Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Конспирация

Август 1918, Екатеринославская губерния

– Когда, не выдержав глумлений и издевательств, не выдержав железного гнета и неслыханного грабежа, – Боря Вертельник зачитывал нам эсеровскую листовку, – трудовое крестьянство с оружием в руках поднялось на защиту своих прав, тогда по приказу Эйхгорна сметались артиллерийским огнем с лица земли целые деревни, удушливые газы пускались в леса, где скрылись партизаны, во всех городах совершались публичные казни, заработали вовсю полевые суды. Палач не щадил женщин, детей, стариков. Неисчислимы преступления фельдмаршала Эйхгорна перед трудящимися массами Украины, огромны преступления этого верного холопа буржуазии перед народной революцией. Теперь он убит.

Боря опустил желтоватую бумагу с поплывшими из-за плохой типографской краски буквами и нахмурился:

– Это где это они удушливые газы пускали?

Голик пожал плечами, Задов неопределенно хмыкнул. С артиллерией-то вопросов не возникало: второй месяц вдоль правого берега Днепра разгорались восстания. В Триполье, всего в сорока верстах от Киева, действовали отряды некоего атамана Зеленого, в Холодном Яру между Черкасами и Кременчугом – братьев Чучупака, но сильнее всего жахнуло под Звенигородкой и Таращой. Восстание от Белой Церкви до Черкас размахнулось так, что нам впору завидовать: слухи говорили, что у повстанцев в строю чуть ли не пятьдесят тысяч при полутора десятках орудий и двух сотнях пулеметов. Во всяком случае, немцы стянули против них три дивизии с броневиками и самолетами, чтобы отжать к Днепру и уничтожить. Уже две недели, как Голик отправил к ним связных с предложением пробиваться в наш район, но до сей поры ни ответа, ни привета.

Мы же только что вынесли на пинках немецко-гетманский гарнизончик Краснополья, центра одноименной волости, и прикидывали, как бы нам провернуть такой же фокус в Жеребце.

По крыше сенного сарая колотил летний ливень, а мы в одних рубахах кто сидел, кто лежал вокруг колоды, на которой лежал листок со схемкой.

– Речки там невеликие, но сходятся углом, если в него зажать, то может неплохо получиться, – раздумывал Вдовиченко.

Скинувший счетоводскую фуражку Белаш вторил ему:

– Скрытно подойти, шугануть, а не том берегу пулеметы поставить…

– Ну, положим, варта побежит. А немцы?

– Пушечку бы нам, хоть одну…

Но с пушками пока все плохо. То есть оставленные «на хранение» частично уцелели, даже полуразобранные броневики так и валялись на заводиках Гуляй-Поля, но едва мы вытащим орудия на свет божий, как мобильность тут же помашет нам ручкой. А мы себе такого позволить не могли.

Modus operandi у нас пока складывался так: по району раскидано десятка два-три малых групп, насыщенных пулеметами. По приказу вокруг них собирается большой отряд из местных на подводах и быстро двигается в указанное место. Туда же прибывают отряды из других волостей, все вместе душат относительно крупный гарнизон и обратным порядком рассеиваются, хрен догонишь. Все по заветам партизанских движений ХХ века: днем – мирные абрикосы, ночью – вооруженные урюки, грядки в огороде тщательно политы маслом.

На этих небольших операциях мы натаскивали «ополчение», добывали оружие, патроны и распространяли наше влияние все шире и шире. А вот взятие Жеребца могло стать своего рода переломной точкой: там железная дорога из Александровска на Волноваху. Даже несколько часов контроля над ней могли доставить оккупантам изрядный головняк, а нам – возможность серьезно поживиться воинскими грузами.

– Дорога однопутная, костыли повыдергиваем, никто не приедет, – потыкал в схемку Белаш.

Вдовиченко вроде как согласился, но тут же возразил:

– Зато прискакать могут.

– А прижимать много сил надо, иначе вырвутся.

