начинали, так и придется. Жги давай, не трать время попусту.

Все равно упирался, сдался только после обвинений в бюрократизме.

А когда я всю мелочевку разгреб и собрался, наконец, заняться своими делами, на крыльце затопали, сбивая грязь с обуви, стукнула дверь, и в общий гам вписались Лев Голик на пару со Львом Задовым, а следом за ними Дундич.

Этому хоть кол на голове теши – «австрийцы идут, валить надо» – пофиг. Ни черта не боялся, только посмеивался: «Я серб, всима речи да сам из Белграда». Отличить серба из Королевства от серба из Хорватии или Боснии проблематично, тут он прав, но это только до появления хотя бы одного человека, знавшего его в лицо. А там иди, доказывай, из Белграда ты или из Сплита, вздернут и не поморщатся.

– Само тебя чекаем, – звякнул он шпорами, – коньички эскадрон спреман… э-э-э… готов на посмотр.

– Пятнадцать минут, – я показал завал своего барахла на столе, которое никак не успевал разобрать, – и приду.

Но Голик едва заметно покрутил головой, а потом мотнул ей в сторону – пойдем, выйдем, есть секретный разговор. Что он, что Лева Задов вид имели уставший, но чрезвычайно таинственный.

Пришлось развести перед Дундичем руками и отправиться за разведчиками-контрразведчиками опять же в комнатку Крата.

– Заговор у нас, – начал без предисловий Голик.

– Какой еще к чертям собачьим заговор? – взвыл я в сердцах.

– Агентов Центральной Рады.

Час от часу не легче…

– Давайте по порядку, рассказывайте.

– Показать бы надо, мы там несколько человек арестовали.

Гуляй-Поле село хоть и большое, тысяч на пятнадцать человек, но все присутственные места лепились поближе к Базарной площади и собору. Бывшая полиция, которую занимали Савва и милиционеры – тоже. Не из государственнических соображений, а просто там имелся телефон и холодная, куда время от времени брат сажал буйных или пьяных.

– Переродимся в угнетателей! – возмущался Крат, служивший у нас камертоном анархической идеи. – Вы эти властнические штучки бросайте!

– Та я хоч зараз кыну, – добродушно возражал Савва, – та що ты зробыш из такымы як Петро?

Петр, молотобоец в одной из кузниц, любил поддать и в таком состоянии все время искал, с кем бы померяться силами. А дрался грубо, как в тумане, несколько человек покалечил, за что еще при царе неоднократно сидел в кутузке. И никакие анархические проповеди на него не действовали. То есть когда трезвый – все отлично, а как выпьет – сливай воду. Так что убеждение моих товарищей, что стоит только отменить государство, распустить армию, полицию и закрыть тюрьмы, как немедленно процветет всеобщее счастье, я не очень-то разделял и потихонечку старался их от этой уверенности избавить. Вон, Савва уже проникся, да и все наши командиры тоже, бытие определило сознание. Разве что Крат и еще несколько десятков человек упирались.

За прутьями стальной решетки на деревянных нарах, укрывшись студенческой шинелью, спал человек.

– Вот, – показал на него Голик, будто это все объясняло.

– Вульфович, фронтовик из Александрова, говорит, что эсер-максималист, – поспешил добавить Задов.

– Очень интересно, но ничего непонятно.

– Ну, он принес записки на собрание фронтовиков, где агенты Рады нахваливали ее, призывали фронтовиков организоваться и взять власть в свои руки.

– Какие записки? – я все еще ни черта не понимал.

– Что существует некое богатое общество, которое, если фронтовики выполнят задуманное, будет регулярно оказывать им денежную помощь.

– А кто писал?

– Без подписи. Но есть некоторые мысли…

Изложить их Голик не успел – арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:

– Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?

– Вы, гражданин Вульфович, не шумите, – строго заметил ему Задов. – Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.

Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:

– Меня попросили…

– Кто?

Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:

– Наум Альтгаузен.

– Который постоялый двор держит?

– Да…

– Лева, быстро бойцов за ним, ведите сюда.

Альтгаузена привели тут же – его «гостиница» располагалась всего лишь через одну улицу. Рослый солидный мужик в сапогах, седоватый – если бы не кипа, в жизни не скажешь, что еврей. Тем более, Наум в молодости служил в Мариупольских гусарах и на всю жизнь сохранил выправку.

