Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Эшелон за эшелоном

Июнь 1918, Таганрог

Вшшшшш….

Со свистом, переходящим в шипение, над головой пролетел снаряд – немцы били из города в сторону Дмитриады.

– Немецка десет, а пул сентиметрова гуфница, – от волнения Гашек перешел обратно на чешский.

В стороне порта тоже палили из орудий, которые Ярик по звуку определил как «польни дело шестнадцать, семь и семь десятин сентиметру», там же трещала активная винтовочная и пулеметная стрельба.

Некуда крестьянину податься, как выяснилось.

Красные ухитрились вломиться в порт и частично высадиться там, но примерно половина десанта из-за безобразных подготовки, разведки и погоды вместо порта брела по пояс в воде на берег Миусского полуострова где-то между Дмитриадой и Ново-Марьинским.

– Пуйду до места, вызнаю, цо се дее.

– Э, лучше сиди здесь, еще пристрелят с перепугу!

– То в порядку, мам добре документы, идиотовы.

Как мы не удерживали его, Гашек убедил нас и свалил. Ну так-то да, лучшее, что мы сейчас можем сделать – это разведать обстановку. Не бросаться же на батареи и пулеметы немцев с тремя пистолетами! Очень я в этот момент прочувствовал, что в буре Гражданской войны гораздо лучше живется субъектам оной, а не объектам.

Ярик обернулся быстро, но с поверхностной информацией: немцы очухались, перекрыли город патрулями и срочно перебрасывали войска.

– Зачем?

– Нету дост силы.

Зато он, как обычно, прикупил по дороге еды – хлеба, заткнутый свернутой тряпицей бутылек постного масла, зеленого лука, десяток огурцов и небольшой куль картохи. Ее поставили вариться, а Гашек выдал все, что сумел узнать.

Удар двумя растопыренными пальцами попал только в один глаз: в Таганроге красногвардейцы, пользуясь внезапностью и паникой, сумели зацепиться за не до конца срытые бастионы крепости. Но дальше немцы очухались и укрепились в ближайших кварталах, простреливая улицы из пушек и пулеметов. Две атаки красных ничего, кроме бессмысленных потерь, не дали, старший над этой группой разумно предпочел дожидаться подкреплений.

На полуострове немцы тоже поначалу отступили, но довольно крепко уперлись по линии от Дмитриады до Федоровки. И точно так же сторонам не хватало сил опрокинуть противника, все застыло в ожидании подхода красных по морю или немцев по суше.

А меж этих двух огней застряли мы.

Снова бухнул залп гаубиц, снаряды над нашими головаи улетели к Дмитриаде, а потом в общую симфонию канонады вплелось негромкое стрекотание. С картошкой в руке, от которой уже успел откусить и теперь старался прожевать и проглотить, я пытался понять, что это за звук и насколько он для нас опасен.

– Литак, – ткнул пальцем в небо Лютый и попал.

От поля при недостроенном авиазаводе поднималась пара аэропланов с балочными крестами на крыльях. От такого вида меня аж заколодило – не смеют, мать их, крылья черные! Но сбивать их из пистолета – занятие для настоящих идиотов, а не для нас с Гашеком.

– А что, если аэропланы спалить?

Лютый прекратил жевать и уставился на меня с интересом. Ну да, он всегда за любую движуху.

– Там страже, – флегматично заметил Гашек, не отрываясь от еды.

– Вряд ли много, им сейчас солдаты нужны красных держать.

– Давай я збигаю подывлюся? – вскричал радостно Лютый, вскакивая.

– Да сиди ты, я сам сейчас схожу.

Полтора километра до Елизаветинского сада я прошел, шарахаясь к стенкам и заборам – по дорогам носились конные немцы, хорошо хоть одиночные. Зарубочку себе сделал – ночью такого можно легко отловить.

Ангары и взлетку действительно охраняли так себе – недостроенный завод обтянули колючкой, да на въезде поставили будку караульного. Авиаотряд вообще жил расслабленно, словно никакого противника в пяти километрах и не было. Под натянутыми тентами стояли раскладные столики и стулья, на которых вальяжно расположилась истинная военная аристократия Первой мировой – пилоты.