Отошел в сторонку, все равно сейчас у меня никаких мыслей, пусть стратеги наши подумают. Прислонился к стойке ворот сарая – ливень перешел в теплый дождик, но все равно соваться наружу не хотелось. Так и стоял, наблюдая за летней кухней, где увязанная платком бабуся учила готовить товарища Махно. Нет, не меня, а мою половинку – Махно Татьяну Александровну, в девичестве Ольшанскую. Ее мы, от греха подальше, эвакуировали из Великомихайловки после налета на Покровское и сейчас она выполняла в отряде обязанности писаря и санитарки.

Улыбаясь всеми морщинками, бабуся ворковала на упоительнейшем суржике:

– Ось дивись, яйца разведи молоком, додай масла, соли и всыпь стильки муки, щоб тисто лилось, спробуй сама.

Венчик из очищенный пруточков заскреб по миске, а я все смотрел на босоногую Татьяну, на прыгающий завиток волос над шеей. Смотрела и бабуся, вытирая руки передничком:

– Добре, добре. Така гарнесенька дивчынка, человик у тоби такой важный, надо добре готовить.

Сзади негромко спорили, а старая и молодая так и работали, дымилась печь, в которой потрескивали дрова, дождь потихоньку ронял последние капли. Когда в большой посудине горка налисников – блинчиков с творогом – выросла так, что грозила обвалиться через край, бабуся повернулась к сараю:

– Хлопци, идить ести, поки гаряче!

Повернулась и румяная от жара Татьяна, встретилась со мной глазами и вспыхнула еще больше, а меня так просто прожгло от макушки до пяток острым счастьем.

Второй раз звать никого не потребовалось – еще вчера все убедились, что бабуся готовит умопомрачительно, весь штаб рванулся к дощатому столу на четырех вкопанных столбиках. Расселись, расхватали блинчики, не дожидаясь, пока бабуся слазает в погреб, дули на них, обжигались, лезли за следующим…

Один Лютый от налисников отказался, у него свое счастье – доедал оставшиеся с утра порубленные огурцы, заправленные травками и сметаной, вымакивая юшку ржаным хлебом.

Бабуся поставила рядом с быстро пустеющей посудиной глечик, увязанный тряпицей:

– А ось вам киселя з тютины до налысныкив.

Кисель из шелковицы, чуть сладкий, слегка кисловатый к горячим блинчикам – это ли не сказка?

Бабуся стояла чуть поодаль, смотрела, как мы уминаем, держала руки под передником, потом ее выцветшие голубые глаза повлажнели, она смахнула непрошенную слезу уголком платка и ушла в хату.

После еды планирование застопорилось: свежих идей больше не поступало, а несвежие признали негодными и решили дать отлежаться, вдруг еще что в голову придет. Часть штаба осталась на хуторе, часть отправилась в разъезды – кто в ближайшие отряды, кто для встречи с информаторами, а кто просто до базара на станции, послушать и прикупить всякого нужного.

А кто – по городам и весям, восстанавливать структуры Приазовской республики. Война войной, но если мы вытесняем гетманцев и оккупационные власти, то образуется пустое место, как любили говорить наши журналисты, «вакуум власти». Такой вакуум неизбежно заполняется чем угодно в диапазоне от дичайшего бардака, когда каждый каждому враг, до свирепой диктатуры местного масштаба. Так что пусть лучше нашими Советами – люди, в них работавшие, в большинстве своем никуда не делись, опыт функционирования есть, осталось восстановить связи и кое-где подпереть наше теневое самоуправление вооруженной силой.

Ездили, говорили, убеждали, иногда стращали противников, многажды попадали в проверки документов, но сделанный в Москве паспорт на Константина Ивановича Андреева работал на отлично. А еще работала молва – командиры отрядов для поднятия собственного авторитета частенько утверждали, что батька Махно как раз у них. Оттого волость от волости сильно отличались представлениями о моей внешности. Например, в Приютенской считалось, что я «ростом в три аршина – экая махина!», в Басанской уверяли, что «у Махна по самы плечи волосня густая», а в Конских Раздорах твердо знали, что «он в такой натуре кулак держит, что если раз вдарит – никто на ногах не устоит». Волосы мне приписывали от иссиня-черных до соломенных и даже до лысины, глаза легко гуляли от голубых до желтых кошачьих, рост вообще менялся от деревни к деревне. Не говоря уж про совсем дикие слухи что у меня «черный глаз», от которого молоко киснет и кони дохнут, всеведение, оборотничество и так далее.

