Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Мятеж не должен кончится удачей

Июль 1918, Москва

– Шо, опять? – удивился моему появлению комендант «Гранд-Отеля». – Выгнали?

– Не, все в порядке, мы здесь недалеко, на Тверской, где пожар.

– Какой пожар? – еще больше оторопел Бурцев.

– Оговорился, где «Националь», нам комнату выписали на троих.

– Понятно, а сюда зачем? – подозрительный прищур тонко намекал, что лишних жильцов Бурцеву точно не надо. – Вещи-то вы забрали.

– Просьба есть, по старой дружбе, – я подошел ближе и взял товарища по каторге за пуговицу. – Очень надо поговорить со Спиридоновой, по нашим селянским делам в Приазовье. Можешь помочь?

– Так она либо в «Метрополе, » где приемная ВЦИК, либо здесь, в крестьянской секции.

– Нету ее в приемной, только что оттуда, – приврал я, – и здесь нету, сам знаешь, а дело важное. И срочное, кровь из носу надо до Съезда Советов успеть.

Я пока под ливнем бежал, вспомнил дату – советский фильм про левоэсеровский мятеж назывался «Шестое июля», вот она и есть, значит, времени у меня совсем в обрез.

– А в чем, собственно… – засомневался Бурцев, неодобрительно глядя, как с меня на пол натекает изрядная лужа.

– Извини, не могу сказать, там люди под оккупацией, сам понимаешь.

Бурцев дернул головой.

– Ты же из левых эсеров, наверняка знаешь, как это можно устроить, а?

– А вдруг ты в кого пальнешь? – наполовину в шутку, наполовину всерьез предположил Бурцев. – Ты же за терроризм на каторгу попал.

– Спиридонова тоже, так что мы на равных.

– Ладно, верю, – Бурцев поднял трубку телефона и крутанул ручку на боку. – Барышня! Барышня!

Связь работала так себе – кричал он все громче и громче, в какой-то момент мне показалось, что в переговорах с Трехсвятительским переулком можно обойтись и без телефона. Но все-таки Бурцев сумел договориться о моем визите, написал сопроводительную записку и объяснил, кого и где там спросить.

– Иди через Красную площадь, за Василием Блаженным сверни налево, на Варварку, дальше все время прямо…

Чуть не брякнул «Без тебя знаю», но вовремя придержал язык и выслушал до конца.

Забрал Лютого с Гашеком и отправились.

Улицы и переулки от будущей Славянской площади пошли в гору, а мы перли, не снижая темпа, до старинной белокаменной церкви на стыке четырех переулков.

– Стой, потржебна пауза, запыхался, – взмолился Гашек, остановился и упер руки в колени.

Ну стой так стой, мы с Лютым тоже не отказались перевести дух. Сидор, вполголоса костеря попов, рассматривал собор, утопавший в зелени деревьев за железной оградой, а я огляделся – два-три спешащих по своим делам прохожих, одна пролетка с импозантным извозчиком, да снизу-справа подходили еще двое, при виде которых у меня потянуло внизу живота. Не иначе, с Хитровки, она как раз в том направлении.

Высокий в картузе с лаковыми козырьком, пиджак поверх рубахи навыпуск, в отличных сапогах, походка нарочито расхлябанная… Второй пошире в плечах и постарше, одет разнородно – штаны у него точно дороже всего остального, как бы не грабежом добытые.

Не доходя до нас шагов десяти, высокий вдруг притормозил спутника рукой, наклонил голову набок, прищурился и уставился на меня, словно вспоминая, где раньше видел.

Мне тоже его лицо показалось знакомым, но рассматривать его в упор я не стал, а боковым зрением много не увидишь.

– Корынец? – высокий подошел поближе. – Мокрушник, из Бутырки? Два стрельщика, да?

– Розга! – ахнул я, признав незнакомца.

– Точно, – протянул он крепкую ладонь. – Пашка я, если по имени, а это брат мой, Максим. А с тобой кто?

– Это Сидор, это Ярослав.

– Кореша?

– Бери выше, боевые друзья-товарищи.

– Какими судьбами?

– Воевали с немцами на Украине, да вышибли нас.

– Ночевать есть где?

– Есть, – улыбнулся я.

– Куда сейчас?

