Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Я Ленина видел!

Июль 1918, Москва

На латышей у караульной будки я даже не обратил внимания – ну солдаты и солдаты, сунули им свои пропуска, отметились, получили внутренние и прошли. А вот внутри, стоило мне повернуть голову направо, сердце екнуло: я же здесь десятки раз бывал – и на форумах разных, и на съездах, да в конце концов, просто на спектаклях и концертах!

Но вместо пятнадцатиметровых стекол Кремлевского дворца, в которых отражался Арсенал и соборы, глаз уперся в сероватый массив Кремлевских казарм. Даже грязный и вонючий Охотный Ряд на месте претенциозной Манежной площади, даже побитое артиллерией трехэтажное здание с вывеской «Белье Яковлева» на месте Госдумы не вызвали такой острой ностальгии.

Вереница древних орудий вдоль стены казарм заканчивалась Царь-Пушкой на углу, зеркаля такую же выставку у Арсенала. Оба здания, даже если не считать заметной покоцанности от снарядов и пуль прошлогодних боев, выглядели неухоженными. Ну в самом деле, у нас тут мировая революция, а не ремонт царских построек!

Но Лютый снова разинул рот и жадно рассматривал пушки, купола, стайки автомобилей у подъездов Сенатского дворца – вот хрен бы он когда все это увидел, если бы не революция. Ну я и оставил его бродить по Кремлю, уговорившись о месте встречи, а сам ломанулся во ВЦИК, искать «товарищей из ЦК».

Даже не будь у меня направления от Артема, я бы все равно ломанулся посмотреть на людей, вписанных в историю – Ленина, Спиридонову, Бухарина, Свердлова, даже Троцкого, в конце-то концов – интересно же!

Из подъездов со страшно деловитым видом почти что выбегали люди, зажав портфели под мышкой, плюхались в авто и уносились сквозь Никольские ворота в клубах пыли и бензинового смрада. Им на смену привозили таких же, движуха не затихала ни на секунду.

На первом этаже я предъявил всю пачку документов строгой барышне в пенсне, она переписала фамилию в журнал учета и выдала мне еще один пропуск, в секретариат. На удивление, второй этаж после суматохи на улице оказался почти необитаем, только пару раз вдали мелькнули и тут же пропали люди. Даже громадная золоченая рама блистала отсутствием императора – портрет вырезали, оставив по краям волокна холста.

Я побрел вдоль длиннющего коридора, отсчитывая номера – табличками или надписями за три месяца ВЦИК не обзавелся, а спросить некого. Решил дергать тяжелые двери одну за одной и за первой же попал в широкую приемную с высокими окнами. Из нее влево-вправо вели еще две двери, каждую фланкировал тяжелый письменный стол с зеленым сукном, телефонными аппаратами и всей канцелярской атрибутикой, но за ними и вообще в комнате никого не было. Я взялся за ручку левой двери и тут же сзади раздалось:

– Гражданин, вы куда?

На меня строго воззрился крупный человек, его уставшее лицо украшал шнобель такого эпического размера и героического вида, что мог принадлежать только армянину.

Я молча протянул записки Артема и Сталина, он их просмотрел и с легким акцентом спросил:

– Вы с юга, товарищ Махно?

– Из Приазовья.

– Вы эсер?

– Нет.

– С партией большевиков сотрудничаете?

– А как же, еще с каторги, – в дополнение я рассказал о кичкасском бое, о стрелочнике Липском и других известных мне коммунистах.

А еще – кратко о наших коммунах, профсоюзах, Советах, вооружении народа и так далее. Видимо, его все удовлетворило, он снял трубку, перекинулся парой слов, а затем сказал «Товарищ Сверлов вас примет» и… распахнул передо мной правую дверь.