Все эти описания имели слишком мало общего и с тюремной карточкой, заведенной на Махно до революции и попавшей в руки гетманцев и немцев, и со мной нынешним. А выписанные харьковскими кооператорами бумаги агента по закупкам дополняли конспирацию.

Вот так ехали мы с Лютым из волостного села Заливное, где встречались с «ушедшим в подполье» председателем Совета. Впрочем, мужик он толковый и уважаемый, так что многие и при немцах обращались к нему за помощью, да к тому же он сумел сохранить почти весь архив, а распущенный отряд самообороны по его команде попрятал на подворьях никак не меньше двухсот винтовок и, как я подозревал, несколько пулеметов. Короче, как в старом анекдоте – при сигнале о переходе на легальное положение останется только вывеску поменять.

Оттуда отправились в Воздвиженку, а по дороге встретили на дороге бредущего нам навстречу Розгу. За последний месяц Паша Малаханов нашел себя в мелкой торговле вразнос. Или, как называли таких в зоне ответственности ЧеКи, стал спекулянтом и мешочником, но здесь, в Гетманате, к этому роду деятельности относились спокойно. Вот он и путешествовал по району с запасом мелочевки – иголок и булавок, лент и пуговиц, ниток и перьев для письма. Отличное же прикрытие, лучше не придумаешь, разве что выделялся малость среди занятых таким промыслом местных евреев – ну так в сытое Приазовье набежало немало народу из других краев. Вот он и разносил наши послания и тоже собирал информацию, а то мог и телеграмму дать, знакомства среди телеграфистов имелись. При его изворотливости и артистизме просто великолепный агент.

– Здорово, Нестор! Вы куда, в Воздвиженку?

Лютый натянул поводья, бричка остановилась.

– Ага, в нее.

– Пока не суйтесь, там церковь догорает.

– Что ты опять натворил???

– Ничего…

До Воздвиженки мы все-таки доехали и застали на месте церкви головешки, а на рожах селян – отсутствующее выражение. После расспросов наших людей, история нарисовалась просто изумительная: сельский сход в который раз пытался разрулить мелкую проблемку с межеванием, но тут приперся Розга.

Поначалу он хотел просто торгануть – толпа же, все покупатели сами собрались в одном месте, но послушал разговоры…

Селяне, не очень понятно с чего, весьма озаботились сохранностью церковной утвари, вот Розга и принялся в шутку подначивать. Дескать, налетит банда, все золотое и позолоченное похватает! Или того хуже, нехристи австрийские реквизируют без разбору все от придела до придела, молись потом на ободранный алтарь!

Поначалу перешептывались, зыркали по сторонам, чесали в потылицах, бульон общественного мнения закипал, не хватало лишь щепотки соли. Бросил ее Розга или кто другой, неважно, мысль вспыхнула и озарила всех собравшихся – надо спасти! А как спасти? Да разобрать по домам и попрятать!

А идея, овладевшая массами, как известно, становится материальной силой. И весь сход, кулаки и батраки, зажиточные и незаможники, бабы и детишки, чуть ли не с местными евреями, ломанулся в церковь, которую за полчаса обглодали до костей, как пираньи неосторожно зашедшую в воду корову.

Растащили все.

По селу от церкви бежали люди, прижимая к груди добытое – сосуды, брачные венцы, иконы в окладах, дароносицы, лампады, напрестольное Евангелие, кадила. Опоздавшие волокли хоругви, подсвечники и парчовые облачения.

Не оставили ничего, унесли даже ложечку для причащения.

Но когда первый угар прошел, добрые самаритяне задумались – а что дальше-то будет? А ну как накажут всех поголовно? Вот и спалили церковь, чтобы покрыть общий грех. Нету тела – нету дела, как говорили менты в мое время. И не знаешь, смеяться тут или плакать.