– Рассказывайте, гражданин Альтгаузен.

– Что именно вас интересует, гражданин Махно?

Времени ходить вокруг да около совсем не было, пришлось в лоб:

– Про денежную помощь фронтовикам, если они возьмут власть. И учтите, я с вами возиться не намерен, соберем сход, пусть он вас с Вульфовичем судит.

Желваки на его скулах напряглись – у любого богатого человека куча недоброжелателей, они наверняка сумеют убедить сход в вине подсудимого, даже если ее и не было.

– Я все объясню. Вы же понимаете, что сюда придут немцы?

– Мы-то понимаем, – сел напротив и выставил на стол свои немаленькие кулаки Задов, – а вы не уводите в сторону, говорите по делу,

– Так я по делу! Если придут немцы, то с ними придут украинские власти! А вы же знаете, как они относятся к евреям!

– Боитесь, значит?

– А как же! Вот мы и хотели соломки подстелить, чтобы…

– Вроде как за украинскую власть боролись, – хмыкнул Голик.

– Ну да! Поймите, граждане, какой еврей будет против свободы? Тут нет ничего такого, что вредило бы революции! Скорее это повредит нашему обществу, потому что эти деньги должно выплатить из нашего кармана.

– Свои жизни нашими выкупить решили, да? – набычился Задов и добавил пару слов на идиш.

Альтгаузен побледнел.

– С кем договаривались? – давил Голик.

– Виногродский, Соловей, Щаденко… – назвал Альтгаузен заводил гуляй-польских самостийников.

– Пишите все в подробностях, – я сунул ему бумагу и карандаш, а сам встал: – Часового к нему, а мы пошли.

Все трое поименованных жили тоже недалеко, потому арестовать их решили сами, для скорости – а то люди все в разгоне, все заняты, пока до Совета, пока решение проголосуют, да еще наверняка лишние дела навалятся, лучше так. Дернули с собой трех «милиционеров» и побежали.

Щаденко увидел нас в окно, сообразил, что дело худо и начал стрелять.

Дзынькнуло стекло в хате напротив, залаял кобель, хлопчики-милиционеры попрятались в канаву.

– Я те щаз постреляю! – заорал из-за угла Задов. – Я те щаз в дом бомбу кину!

Щаденко затих.

– Бросай пистолю в окно и выходи с поднятыми руками!

– А вы мене застрелыте!

– Хотели бы убить, дали бы по хате из кулемета! Выходи, не зли меня!

Из окошка вылетел плоский браунинг и шлепнулся на вытоптанную землю перед домом, подняв небольшое облачко пыли.

Щаденко ничего скрывать не стал – да, заговор. Да, исполнители – еврейская рота, командует Шнейдер. Да, ее убедили через уважаемых членов общины. Арестуют всех по списку – кого в Совете застанут, кого по домам. Выступление назначено сегодня на семь вечера.

Голик машинально вытащил часы на цепочке – пять. У нас оставалось два часа, и мы припустили к Соловью, жившему через три дома.

Его, перепуганного стрельбой у соседа, взяли тихо-мирно, он сразу понурился, и два бойца повели его с Щаденко в участок.

Виногродский спокойно впустил нас в дом, где его как подменили: начал скандалить и орать, прикрываясь женой, стариками-родителями и семерыми детьми, я никак не мог его угомонить. Выходить он отказывался – цеплялся за стол, кровать, другую мебель, вставал крабом в дверях и так до тех пор, пока Задов не пристукнул его кулаком по макушке.

Виногродский обмяк и дал выволочь себя на улицу, где уже собралась немалая куча зевак. Он висел у нас на руках, пока мы шли к участку, еле-еле перебирал ногами и злобно бормотал:

– Ничого, ничого, вам всэ одно кинець.

– Чего это? – хохотнул Задов.

– А того. Ваших у Совети, мабуть, вже заарештувалы.

– Так в семь же вечера!

Виногродский осклабился:

– Це для видводу очей, насправди о пьятий годыне. Так що ведить мене, ведить, там мисцямы поминяемось.

Твою мать… Там же в Совете – Татьяна!

– Стой! Стой! – раздалось от Базарной.

Я поднял глаза – нам навстречу по улице бежали, поднимая пыль, бойцы еврейской роты.