Денщики подтаскивали кофе и черешню, вернувшимся с вылета наливали шампанского. Ну что же, тем легче нам будет ночью… Наметил подходы, прикинул, как преодолевать колючку, и двинул обратно, планировать.

Вылазка (а правильней сказать, выползка) прошла вполне успешно – накрученные заранее соломенные жгуты, пропитанные керосином, сыграли роль огнепроводных шнуров, к полуночи недозавод загорелся с трех сторон. Ух, и страшно было валить обратно в неверных отблесках пламени, когда немцы тушили пожар, да еще выслали несколько кавалерийских патрулей. Но ничего, добрались до рыбацкого домика, только Лютый на пол-улицы благоухал керосином.

– Ты где так изгваздался?

Он только рукой махнул – пустяки, мол.

– Вот унюхал бы тебя немец, так сразу бы расстрелял!

– Чому?

– Раз керосином воняешь, значит, поджигатель! Иди, прополощи одежку, до утра высохнет.

На второй день стороны дождались подмоги, бои закипели с новой силой. Красные высаживали вторую партию войск и снова в двух местах, уж не знаю, намеренно или опять промахнулись. Наш хозяин-рыбак пришел с уловом:

– Всю ночь корабли и баржи шли. А с моря большие пушки слышны, как бы не крейсер.

Рыбу мы съели с удовольствием, хотя пальба над нашими головами все усиливалась, а вот самолеты не летали. К вечеру все подозрительно быстро затихло, мимо нас бодрой рысью и широким шагом просквозили два батальона немцев в сторону города и… все.

Утром в Таганроге начались расстрелы.

Местных тиранов, а также причисленных к ним, победоносный десант стрелял весело и деловито, но недолго – повадки обеих сторон обыватель уже понял, и потому многие сдернули вместе с отступившими немцами.

Случилось же вот что – командовавший обороной генерал фон Кнерцер ударил в обход вдоль берега Миусского лимана, но сил выделил недостаточно, особенно кавалерии. Ему бы улан вюртембергских побольше, да те уланы в нашей губернии полегли.

Нашей… надо же, как заговорил-то, господин депутат!

Красные засекли фланговый маневр и, пользуясь трехкратным перевесом в численности и отрытыми вдоль опушки леса окопами, сперва остановили атаку, а потом прижали всю группу к лиману и заметно проредили. Одновременно на рейд порта добрались суда и баржи с орудиями, так что немцам в городе (и Таганрогу в целом) стало кисло.

И они шустренько отступили к Матвееву Кургану.

А у красных сложилась та самая ситуация – «Я медведя поймал!» – «Так тащи его сюда!» – «Да он меня не пускает!» Ну взяли они Таганрог, а дальше? Кругом немцы и казаки, с моря подтягивались турецкие корабли, на Кубани вовсю разворачивалась Добровольческая армия…

У немцев тоже положение так себе: Таганрог они рано или поздно отобьют, но в каком состоянии? Как ни слабо командование красных, но спалить все портовые постройки и взорвать те, что не горят, догадается. А порт – это надежная логистика, море-то не рельсы, разобрать не получится.

Через день, когда обе стороны осознали глубину задницы, в Таганроге появились немецкие парламентеры с предложением сдаться. Командовал красными, по слухам, совсем молодой человек, лет двадцати, из местных уроженцев, вот он и расписал в деталях, где и чего занявшие город красногвардейцы сожгут. Немцы затребовали время на подумать и укатили обратно, но в итоге стороны согласовали устраивающий всех вариант – десант грузится в эшелоны и валит в сторону Царицына. Немцы, насколько это в их силах, «дают путь чист», а с казаками, граждане товарищи, разбирайтесь сами.

Чтобы никто никого не кинул, в каждый состав включили по вагону с немецкими офицерами – де-юре сопровождающими, а де-факто заложниками. Ждать-то от немцев можно чего угодно – договорятся о пропуске, а за вторым или третьим поворотом будут ждать артиллерийские батареи на прямой наводке, а то и парочка бронепоездов.

Старшим генерал фон Кнерцер отправил коменданта Таганрога полковника Швейцербата, проспавшего высадку – в качестве своеобразного наказания. Оный полковник торчал у купейного вагона и злобно топорщил усы «а ля Вильгельм», больше возмущенный не наказанием, а необходимостью ехать в одном поезде со всякими «социалистише дрексаке».