В Воздвиженке, не считая сгоревшей церкви, при разговоре о которой даже советский актив прятал глаза, дела обстояли похуже, чем в Заливном, но вполне терпимо. Есть люди, есть малость оружия, прогетманских говорунов заткнуть можно одним махом.

Как обычно, после возвращения из поездок, меня ждала куча новостей. Самая неприятная – эсера Бориса Донского публично повесили на Лукьяновской площади в Киеве. Как говорили очевидцы, до последнего момента он сохранял полное спокойствие. Еще бы, эсеры распространили его предсмертные записки, так выяснилось, что его схватили на месте теракта не случайно, Борис сдался вполне осознанно. Мотивацию свою он еще при подготовке акта изложил в письме в ЦК – «Если я уйду, дело потеряет половину смысла. Террорист должен остаться, открыть себя. Этим унижается то аморальное, что есть в убийстве человека человеком». Вот так вот, двадцать четыре года парню.

Вторая новость не сказать чтобы сильно приятная, но неплохая – через Федора Липского, при всех властях бессменно работавшего стрелочником в Пологах, екатеринославские большевики передали мне личное (!) приглашение от Винниченко (!) на поговорить.

Те силы, которые не участвовали в прямой вооруженной борьбе с гетманцами и оккупантами, все лето, как сказал бы Розга, шерудили рогами. Левые эсеры встречались с членом Центральной Рады Шаповалом, Петлюра – с Крестьянским союзом (он же «Селянска спилка»), эсдеки – с Винниченко. Подпольно конферировали партийные ячейки, тайно совещались влиятельные в регионах деятели, негласно проводили собрания земств, полулегально съезжались кооператоры.

Понемногу, как кристаллы в солевом растворе, росли теневые структуры оппозиции. Ну прямо как у нас – сменить вывеску и вуаля, Центральная Рада снова на коне. А в Приазовье, за вычетом разве что крупных городов, то же самое делали мы, только в форме Советов. Вот товарищ Винниченко (да-да, член УСДРП, а впоследствии вообще компартии) и возжелал наладить взаимодействие.

Август 1918, Екатеринослав

Встречу назначили там же, где и в первый раз – в Екатеринославе. Ради такого дела мы с Лютым и Розгой (чтобы не светиться самому, я собирался направить его к Гашеку) честно купили билеты и поехали на поезде, молясь всем богам, чтобы какой отряд не устроил на железке диверсию. Обошлось, и мы с построенного не то в русском, не то в готическом стиле вокзала отправились мимо управления Екатерининской железной дороги (уж точно в стиле модерн) на Озерный базар.

Жизнь в Екатеринославе била ключом.

После карательных рейдов и порок, расстрелов и повешений, оккупация, жестокая и тягостная в деревне, в городе почти не ощущалась. Базар пузырился изобилием, дородные тетки в платках-сороках зазывали спробуваты сметану та сыр, в мясном ряду ражие мужики с топорами отгоняли мух от свинины, говядины, баранины, от разнообразных колбас и ветчин, в зеленном ряду громоздились горы кабачков, молодой кукурузы, картошки, огурцов, лука и даже помидоров! Груши, яблоки, сливы, вишня – все, чего пожелает душа!

– Цукор! Сахар! Цукер! – на все лады голосили в другом ряду.

– Сахар чьего завода, Семиренко или Яхненко?

– Семиренко! – отвечал продавец, кокетливо подталкивая вперед синюю голову в искорках сладких блесток.

– Семиренко это хорошо, – снисходительно говорил покупатель.

– О тож! – восторженно отвечал продавец.

Торговали мануфактурой, гуталином, посудой всех видов, одеждой, сапогами, а в толкучем ряду можно было найти все, что угодно, от спичек до стульев из дворца.

Лютый шел впереди, рассекая толпу, Розга прикрывал спину. И довольно эффектно – пару раз сзади слышались крепкие плюхи и шипение:

– Жох какой сыскался! Тебе не тучу держать, а волов пасти! А ну, кыш отсюда, а то вспотеешь!