– Считай, что на дело. К эсерам идем.

– Ого, стрельба будет? – при этих словах Розги Максим недовольно дернул плечом.

– Тяжелый разговор предстоит, не знаю, как повернется. Надеюсь, все-таки до стрельбы не дойдет. Айда с нами, а?

– А пошли, – Розга сверкнул зубами и потащил за собой не слишком обрадованного таким поворотм брата.

За Староколпакским или Колпачным, вечно их путал, открылся Морозовский садик, а за ним, в Трехсвятительском – кучки народу у ворот особняка. Поддевки и кожанки, пиджаки и рубахи, тельняшки и галстуки, сапоги и босоножки, и вообще все, что носили по губерниям, собралось здесь. Каждый делегат, избранный от левых эсеров на Съезд Советов, спешил добраться сюда, в ЦК партии, узнать последние новости, решения и получить инструкции.

Подъезжали и отъезжали всадники, автомобили, пролетки, трепыхался над воротами лозунг «Да здравствует мировая революция» – тут, а не в Кремле бился пульс крестьянской России. Оглядел еще раз особняк, и снова засосало под ложечкой: голову тут могут свернуть и не спросят, как звали, у доброй трети оружие напоказ. Может, ну их нафиг, социалистов этих, что я им, доктор?

– То эсеры? – присмотрелся к бурлению Гашек. – За кого всихни крестьяне?

– Ну да, они же крестьянская партия, а крестьян в стране большинство.

– А чому тоди у эсерив на зъизди меншисть? – включился Лютый.

– Марксисты издавна любят жульничать при выборах, – пустился я в объяснения, заглушая собственную тревогу.

Большевикам очень не понравилось, что в Учредительном собрании им досталась только четверть голосов, и при выборах на съезд они ввели непропорциональную систему: в городах один делегат шел от двадцати, что ли, тысяч человек, а на селе – от впятеро большего числа избирателей. Так что при равных выборах большевики мгновенно улетали в меньшинство, а тон задавали бы вот эти самые левые эсеры. Тем более после введения большевиками продотрядов и комитетов бедноты, которыми пытались заменить слишком «непослушные» советы.

Ну в самом же деле, истинно научной и всесильной теорией владели только большевики, а все прочие – дураки безмозглые, ничего не понимающие, и потому должны беспрекословно слушаться большевиков, чтобы вышел хоть какой-нибудь толк! А уж большевики всегда знали, какое решение безошибочное! Но поди, объясни это тупому крестьянству, которое всегда себе на уме. Не тот народец большевикам достался, ой, не тот…

– Навидались мы тех продотрядов, – угрюмо кивнул Максим, – больше не хотим.

Да уж, вокруг особняка все резкие как понос. Те, что вокруг мельтешат – тоже, и с каждой минутой моя затея казалась все более безумной. В самом деле, уговаривать террористов отказаться от теракта? Но уж коли приперся, попытаться должен – «однопартийная система у нас в стране сложилась исторически» как раз в результате орудийной пальбы по этому зданию. Шанс предотвратить хоть и маленький, но есть, и не валить же назад под недоуменными взглядами товарищей?

Вздохнул, как тот Иван-царевич, а делать-то нечего, и перешел к делу:

– Так, видите балкон?

Группа поддержки дружно агакнула.

– Там у них ЦК, мы с Лютым туда. А вы гуляйте под балконом, на верхней площадке сада. Если все совсем худо, выпрыгнем, и тогда все вместе даем деру вниз.

– А якщо скрутять?

– Не боись, обойдется. Ну, пошли.

Внутри, несмотря на распахнутые окна и гуляющий сквознячок, в нос бил тяжелый дух множества людей – смесь запахов пота, табака, ружейной смазки, кожи, нестираной одежды и местами перегара. Курили прямо тут, сизый дымок вился вверх, к лепнине потолков, говорили, создавая ровный гул по всему громадному этажу, где собралось как бы не две сотни человек. Рабочие, крестьяне, барышни с горящими глазами, интеллигенты в пенсне, солдаты, краса и гордость революции – матросы, студенты и черт знает кто еще.