Сказать, что я обомлел – ничего не сказать. Все мои документы по сути клочки бумаги, отпечатанные на машинке, заверенные нечеткими штемпелями (Моня Нахамкес такие бы вырезал за полдня) и подписями, которые подделать на раз-два. Ни бланков с водяными знаками, ни каких-либо степеней защиты, ни перекрестной проверки – ни-че-го. Вот прямо приходите, гости дорогие, берите что хотите! И ладно бы это в ноябре 1917, когда никто еще ничего толком не понимал, но прошло больше полугода! К тому же, на днях в Питере убили Володарского – просто подошли к нему на улице и ухлопали.

Потом грохнут Урицкого, потом будут стрелять в Ленина, и только тогда до большевиков дойдет, что за ними идет охота, но в ответ они не придумают ничего лучшего, чем объявить «Красный террор» и начать гвоздить по площадям…

В реальность меня вернул вкусный запах кожи от обретавшихся на вешалке куртки и картуза, а также подтолкнувший вперед секретарь.

Он передал записки Сталина и Артема, а я разглядывал хозяина кабинета: невысок, худощав, резкие черты лица, копна жестких волос, пенсне, френч, сорочка с галстуком. На столе – идеальный порядок. Если не считать нескольких затушенных папирос в пепельнице, все аккуратно разложено и расставлено по своим местам. Кажется, это может быть симптомом какого-то психического расстройства, но где я и где психология?

Из образа ботана выбивался только неожиданно мощный голос Свердлова, настоящий бас:

– Товарищ Махно, чем вы занимались в Приазовье?

Тут уж я довольно подробно рассказал о Совете, о земельном комитете, о создании и работе коммун, о съездах. Как мы собирали оружие, как организовали отряды, как обучали людей, как воевали с гайдамаками, австрийцами, немцами и гетманской вартой.

Ну и как мы вынужденно отступили.

И чем больше я рассказывал, тем больше понимал идиому «глаза вылезли на лоб».

– Но позвольте, что вы такое говорите! Крестьяне приазовских губерний в большинстве своем кулаки и за Центральную Раду!

– Вы считаете их кулаками по имуществу. Да, в Центральной России чтобы нажить столько же добра, надо гнобить односельчан. У нас же плодородный чернозем и теплый климат, хозяйства гораздо богаче. Многие из тех, кого здесь посчитали бы «кулаками», работают от зари до зари без какой-либо наемной силы.

– Насколько богаче?

– При реквизициях и переделе земли мы оставляли на семью по четыре лошади, от двух до четырех коров и по одному сельхозорудию каждого вида – плуг, сеялку, косилку и так далее.

– Однако, – он даже снял пенсне и начал протирать его вынутым из кармана белым платком. – Наши сведения говорят об украинском шовинизме среди крестьянства.

– Чушь.

– И они не встречали немцев и австрийцев с цветами?

– Еще большая чушь. Мы в своей партизанской борьбе против оккупантов опирались в первую голову именно на крестьян.

– Но почему тогда ваши крестьяне не поддерживали Красную Гвардию?

– Как это? Мы всеми силами поддержали отряд Богданова, он из Питера, и все другие советские отряды.

– У меня другие сведения.

– Крестьяне привязаны к земле, к своим селам. Вы же все никак не откажетесь от эшелонной стратегии. Ваши отряды держатся за свои поезда, как слепой за стенку, а чуть что – прыг в вагоны и поминай, как звали, даже если их не преследуют! И тем самым бросают крестьян на расправу оккупантам. Я не помню ни одного красногвардейского отряда, рискнувшего отойти хотя бы на десять верст от железной дороги.

– Да, насчет наших отрядов вы, пожалуй, правы… Но мы их уже реорганизуем в Красную Армию, – он помолчал, прикуривая новую папиросу. – Если у вас там такие революционные настроения, то в самом недалеком будущем гетман будет низвергнут, а Советы восстановлены.

– Я тоже на это надеюсь, и потому мы с товарищами постановили возвращаться в район и вести боевую работу, создавать подпольную сеть. Вероятно, Германия не сможет долго вести войну и будет вынуждена оставить Украину, но рассчитывать на это слишком оптимистично, надо готовить всеобщее восстание, широкое движение. Вы же не двинете Красную Армию на немцев?