Профессиональные воры сразу распознавали своего, а всякие костогрызы предпочитали побыстрее свалить и поискать более денежных лохов.

Выбрались на Большую Базарную и пошли, разглядывая витрины пекарен и кондитерских, у которых толпилось неожиданно много молодежи – во вновь открытом университете вовсю, невзирая на летнее время, шли занятия.

Наш связной дождался нас у городского кладбища и повел на встречу, по пути отвечая на наши вопросы.

– Студенты? На одном только юридическом факультете лекции слушает пятьсот или шестьсот человек, а всего почти три тысячи.

– Оклад преподавателя? Полтысячи в месяц, хватает с лихвой.

– Все спокойно, возмущаются только жестокостью австрийцев в селах.

– Что немцы на этот счет пишут? Хм… Не знаю, ни разу немецких газет в городе не видел, только наши.

Конспирировали в квартире университетского профессора, предоставившего нам с Винниченко столовую, а четырем сопровождающим лицам – кухню.

Перед расставанием я успел шепнуть Лютому:

– Смотри за Розгой, чтобы он чего не стырил, а то позору не оберемся.

– Не турбуйся, батько, догляну.

В столовую подали чаю, за которым началось осторожное прощупывание. Винниченко, лобастый, с зачесанными назад густыми волосами, при аккуратной бородке и шикарных усах, в строгом костюме, галстуке и крахмальном воротничке, потихоньку выяснял мои взгляды.

– Владимир Кириллович…

– Давайте на «ты», – по-русски он говорил чисто, разве что чуть больше оканья, чуть звончее согласные и еле заметное «гэ» в некоторых словах, – у нас ведь не такая большая разница в возрасте. И тюремный опыт тоже имеется.

Ну да, арестов и отсидок у него хватало, только Махно получил бессрочную каторгу, а Винниченко от такого счастья сумел вывернутся и уехал во Францию.

– Договорились. Владимир, чтобы не ходить вокруг да около: когда в прошлом году ты встречался с Федором Сергеевым, я обеспечивал его охрану.

– Большевик? – дернул бровью Винниченко. – Странно, мне говорили иное…

– Правильно говорили, я анархист, но весьма умеренный.

– И в чем это выражается?

– Например, я считаю, что если завтра мы полностью отменим государство со всеми его атрибутами, то послезавтра получим хаос и бардак. Анархия требует высокой культуры и навыков самоорганизации, а они на пустом месте не вырастут, людей нужно воспитывать.

– То есть вы признаете наличие переходного периода, так? – он отколол щипчиками и закинул в стакан еще кусочек сахара.

– Ну да.

– Так какой же вы анархист! Вы же наш! Мы тоже считаем, что человека к социализму надо готовить!

– Э, нет, Владимир. Разница между нами в том, что вы собираетесь делать это сверху, в приказном порядке, а мы – снизу, в добровольном, путем свободной федерации и создания ассоциаций всех видов.

О разнице подходов марксистов и анархистов мы могли бы говорить еще долго, но вовремя спохватились и перешли к насущному.

– На днях из Национально-державного союза, – он отставил стакан, сигнализируя о начале серьезного разговора, – вышла Хлеборобская партия.

Ого, это же была главная про-гетманская сила в союзе!

– А также приняты, – продолжил Винниченко, – эсдеки, эсеры, Союз земств и другие. Из-за резкого полевения мы переименовали его в Украинский национальный союз…

Я вздохнул.

– Владимир, вот к чему вам этот упор на национальное? Назвались бы просто, Демократическим союзом, – тут мне пришлось стиснуть челюсти, чтобы не заржать и полминуты сидеть молча, вспоминая незабвенную Бабу Леру Новодворскую и ее шизоидный Демсоюз.

– Мы социалисты, Нестор! И мы должны признать факт национального угнетения со стороны Российской империи и потому относиться к воле украинского народа с уважением!

Он приводил еще аргументы, но я махнул рукой:

– Чудное говоришь, Владимир. Ежели кого гнобили, то уважать за это странно. Уважать надо за деяния, их полно. И насчет угнетения ты, пожалуй, неправ. Украинцы поднимались до самых высот – вспомни Разумовского, канцлера Безбородко, фельдмаршала Паскевича! В конце концов, вся Россия зачитывалась Гоголем и Данилевским! Да, был дурацкий запрет на изучение украинского, так его уже нету!