С некоторым трудом пробились в приемную и уперлись в стену посетителей вокруг секретаря за необъятным столом. Попытка влезть успехом не увенчалась, и тогда Лютый просто начал по одному приподнимать и отставлять в сторону собравшихся, а на общее возмущение я выдал известное заклинание:

– Нам только спросить!

Через несколько секунд мы узнали, в каком кабинете искать адресата Бурцева, и, мило улыбаясь направо и налево, удалились. Еще два наводящих вопроса в коридоре, и вот мы у цели.

– Разрешите? – постучал я в дверь.

За столом в кабинете сидела дама лет сорока пяти с правильными чертами лица, разве что подбородок слишком квадратный:

– Вы по какому вопросу?

– Мы от товарища Бурцева, он телефонировал, – я протянул записку.

– А, землякы, здоровенки булы, – неожиданно выдала она на украинском.

– Земляки?

– Вы ж из Катерынославщыны?

– Так, з Гуляй-Поля…

– А я з Олександривкы, Бахмутського уезду.

– Бувалы у ваших краях, колы Юзивку вид козакив захыщалы.

– Це добре, я Биценко, сидайте, – она показала на два кресла у стола и протянула руку за нашими бумагами.

Минут пять она вчитывалась, переспрашивала, искала общих знакомых, а потом подняла голову:

– Товарищ Корабельников!

Сзади скрипнуло, мы рефлекторно повернули головы: с незамеченного за дверью кожаного дивана воздвигся матрос. Рослый, здоровый, в бушлате, черные волосы стрижены почти под ноль – а я-то еще удивлялся, что Биценко нашу легенду проверяет въедливо, а вот охраны у нее нет.

– Попросите вот этих товарищей зайти, – она черкнула три фамилии на листочке и отдала матросу.

Появились вызванные – двое в хороших костюмах, один, низенький и щуплый, в кожанке. Для большего авторитету на портупее болталась деревянная кобура – но при его росте маузер выглядел небольшим осадным орудием и без малого волочился по полу, как сабля.

Все трое, политкаторжане, осматривали и опрашивали меня и под конец уверенно заключили – да, был такой, да, сидел в Бутырке, да, этот похож и знает все, что положено.

– Кого из левых эсеров знаете?

Припомнил екатеринославцев, кое-кого со 2-го украинского съезда Советов, Евгена Полонского – в общем, проверку прошел, в Кремль бы так допускали.

Мария Спиридонова, даром что лет на десять моложе Биценко, выглядела старше. И дело не в тюрьмах и каторгах, Биценко тоже свое отсидела. Спиридонова вся ушла в партийную работу и засушила себя, как воблу – а ведь вполне симпатичная барышня была, я фотографии видел.

Особенно пенсне ее портило. Загадочное дело, очки девушек и женщин скорее украшают, некоторые вообще сознательно носят без диоптрий, для создания секси-образов «училки» или «отличницы», а вот пенсне все игривые мысли начисто убивает. Может, оттого, что воспринимается как исключительно мужской атрибут?

И голос, и манера общения Спиридоновой под стать облику – сухие, предельно деловитые:

– Что вам, товарищ?

Кроме меня с Лютым и приведшей нас Биценко в кабинете водились еще двое, очкарик и лохматый.

– Скажите, здесь все члены ЦК?

– Это неважно, – отрезала Спиридонова.

– Это очень важно, – мягко, но непреклонно надавил я. – У нас очень мало времени, а речь пойдет о вещах, так скажем, не для общего сведения.

– Член ЦК Колегаев, – представился очкарик, не дожидаясь, когда Спиридонова вспылит, и представил лохматого: – Член ЦК Трутовский.

– Отлично, товарищи. Вы все недавно голосовали за выступление против большевиков и за убийство Мирбаха и Эйхгорна.

– Откуда… – начала Спиридонова, а Трутовский схватился за внутренний карман френча.

– Об этом весь город знает, уж не знаю, где течет – здесь или в отряде Попова. А может, ваши товарищи в ЧК служебную дисциплину выше партийной ставят.

– Предположим, – сквозь зубы выговорила Спиридонова, одним взглядом заставив Трутовского вынуть руку из-за пазухи.

– Ну грохнете вы посла, а дальше большевики немедленно повесят на вас всех собак и принудят Съезд утвердить исключение членов вашей партии из Советов и ВЦИК. Зачем им строптивые союзники, если можно в одну харю управлять, а?