Свердлов несколько замялся, черкнул несколько раз на листе из бювара и аккуратно съехал с темы Брестского мира:

– Насчет восстания согласен. Кстати, вы большевик, эсдек или эсер? Я что-то не могу понять, к какой партии вы принадлежите.

– Я член Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов, по убеждениям анархо-синдикалист.

– Ах, вот оно что! – воскликнул Свердлов. – Но вы же признаете организацию, создали командование, руководили массами?

– Не вижу причины, почему бы анархисту отрицать добровольную организацию.

– Вы совсем не похожи на тех, кто нам пришлось выбивать из Купеческого клуба на Малой Дмитровке.

– Как бы они не были дурны, но вооруженный погром союзников возвращает вас в самые печальные времена царизма и торжества охранки. Полагаю, что всегда можно найти обоюдоприемлемое решение, а не тратить силы на внутреннюю борьбу в лагере революции.

Свердлов вскочил с кресла, неразборчиво бурча под нос, подошел к окну, уставился в него и несколько раз качнулся с пятки на носок щегольских сапог. Потом резко развернулся, сделал два шага и положил руку на спинку моего стула:

– Да, товарищи Коба и Артем не ошиблись, у вас любопытные мысли. Не хотите рассказать о настроениях в Приазовье товарищу Ленину? Я уверен, он выслушает вас с интересом!

Селянка, хочешь большой, но чистой любви? Да кто ж её не хочет…

Я кивнул, Свердлов взялся за телефон и через минуту подписал мне незнамо какой пропуск за день:

– Жду вас здесь же, завтра в полдень.

– Знаете, я вообще-то пришел насчет сопроводиловки в Моссовет, чтобы мне выдали ордер на временное жилье…

– А, это мы сейчас, – опять схватился за трубку председатель ВЦИК, – товарищ Аванесов? Зайдите на минутку.

Точно, не ошибся я насчет владельца супер-носа – армянин. Получив указания от Свердлова, он буквально за ручку отвел меня в нужный кабинет, и уже через четверть часа я получил вожделенную сопроводиловку, подхватил на условленном месте Лютого и отправил его за Гашеком, а сам дотопал до губернаторского дома и получил ордер на троих в Первый дом Советов, в девичестве «Националь».

Превращение роскошной гостиницы в общежитие советских чиновников еще не успело отразиться на внутренней отделке, даже наглядевшийя на московские чудеса и красоты Лютый, войдя в стеклянную дверь, все равно ахнул:

– Ось буржуи жылы! Вид золота аж в очах рябыть! И все на нашому горби!

Даже повидавший виды Гашек был несколько пришиблен этим великолепием, но пришел в себя, когда ему в столовой обменяли талон на миску пустой каши:

– Да уж, ни маслица про тебя, ни шкварок… Эх, ниц лепше, чем шкварки с гуся! Вепревы шкварки немогу с ними сравнивать. Возьмите толстого гуся, отстраните жир с кожи и смажите до златого…

Но пшенку Ярик, не переставая причитать, сожрал до последней крупинки.

Комната, куда нас заселили, обладала колоссальным достоинством в виде исправного ватерклозета и даже ванной, где мы все с удовольствием вымылись. А когда я улегся в постель и уже проваливался в забытье, вдруг зацепила мысль – а что, если я при такой охране завтра исполню товарищей Ленина и Свердлова? Так, чисто умозрительно – ну какой из меня террорист? Иван Помидоров, да-да. Но вот сон как рукой сняло, я таращился в окно, слышал заливистый храп товарищей и обдумывал теракт.

Само исполнение трудностей не представляло: меня пропустили в Кремль с оружием, на входе никакого обыска. Застрелить двух безоружных и неготовых человек на короткой дистанции – как два байта переслать, опытный боевик может даже обставить все так, чтобы в приемной не услышали. Вот уйти из Кремля получится вряд ли, тревогу поднять успеют, так что его застрелят или застрелится сам, неважно.