Видок у победоносного десанта не сильно от этого определения отличался: изгвазданная и драная форма, у каждого второго грязные бинты с кровью, никакого подобия воинской дисциплины. Пока выжившие грузились, полковник наливался дурной кровью и к окончанию процесса очень походил на помидор с усами.

Все это мы наблюдали воочию, решив примкнуть к уходящим эшелонам. Мои тщательно сохраненные документы председателя Гуляй-Польского совета помогли получить три места в одной из теплушек. Проходя мимо полковника, Ярик напустил на себя идиотский вид и довольно громко выдал нам на немецком:

– Достаточно взглянуть на божий свет, увидеть тучки на горизонте и синеющее вдали море, услышать журчание широкой реки и пение птиц, как невольно на ум приходит мысль: что представляет собой полковник по сравнению с великолепием природы? Такой же нуль, как и любой фенрих.

Офицеры затыкали себе рты, чтобы не заржать в голос, а полковника чуть кондратий не обнял, и он с ругательствами полез в вагон.

Кое-как погрузку завершили, красные командиры неуклюже откозыряли немцам, начальник станции поднял флажок и первый эшелон тронулся на выход.

Стук колес на стыках и покачивание вагонов убаюкивали тревогу, вскоре мы втроем устроились прямо на полу, свесив ноги в открытую дверь. А мимо проплывала степная равнина, до горизонта расстиласлись зеленые поля – озимь, сочный пырей, яровой хлеб, кормовые травы, снова озимь и так без конца. Ближе к насыпи серебрились метелки ковыля, иногда перемежаемые бурьяном.

– Це ж скилькы хлиба! – вздохнул Лютый.

– Много. Только непонятно, кому он достанется.

– Нимцям не виддамо!

– А казакам красновским? Или этим, которые на Кубани?

– Але, но так, высоке материи, живу бы остать… – флегматично перебил Гашек и, почуяв, что сказал не вполне верно, добавил: – … ся.

По ходу дела выяснилось, что мы не одни такие отступаем на Царицын, что перед нами уже больше месяца пробивался на восток через Каменскую, Зверево и Лихую громадный железнодорожный табор. Нам-то проложили маршрут в обход, мимо Ростова и под контролем немцев, а эти ломились с боями, поскольку у них на хвосте висела половина так называемой «Донской армии». Может быть, нас оттого и пропускали, что почти все казаки ушли в погоню, оставив на местах совсем мало силенок.

Немцы, на удивление, выполнили все условия договора и даже разруливали неприятные ситуации, когда наши эшелоны пытались разоружить или прижучить казаки. Но как мы узнали позже, оккупанты отыгрались на третьей волне десанта, возникшей благодаря неопытности или бестолковости красного командования.

Тот самый уроженец Таганрога о взятии города немедленно оповестил страну и мир телеграммами во все доступные адреса, а также отправил посыльное судно на кубанский берег Азовского моря. А вот об эвакуации сообщить не позаботился, и оставшиеся в Ейске, Семибалках и Шабельском красные, в полной уверенности, что город по-прежнему занимают части Кубано-Черноморской республики, погрузились на оставшиеся плавсредства и пошлепали в Таганрог, где начали высадку без прикрытия.

Немцы слегка опешили, но быстренько подтянули орудия и окружили красных, прижав их к воде. С моря подошли германские и турецкие корабли, повредили большую часть барж и тем отрезали возможность отступления. После зачистки немцы заявили, что сами потеряли человек сорок убитыми и сотни полторы ранеными, а десант – тысячу убитыми и столько же пленными.

Вот этих пленных без лишних слов пригнали к высокому обрыву над морем, поставили на край и расстреляли из пулеметов.

Мы же почти соединились со впереди идущими эшелонами у самой переправы через Дон, и то лишь потому, что они отбивались от наседавших казаков, взорвавших мост. Красные окопались на высотах у хутора Рычковский и попутно, буквально голыми руками восстанавливали переправу, перед которой скопилась уйма составов и два бронепоезда.

А казаки норовили их спихнуть в воду, непрерывно атакуя.