С кухни донесся здоровый мужской гогот, женский негодующий говорок, шлепки тряпкой или полотенцем и дурашливые причитания Розги. Не иначе, он поткатил к кухарке или горничной в своем непередаваемом стиле и теперь за это огребал.

Оставалось надеяться, что он ничего не спер.

– Вот насчет языка считаю, – нахмурил густые брови Винниченко, – что нам необходимо, как большевики создали диктатуру рабочих и крестьян в России, создать диктатуру украинского языка!

– Мовную ЧеКа создавать будете? – невинно поинтересовался я и уткнулся в стакан с душистым чаем.

Винниченко поперхнулся, а я продолжил:

– А что, богатая идея! Мовные патрули, коли кто паляныцю выговорить не может – хватать и тащить в холодную.

– Не преувеличивай!

– Нисколько. Всякая диктатура скатывается к злоупотреблениям, а то и к большой крови. Вспомни якобинцев, не говоря уж о всех подряд диктаторов в Латинской Америке.

– У нас в Национальном союзе таких нет! У нас люди исключительно демократических убеждений.

– Да-да. Петлюра, – помянул я еще одного члена УСДРП.

– А что Петлюра? – слегка возмутился Винниченко.

– А то, что в солдатики любит играться.

– Ну кто-то должен заниматься работой в войсках! У него это отлично получается, военные его уважают.

– Согласен, только у него эта работа производит очередной поворот в мозгах, – намекнул я на московский, «русофильский» период Петлюры. – Он все больше проникается военным способом мышления.

Винниченко непонимающе склонил голову к плечу и нахмурился с вопросом в глазах.

– Видишь ли, Владимир, военные привыкли шашкой махать и думают, что любую проблему можно преодолеть силой.

– Хм… Ты хочешь сказать, что военный элемент, неизбежно проявит себя как автократизм?

– Именно так. А учитывая, что основной состав ваших сил будет представлять мелкая буржуазия, то идеологией неизбежно станет национализм. А потом Петлюра, опираясь на штыки, выпнет всех, кто с ним несогласен или не готов плясать под его дудку.

Разговор прекратили далеко заполночь, спать остались в профессорской квартире. Хозяин не то чтобы воспринял это с радостью, но ничего не сказал. Утром мы закончили детали соглашения: Приазовская республика в грядущем столкновении с гетманатом выступает как союзник Центральной Рады. При этом мы не лезем в дела Правого берега, а Винниченко и компания – в наши дела. Вплоть до того, что Национальный союз не создает своих отделений в Екатеринославской и Таврической губерниях.

Гашека сыскали просто: Розга уселся у дверей редакции, а мы – в ближайшем заведении на Озерном базаре, где накинулись на еду, уж больно скудно нас в профессорском доме накормили. Но хозяина тоже понять можно: он не предполагал, что в результате его благородного порыва ему на голову свалятся шесть оглоедов, от которых одним чаем не отделаешься.

Сквозь окно мы наблюдали, как по заполнившей торговую площадь толпе волнами расходится возбуждение. Один рассказывает некую сногсшибательную новость, многозначительно тараща глаза, слушатель в испуге ахает, прикрывает рот и тут же бежит рассказывать следующему, тот неверяще хлопает себя по коленям и точно так же несет весть дальше.

Причину этого шухера (тьфу, черт, надо меньше общаться с Розгой) нам объяснил как раз Гашек, которого наконец выловил и привел Розга.

– Звесть, то ест слух, же с Киева выплыва флотилия десети кораблей, на котерых ест десет тысяч большевиков с пушками и двеми ста кулеметами.

– Да откуда в Киеве большевики, если там немцы и гетман?

Гашек только пожал плечами и спросил себе пива.

Пока он хлебал из большого стакана, я ломал голову – что там действительно происходит? Может, это прорываются к нам звенигородцы и таращанцы?