Но последствия… Кто там еще в ЦК из крупных, кроме Ленина и Свердлова? Сталин и Троцкий… Еще Зиновьев, Дзержинский, кажется Бухарин и Сокольников, Артем точно, остальных вообще серые мыши, никого не помню. То есть при таком раскладе все шансы возглавить партию будут у Троцкого! Ну, может еще у Зиновьева, но это случай «оба хуже», что они могут наворотить – и подумать страшно. Во всяком случае, в «красный террор» их понесет прямо сразу, тут даже гадать не надо.

А еще ведь на носу мятеж левых эсеров! Нет, не удержатся большевики, все рухнет. Реставрация не реставрация, но наступление крайней реакции нетрудно предвидеть – обозленные бывшие начнут мстить, и все кончится жуткой кровищей. Немцы вцепятся в Украину, Мурманск уже у англичан, недавно они взяли Кемь и нацелились на Архангельск. Любят просвещенные мореплаватели порты контролировать… На Дальнем Востоке японцы… Нет, поганые перспективы, что с красными, что с белыми, я же с ума сойду, на все это глядя. И вообще, индивидуальный террор – это не наш метод, мы пойдем другим путем.

К автору этого высказывания я заявился как назначено, в полдень – привел Свердлов. Навстречу нам встал из-за стола небольшого роста человек с лицом если не монгольским, то половецким, чисто князь Андрей Боголюбский с известной реконструкции Герасимова. Очень живо и приветливо поздоровался, окинув меня быстрыми глазами, пронзительно глядевшими из-под крутого лба.

Несмотря на разницу нашего, так сказать, социального статуса (глава правительства и беглый председатель волостного совета) и возраста (почти в двадцать лет), держался он без тени чванства, как старший товарищ. Усадил в кресло, вышел в приемную, отдал секретарю стопку бумаг, попросил принести чаю и только тогда уселся напротив.

– Вы, товарищ… – он вопросительно глянул на Свердлова.

– Махно, Нестор Махно, – подсказал тот.

– Да, товарищ Махно, вы откуда будете? Ах, Екатеринославская губерния… И как у вас восприняли лозунг «Вся власть Советам!»?

Ну я и начал, тем более что собеседник реально интересовался и ловко выуживал из меня подробности, по нескольку раз переспрашивая и все время непоседливо ерзая по креслу.

– Наши селяне понимают этот лозунг так, что Советы есть выразители воли населения, органы революционной самоорганизации и хозяйственного управления.

– Вы считаете, что это правильное понимание?

– В текущих условиях – да.

Он повернулся к Свердлову:

– Выходит, приазовское крестьянство заражено анархизмом!

– Товарищ Махно сам анархо-синдикалист.

– Вот даже как! Интересно, интересно… Знаете, такое настроение крестьянства ускорило бы победу коммунизма…

Я только внутренне усмехнулся

– … но я думаю, что анархизм занесен в крестьянскую среду извне и не приживется.

Ну да, если уничтожать всех и каждого, то не приживется. Как в Италии, где террор развернул Муссолини, как в Испании, где франкисты попросту убивали сторонников республики тысячами, как в Приазовье, где большевики расстреливали махновцев и двадцать лет спустя после махновщины.

– Крестьяне – стихийные анархисты. Ну посудите сами, вот есть человек, у него самодостаточное хозяйство, от власти он видит только поборы и притеснения. Он просто мечтает о том, чтобы все власти провалились в тартарары, чтобы никакая шпана не приезжала требовать хлеб, а он бы вольно работал и свободно продавал плоды своего труда.

– Так, по-вашему, нужно развивать анархизм в жизни крестьянства?

– Ну, ваша партия будет против. У вас, у большевиков, любой, кто с вами не согласен, немедленно становится кулаком, мелкобуржуазной сволочью, кадетом или политической проституткой.

Смеялся Ленин от души – заливисто и звонко, откидываясь на спинку кресла и хлопая по ручкам.