– Вы, простите, к какой партии принадлежите?

– Член Гуляй-Польской группы анархо-коммунистов.

– Понятно, хотите большевикам за апрельские события нашими руками отомстить?

– За апрельские дела не знаю, весной тут не был, с кайзеровцами на Украине дрался. И так скажу, что без сильной армии с немцем воевать, как вы предлагаете, не выйдет. А как людей в армию загнать? Где хлеб для нее взять?

– Это неважно, мы должны смести предателей революции и продолжателей политики Керенского, разорвать позорный Брестский мир.

– Да? А в феврале вы за него голосовали – дескать, он подписан нуждой и голодом. Ваши слова?

Губы Спиридоновой сжались в узкую полосочку. Все так, до весны с большевиками не разлей вода, а потом резкий поворот, будто по голове ударили. Может, у нее весеннее обострение случилось, крыша поехала и до сих пор на место не вернулась? Вон как глаза горят.

– А ведь уже послезавтра вас будут убивать и грабить.

– Почему? – ожил помалкивавший Колегаев.

– Провалится ваше восстание. И организовано шаляй-валяй, и Бухарин с Дзержинским не помогут. Давить будут броней и артиллерией, не постесняются.

– У нас тоже пушки и броневики есть! – огрызнулся Трутовский.

– В отряде Попова? Есть, согласен. Но готов спорить, что замки с них сняты или не в порядке, а броневики неисправны.

– Вы полагаете, что в ЧеКа знают? – подалась вперед Спиридонова и уперлась в меня горящим взглядом.

– Это уж вы сами решайте, моих товарищей в коллегии ВЧК нет, а ваши есть.

В приемной загудел голос Корабельникова:

– Нельзя, товарищи, подождите!

Спиридонова оглянулась на дверь, подумала и решительно приказала:

– Товарищ Трутовский, возьмите трех-четырех человек, кто разбирается, и бегом в Покровские казармы. Быстро и, главное, без лишнего шума осмотрите пушки и броневики и бегом обратно. Времени полчаса на все.

Трутовский пулей выскочил в приемную, едва не уронив подпиравшего вход Корабельникова

Когда дверь снова закрылась, Спиридонова сложила руки домиком, уперлась в них лбом и секунд двадцать сидела молча. Веяло от нее темной энергией, прямо физически ощущал. Жуткая женщина, Демидова в ее роли из фильма куда приятнее.

– Пока они ходят, – оторвалась Спиридонова от мыслей, – изложите свою программу, товарищ Махно. Как дальше революцию делать, если большевиков не трогать?

– Сейчас по всей стране поднимется крестьянство. На Украине – против гетмана и немцев, в Сибири – против режима, который там образуется с опорой на чехословаков. Это движение вполне революционное, за землю и волю, – я усмехнулся, процитировав один из лозунгов партии эсеров, – на его волне можно создать обширные области, управляемые многопартийными Советами.

– Вы говорите почти как Колегаев, – наконец-то в глазах Спиридоновой прорезалось нечто, похожее на интерес. – Он тоже уповает на революционное восстание крестьянства. Но как вы предполагаете разбить немцев, если сами только что говорили, что людей в армию не загнать?

– На Украине этим успешно занимаются оккупанты и гетманцы. Реквизиции и обеспечивающий их террор приводят к нам все больше и больше людей. Им нужны командиры, оружие и связь.

– Предположим. А здесь, в центре России?

– Борьба против комбедов, за сохранение прав и свобод всем, кто не ведет борьбы против власти Советов.

– Сложно, большевики костьми лягут, им без комбедов зарез, – вздохнул Колегаев.

– Конечно, сложно. Дурное дело, вроде неподготовленного восстания, нехитрое, куда сложнее удержать двухпартийную, а еще лучше многопартийную систему.

– У вас странные мысли для анархиста, – заметила Спиридонова. – И очень похожие на идеи товарища Мышака.

– Программа-минимум, так сказать. Сперва всеобщие права и свободы, ограничение всевластия ЧеКа, а там и за анархию поборемся.

– Чем вам ЧеКа не угодила? Вы ж с юга России, там ЧеКи нет.