И тут у них в тылу появляемся мы, такие красивые – тысяч пять человек при четырех орудиях и полусотне «максимов». У командующего хватило сообразилки быстро развернутся и ударить по казакам с тыла, что стало для них весьма неожиданным.

Сидор не удержался, умчался вместе с отрядом добровольцев повоевать и вернулся, страшно довольный:

– Нарубувалы контры, як кропывы у тыну!

Гашек бой обозревал с крыши вагона, а я… я отсиделся. Вернее, отлежался – то ли меня из открытой двери на ходу продуло, то ли еще что, но температура скакнула ощутимо, и вот уже день я лежал в лежку. Эшелонный фельдшер поцокал, на меня глядя, и посетовал, что нет ни малины, ни меда. Пришлось уповать на силы организма.

Но организм подвел, жар нарастал, под грохот пулеметов я пару раз уплывал в полубессознательное состояние, а потом вообще провалился в горячечный сон, в котором мне снился Федеральный центр мозга, друг Никита и роскошное, по сравнению с нынешним, мое житье в XXI веке.

Июнь 1918, Царицын

Уплывал я все дальше и дальше, в причудливо искаженные образы хай-тека вплетались чуждые запахи креозота и угольного дыма, от медицинской аппаратуры вообще несло махрой, а вместо академика-целителя ко мне явился Артем.

Я довольно долго лупал на него глазами, но морок таял, пропадали белые шкафы, капсулы и диагностические шлемы, а вместо них я все четче различал покрытые сероватой краской стены, пожелтевшую побелку на потолке и стоящих возле меня людей.

Бубнивший голос, несмоненно, принадлежал Лютому:

– Весь горив, клыкав якогось Мыкыту, просыв Володю везты додому. И багато незрозумилого говорыв.

– Бредил, – услышал я еще один знакомый голос.

С трудом сфокусировав взгляд, узнал – Артем. А он-то здесь откуда?

– Где я?

– Я же говорил, очнется! Ты в Царицыне, Нестор, – обрадовался Артем. – Вот, это тот самый Махно, что Приазовскую республику придумал!

– Врача бы ему хорошего, – ответил незнакомый голос с легким акцентом. – Но с этим мы товарищу Махно поможем.

Говоривший стоял в профиль и курил в окно, так что на светлом фоне я разглядел только темный профиль с крупным носом.

Вскоре появился молчаливый доктор с саквояжиком, в когда-то белом халате с завязками на спине и в пенсне, не хватало только чеховской бородки. Он выслушал и простукал меня, пробурчал нечто на латыни, порылся в кожаной сумке, выудил пакетик и скормил мне чертовски горький порошок. Вот еще чуть-чуть – и я бы выздоровел от одного удара по вкусовым рецепторам.

Спас меня Лютый, добывший молока и хлеба, окончательно заесть горечь не удалось, но хоть так. Потом врач появился еще раз, в сопровождении фельдшера и медсестры с металлическим судком в руках, где позвякивал шприц. Мне вкололи содержимое и, не обращая внимания на протесты, всыпали в рот еще такой же порошок.

К черту такое лечение, надо выздоравливать – с такими мыслями я заснул без сновидений, а проснувшись утром ощутил, что болезнь отступила. Наверное, испугалась горечи. Лютый притащил еду, Гашек – газеты и сплетни, но больше всего меня порадовало появление Бори Вертельника, вот уж кого не ожидал увидеть!

Однако, новости он принес совсем не радостные.

Сумбур и неразбериха в городе царили первостатейные, как везде, где устанавливалась советская власть. В городе действовали: Совет, во главе которого стоял некий «гражданин Минин»; Революционный военный совет, где председательствовал он же; Ревком; штаб Северо-Кавказского военного округа (где Кавказ и где Царицын, а?), руководил которым военспец из царских генералов Снесарев; украинское правительство во главе с Артемом; целая «5-я армия» (те самые разнородные отряды, пробившиеся перед нами из Донбасса), которой командовал не кто-нибудь, а целый Ворошилов. И это только самые главные органы – нетрудно представить, как они все перетягивали одеяло и собачились между собой.

– Я с отрядом Петренко отступал, наш эшелон стоит в Ельшанке, – волнуясь и сбиваясь, рассказывал Вертельник, – а власти приказали нас разоружить!.