– Я тут навел справки, – заметил Свердлов, когда Ленин успокоился, – товарищ Махно как раз тот человек, который создавал Приазовскую республику.

– Вот как? Да, помню заявление Приазовского Совнаркома с декларацией границ от Дона до Днепра… Но мы считаем выделение такой республики вредным.

– Наоборот, сейчас самое время! Вон, немцы без всяких на то оснований оккупировали Таганрог и вошли в Донскую область. Очень нужна буферная республика, а вот потом, когда Германия рухнет, можно будет рвать этот поганый мир и думать, что делать дальше.

– Ну, когда это еще будет, – отмахнулся Свердлов.

– Осенью. Не позже ноября.

– Вашими бы устами, товарищ Махно, да мед пить! – вздохнул Ленин.

Поговорили мы о многом – я напирал на создание широкого фронта, привлечение к Советской власти всех демократических партий, предоставления свобод тем силам, которые не ведут борьбу против Советов.

– Чего вы боитесь? – агитировал я за всеобщее избирательное право. – Буржуазия, мелкая и крупная, составляют малую часть населения, ну изберут на съезд человек десять-двадцать, даже пятьдесят, кто их увидит на фоне делегатов от рабочих и трудового крестьянства?

Ответы их, если выкинуть марксистскую шелуху, чертовски напомнили мне российских либералов начала XXI века: дескать, народ нам достался темный, без нашей водительной роли никак, а он, стервец, отбивается и своего счастья не понимает, потому мы его в светлое завтра загоним железной родительской рукой.

Очень хотелось вскочить и побегать по потолку – но я сдерживался, хоть и взмок от напряжения. И даже высказался насчет всесилия ЧК и растущего произвола. На этом месте Свердлов, извинившись, встал и удалился, и я остался один на один с Лениным. И с револьвером в кармане.

– Нам, для удержания власти, необходимо беспощадно и энергично подавить сопротивление правящих классов!

– Вы упускаете, что чем ниже уровень исполнителей, тем больше «подавление» скатывается ко взятию заложников и массовым расстрелам несогласных.

– Сейчас не время для сантиментов!

– Согласен, но тут есть очень опасный момент: вы таким способом воспитываете исполнителя-дурака, которому не надо думать, у которого на все одно решение – расстрелять! Но сопротивление буржуазии в один прекрасный день закончится, а вот инициативные дураки, привыкшие убивать людей по любому подозрению, никуда не денутся.

Ленин возражал, что это несущественные потери, что буржуазию не жалко, а интеллигенция вообще говно нации. Дескать, не нравится жить при большевиках? Скатертью дорога, мы никого не держим!

– Знаете, Владимир Ильич, есть такой анекдотец: Петр написал указ, что подлежит повешению любой, укравший больше, чем стоимость веревки, а Меншиков ему ответил «Один остаться хочешь, государь?» Вы привыкли общаться с юристами, они сейчас действительно не самая нужная профессия. А инженеры, геологи, металловеды, архитекторы, преподаватели, в конце концов? Кем вы их замените?

– Нынешняя интеллигенция есть первая прислужница буржуазии! Нам будет необходимо вырастить свою, красную интеллигенцию!

– На это нужно время, а сейчас другой интеллигенции в стране нет. И я считаю, что интеллигенция прежде всего – рабочие умственного труда, точно также, как пролетариат, не владеющий средствами производства.

– С их роскошными квартирами и барскими замашками?

– А что, у рабочей аристократии, у квалифицированных специалистов не так? Дети в гимназиях и университетах, в домах прислуга.

Зацепил я Ленина. Уж на что он умный, смелый, очень хитрый политик, сплотивший вокруг себя мощный клан, политический боец, исполненный абсолютного цинического презрения ко всему, кроме своих идей, съевший во всякой партийной полемике не одну собаку, но я тоже не лыком шит. У меня опыта профсоюзного, государственного и парламентского в разы больше, интриг и маневров тоже хватало. Не говоря уж о знании новейших подходов, от нейролингвистического программирования до масс-психологии и социологии (в чем, кстати, коммунисты всегда слабоваты были – считали, что раз теория Маркса всесильна, то ничего больше и не нужно).