– ЧеКа уже стронулась под горку и входит во вкус бессудных расправ. Кстати, ваше восстание, если произойдет, даст им возможность утверждать, что даже ближайшие союзники могут оказаться врагами, и все покатится в тартарары.

– Может, у вас и рецепты насчет Брестского мира и комбедов есть?

– А как же. Оставьте Германию в покое, она сама развалится, край в ноябре. А с комбедами рецепт древний, как мир: если не можешь предотвратить, возглавь. Вступать в комбеды всем поголовно, тем самым превращая их в обычный сельский сход.

– Так и делается, – подтвердил Колегаев.

– В общем, мы с вами очевидным образом союзники, Мария Александровна, мы против партийной монополии, за Советы, против разгула ЧеКи, за вытеснение немцев и так далее.

– А знаете, – холодно блеснула стеклышками пенсне Спиридонова, – вы не революционер…

– Есть такое. Я бы предпочел эволюционный путь, там жертв меньше.

– Крови боитесь?

– Я на каторгу за убийство стражников попал, Мария Александровна, а совсем недавно вот этими руками людей шашкой рубил. Не в крови дело. Вы же знаете, что у марксистов краеугольный камень – масса, а у нас, анархистов, – личность. И потому нам не нравится, когда убивают людей, ведь каждый убитый это кусочек человечества, которое мы и стремимся освободить.

В коридоре загрохотали сапоги, после короткого шума и гама в приемной Корабельников впустил растрепанного и взмокшего Трутовского, лицо его покрывали белые и красные пятна, как будто организм пытался справиться с двумя задачами одновременно – побелеть от ужаса и раскраснеться от бега.

Тяжело дыша, он выплевывал слова в паузах между вдохами:

– Так… и есть. Замки… сняты. Броне… вик… один… разобран.

Колегаев звякнул пробкой и налил из графина стакан воды. Трутовский залпом выпил половину, слегка отдышался и продолжил:

– Орудие… исправно одно. Броневик на ходу… один. Но разоружен.

По мере доклада лицо Спиридоновой вытягивалось все больше и больше, под конец она уже точно походила на воблу.

– Надо срочно собрать ЦК, – голос у нее засипел, прорезалась хрипотца. – И вызвать на него Александровича и Закса.

Интересно, членов коллегии ВЧК от партии левых эсеров она не назвала «товарищами» намеренно или от волнения?

– Ну что же, – я встал, – пойду, пожалуй, без нас война не закончится.

При этом я чувствовал себя дезертиром: поезда под откос пускать куда легче, чем удержать большевиков от монополии. Хотя бы до ноября, там другая картинка сложится.

– Да, – обернулся я уже у двери, – если вы будете посылать людей на Украину, на Екатеринославщине их примут, как родных. Приезжайте, поможем.

Вышел на дрожащих ногах – ну ее нафиг, всю эту политику с риском для жизни!

Молчавший всю дорогу Лютый поддерживал меня, чтоб не грохнулся, и только на лестнице выдохнул:

– Ничого ж! Саму Спирыдонову побачыв!

Гашек, Розга и Максим сидели на невысоком парапете стенки Морозовского сада и устало наблюдали за суматохой, заметно усилившейся за последний час.

– О! – обрадовался Ярослав. – Никда не думал, же чеканье може быть так тяжко, особенно без склянки пива.

Розга панибратски двинул его локтем в бок:

– Прекрати!

– Он нам все уши пивом и сосисками прожужжал, – пожаловался Максим.

От меня даром что пар не шел, и мысль выпить прохладного пива была как нельзя кстати:

– Придется вас напоить и накормить – в честь удачного окончания разговора!

На следующий день, вычищенный и вымытый, оставив Гашека, Лютого, Розгу и Максима отсыпаться в «Национале», я отправился в Большой театр. Вокруг знаменитого здания торчали патрули латышей, шевелил стволами броневик, все стены украшали разнообразные лозунги.

Сразу же после отчетов ВЦИК и Совнаркома на съезде началась свара: левые эсеры обвиняли большевиков в измене делу революции, а большевики, в свою очередь, проклинали эсеров за попытки спровоцировать конфликт с Германией.

Спиридонова вышла с пакетом предложений: отмена комбедов и продотрядов, ограничение или роспуск ЧеКа, денонсация Брестского мира.