– Кто именно?

– Минин и Гулак, собирают вокруг нас красные отряды! Надо срочно выяснить недоразумение, иначе беда!

– Погоди, ты хочешь сказать, что они будут разоружать силой, с боем?

– Так они уже пытались! Слухай, Нестор, ты же Артема знаешь, он не последний человек здесь, объясни ему, а?

– Поможешь дойти?

Вертельник и Лютый поддерживали меня, пока мы брели в местный «Смольный», но там назвали другой адрес. Хорошо Сидор ловко добыл извозчика, и дальше мы катались по всему городу в погоне за Артемом.

В Совете его тоже не оказалось, но возле двери с приколотой бумажкой «Уполномоченный ВЦИК» меня окликнул тот же незнакомый голос с акцентом:

– Таварищ Махно? А пачему ви не лечитесь?

Я повернулся к нему, и в мозг тут же ударила паническая мысль «Нам кранты, это же Сталин!»

Кое-как проглотив комок в горле, я хрипло начал:

– Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка! Я знаю отряд Петренко по боям на Украине, они сражались с немцами и гайдамаками на Днепре, под Мариуполем, у Таганрога и везде были в числе лучших!

– Ви не волнуйтесь, таварищ Махно, прахадите, – он распахнул дверь в уполномочечную, – садитесь и расскажите все по порядку.

Сидор с Борисом вошли следом за мной, и в три голоса, перебивая и дополняя друг друга, мы вывалили на товарища Сталина всю коллизию. Цимес заключался в том, что отряд следовал в Сибирь (у многих там жила родня) на борьбу с Дутовым, причем с ведома и разрешения командующего на Украине Антонова-Овсеенко. Под конец я добавил:

– Вокруг скапливаются казачьи силы, в Царицыне каждый человек на счету. У Петренко обстрелянный, стойкий отряд с большим боевым опытом. Мне кажется, что товарищ Минин упустил из вида, что силовое разоружение приведет к значительным жертвам, такой акт несправедливости плохо подействует на войска.

– Вообще-то тех, кто не подчиняется приказам, мы обязаны разоружать силой, – рефлекторно закурил Сталин, но, вспомнив, что я числюсь больным, с сожалением затушил папиросу. – А если это невозможно, то уничтожить.

– Отряд следует на фронт борьбы с Дутовым! – запальчиво вскрикнул Вертельник.

Я остановил его рукой и, твердо глядя в глаза Сталину, постарался привести еще один аргумент, осенивший меня в последний момент:

– Носятся слухи, что разоружение затеяно с подачи наркомвоенмора Троцкого, оттого местные руководители впали в раж и вместо спокойного разбирательства двигают отряды для силового разоружения!

– О, вот ты уже где! – раздалось от двери.

– А я тебя, товарищ Артем, по всему городу искал.

Пару минут, пока я вводил Артема в суть дела, Сталин неотрывно меня разглядывал, сжимая в пальцах потушенную папиросу.

– Так твои петренковцы население грабят!

– И ничего не грабим! – опять влез Вертельник. – Ваши вон, тоже вовсю реквизировали, а селянину все равно, как это называется.

Сталин усмехнулся, подправил согнутым пальцем усы и обратился ко мне:

– Вы ручаетесь, что отряд Петренко проследует через город без эксцессов? То есть, без происшествий?

– Не беспокойся, Коба, – хмыкнул Артем, – он знает, что такое «эксцесс». Он вообще много чего знает, еще и нам сто очков вперед даст.

– Да, ручаюсь, – не стал я реагировать на подначку, а Вертельник горячо закивал, прижимая к груди руки.

– А что, товарищ Артем, – Сталин перевел главный калибр на товарища по партии, – можно ли верить товарищу Махно?

Артем слегка прищурил глаз, окинул меня взглядом сверху донизу, будто в первый раз видел, секунды три подумал и выдал:

– Можно.

– Ручаешься?

– Да.

Ах ты ж хитрован! Всех разом повязал!

– Ну что же, – Сталин, наконец, отложил окурок, и потянулся к ручке со стальным пером. – Я сейчас напишу записки вам, а также товарищам Минину и Ворошилову, чтобы они организовали отправку Петренко с отрядом.