Трижды приходил секретарь, и трижды Ленин гнал его, отменяя не сильно важные встречи и мероприятия. И доказывал мне, что грядущая мировая революция все обрисованные мной проблемы разом снимет. А для победы оной нужно полное единство и подавление всех несогласных.

Я же внутренне орал чаечкой – ведь за мной точное знание, что в момент смертельной опасности для страны, 22 июня 1941 года, всю идеологию, всю государственную систему, построенные на идеях «мировой революции» и «пролетарского интернационализма», пришлось срочно заменять.

Со съездами партии и так все ясно, перерыв в тринадцать лет, но перестали собираться даже Пленумы ЦК – после майского 1941 года следующие состоялись в 1944-м и 1946-м годах, хотя раньше их проводили дважды в год. Вместо Политбюро власть осуществлял Государственный комитет обороны и так далее. И все это пришлось перестраивать на ходу, когда враг буквально ломился в ворота Москвы!

К той катастрофе привела выстроенная именно большевиками система, которая неуклонно и последовательно, изо дня в день, исключала любое инакомыслие, любую дискуссию, и систему эту породил не кто иной, как Ленин.

Три часа как одна минута. Наконец, Ленин вытащил из жилетного кармашка луковицу на цепочке:

– Очень интересные у вас мысли, товарищ Махно, с удовольствием поспорил бы еще, но заседание Совнаркома отменить не могу, уж извините.

Я сразу же встал, Ленин тут же вскочил и непоседливо метнулся к столу, который, в отличие от рабочего места Свердлова, был завален бумагами, газетами, обрывками телеграфной ленты и черт еще знает чем.

Порывшись в этом бардаке, он выхватил блокнот и снова поднял глаза на меня:

– Чем мы можем вам помочь?

– Если сиюминутно, то нужны хорошие документы, чтобы вернуться в Приазовье. Если с дальним прицелом, очень нужны патроны.

Он кивнул, черкнул в блокноте и потащил меня к выходу. В приемной работало трое секретарей – два мужчины и некрасивая длиннолицая тетка в кудряшках, к ней-то Ленин меня и подвел:

– Товарищ Киска…

Откуда я взял силы не выпучить глаза и не заржать, не знаю, но как-то удержался.

– … направьте товарища Махно к товарищу Аванесову с поручением от меня выправить ему и сопровождающим конспиративные документы.

И тут же чуть ли не прыжком повернулся ко мне:

– С документами и патронами нам потребуется день-два, вы сможете дождаться решения?

– Да.

– Отлично, тогда я предлагаю вам побывать гостем или наблюдателем на Съезде Советов, он начнется как раз через пару дней, согласны?

– Да.

– Товарищ Фотиева, еще поручение Аванесову – мандат гостя для товарища Махно.

– Все сделаем, Владимир Ильич.

Прощаясь, Ленин энергично пожал руку, подбодрил парой комплиментов и умчался. Он вообще произвел впечатление крайне делового, что называется «горящего» человека, но слишком взвинченного, не дающего себе ни минуты покоя. Может, он неврастеник? Забавно – что Свердлова, что Ленина я зачислил в нервные больные…

Когда Фотиева и Аванесов отпустили меня, снабдив еще одной кучей бумажек, я вышел на улицу и понял, что выдохся, хоть на меня и повеяло долгожданной прохладой – не иначе, гроза жахнет.

Пока дошел до Никольских ворот, поднялся ветер, закружил пыль, слегка разогнал духоту, а стоило выйти на Красную площадь, врезал ливень. Он разогнал всех с Моховой и Охотного Ряда, расчистил улицы и площади. В сером тумане, мокрый насквозь, я побежал не в «Националь», а направо, в «Гранд-Отель».

Гнала меня одна мысль: если Съезд Советов через пару дней, то восстание левых эсеров – через четыре.