Ох, и грызня началась! Еще немного – и вцепились бы друг другу в глотки. Ораторы, которых мы превосходно видели из боковой ложи (с мандатом от Свердлова нас усадили на козырные ВЦИКовские места), брызгали слюной, пучили глаза, махали руками и все, как один, хлестали воду из графина – только успевали подносить.

Ближе к обеду Свердлов предложил сделать перерыв, а членам ВЦИК собраться для совещания.

Сидевшие в нашей ложе повставали с мест и двинулись на выход – где-то в театре работала столовая для делегатов, но меня последние дни так выжали, что я предпочел посидеть в относительной тишине. Когда тихо открылась дверь, а потом немного в стороне скрипнуло бархатное кресло, я даже не повернул голову. Человек шуршал бумагой и скрипел карандашом, потом затих, подался вперед, разглядывая меня, и после короткой паузы сказал:

– А я тебя помню, по Бутырке. Ты еще на охрану все время бросался.

Пришлось повернуться и мысленно возопить «За что мне это все?»

Острая бородка, худое лицо – образ вполне канонический, не считая гимнастерки вместо шинели.

– Здравствуй, Феликс.

– Здравствуй, Нестор. Как ты сюда попал? Ты же анархист и не делегат?

– Да вот так, пришел в Кремль за ордером, зашел к Свердлову, рассказал о наших делах в Приазовье, слово за слово, и вот я тут.

– Из чего следует вывод, что те документы, которые готовят наши техники, делаются для тебя.

– Вывод верный, но далеко не самый важный.

– Какой же самый важный?

– Практически любой человек с улицы может зайти в Кремль и оказаться тет-а-тет хоть с председателем ВЦИК, хоть с председателем Совнаркома.

– Мы не должны отрываться от народа, Нестор.

– А если это не народ? – я выудил из внутреннего кармана браунинг и показал Феликсу. – Ты понимаешь, что будь вместо меня другой человек, сегодня тут говорили бы траурные речи? Володарского вам мало?

Он смотрел на меня глубоко посаженными, никогда не моргающими глазами, его веки словно парализовало. Черт возьми, а что если слухи о его пристрастии к кокаину не слухи, а правда? Да не может быть, тогда вся верхушка ненормальные!

Молчание затягивалось, я решил добавить:

– Организуй нормальную охрану хотя бы первым лицам. Два-три человека, а не один водитель. Нормальный пропускной режим. Проверка на входе. Или ты думаешь, что контрреволюционеры глупее меня и не догадаются пробраться в Кремль? Еще как догадаются и откроют на вас настоящую охоту.

– Мы ответим решительным подавлением эксплуататорских классов!

– Вот-вот, вас будут убивать по одному, а вы – лупить по площадям. Где будут твои мечты о законности и гуманности, когда начнут расстреливать за одну гимназическую фуражку?

Тут я, конечно, поторопился – по семейной легенде старшего брата моей бабки, гимназиста, расстреляли, приняв за юнкера, в девятнадцатом году.

– А там рукой подать до массового террора, озверения и привычки к жестокости. Под горку-то катиться всегда легче. Этого хочешь?

– Ты преувеличиваешь.

– Нисколько. Кстати, помнишь, в тюрьме ты проиграл мне американку на желание?

– Помню, готов исполнить.

– Если встанет вопрос о массовом терроре, обещай мне голосовать против.

На заострившимся лице перекатились желваки на скулах:

– Хорошо.

– А чтобы подсластить пилюлю… Орлов, из бывших, в ПетроЧеКа служит?

– Да, под фамилией Орлинский… Откуда знаешь?

– Перехватили несколько сообщений из Киева к Корнилову. Он на генералов работает, составляет картотеку вашей агентуры, с фотографиями. Найдите ее.

Театральный звонок обозначил конец перерыва, Дзержинский встал, тряхнул мне руку и быстрыми шагами удалился, а я остался сидеть.

ВЦИК объявил о достигнутом компромиссе: комбеды упразднить, но продотряды, в которые включат левых эсеров, оставить. Совнарком получает вотум доверия, Брестский мир сохраняется, но работа ЧеКа ставится под контроль Наркомата юстиции.

Вилами, конечно, по воде, но хоть так.