Он стукнул кулаком в стену, пододвинул к себе несколько листов и принялся писать, время от времени макая перо в чернильницу.

– Вызывали, товарищ Сталин? – на пороге появился молодой парень в аккуратной бородке и оглядел нас с настороженным прищуром.

– Это товарищ Кузнецов, Саша, он вам поможет, – отрекомендовал его Сталин. – Саша, товарищей надо представить Минину и Ворошилову и передать вот эти записки.

– Сделаем!

Минина в Совете и ревкоме (или как там эта структура называлась) мы не застали, но записку Сталина передали секретарю под роспись – он клятвенно обещал изыскать свое начальство и передать.

А я припомнил, что этот местный царек прославился требованием переименовать Царицын в «Мининград» – уже этого вполне достаточно для характеристики субъекта. А еще он в дни обороны города прилепился к Сталину и, несмотря на шатания в сторону меньшевиков, «военной оппозиции» и Зиновьева, благополучно пережил Большой террор и помер уже при Хрущеве, персональным пенсионером.

Ворошилова мы нагнали в речном порту, где он выступал перед грузчиками, рассказывая о положении Царицынского фронта и силах контрреволюции. К моему удивлению, речь его, вопреки сложившемуся у меня позднейшему образу «вешалки для орденов», мне понравилась – суховатая, без лозунгов, строго по делу и оттого производившая сильное впечатление.

Товарищ Саша успел шепнуть ему пару слов, после чего Ворошилов вытащил меня на «трибуну». Пришлось рассказывать о происходящем на Украине, что творят немцы, австрийцы и гетманцы, как мы с ними воевали и так далее. Финальную мою фраза «Все на защиту Царицына!» заглушили хлопки мозолистых ладоней. Потом снова вызвали Ворошилова – рассказать про поход из Луганска до Царицына, про бои у Лихой, Калача, Белой Калитвы…

Когда он вернулся к нам, я не удержался и пропел куплет из слышанной некогда песни:

Нас с тобою, Ворошилов,

Жизнь походная сдружила,

Вместе в бой летали вскачь.

Вспоминает враг с тоскою

Бой под Белой Калитвою,

Бой у станции Калач!

– Это ты сам придумал? – удивился будущий маршал.

– Ага, когда болел и бредил, пришло в голову.

– Ладно, запомню. Так что там с Петренкой?

Который раз за день мы изложили всю фабулу глупейшего противостояния. Ворошилов хмурился, хмыкал, но в конце концов обещал заняться делом лично.

Товарищ Саша, выполнив поручение, умчался, а мы, поднявшись с пароходных пристаней через идущую вдоль Волги железнодорожную ветку, оказались на городской площади с базаром. Вернее, с толкучкой – тут продавали и покупали все, что угодно, от муки до серебряных ситечек.

– Надо бы газет поискать, – разглядывал я людскую круговерть в поисках нужного лотка или лавки.

– Навищо? – блеснул политической неграмотностью Лютый.

– Да хочется понять, что вообще в мире делается.

– Вон, кажись, – показал высокий Вертельник на угол Александровского бульвара.

Пока мы дотолкались до места, нам пять или шесть раз попадались бывшие офицеры, причем некоторые при оружии, то есть служившие новой власти. Но какого черта они шатаются по базару, когда город надо готовить к обороне?

В киоске, помимо книг, сыскались и газеты из волжских городов – Астрахани, Саратова. Самары, Казани… И почти во всех были заметки о разгроме анархистских групп, разгоне собраний социалистов, ликвидациях объявленных «контрреволюционными» кооперативов или крестьянских товариществ. Впечатление получалось такое, что дорвавшись до власти, «революционеры» тотально зачищали поляну от любых намеков на конкуренцию.

Но самой главной добычей стала газета под заголовком «Анархия» – ежедневная! Московская! Я тут же купил ее и на первой странице прочел, что в Москве организовался «Союз идейной пропаганды анархизма».

Но стоило мне сложить желтоватые листы, как нас окружили человек десять при оружии:

– Вы арестованы.

– На основании?

– Контра подлежит аресту без оснований и расстрелу в военном порядке.