Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Практика создания партизанского очага

Июль 1918, Екатеринославская губерния

Глухо и скрипуче первым выдавил Белаш:

– Арестован.

– Так он же вартовый? – ахнул я. – Или ушел из варты?

– Не ушел, мы его старались в наказные продвинуть, – куда-то в стол ответил Голик, – а тут ты приехал.

– Не понял?

– Гетманцы перепугались, засуетились, а тут им кто-то донес, что ты с Саввой встречался… – виноватым голосом выдал Задов.

– Та-ак… Где он и что ему грозит?

– Увезли в Покровское, в худшем случае… – замялся Голик, но собрался и закончил: – … в худшем случае повесят.

– А в лучшем, надо думать, расстреляют, – кулаки мои непроизвольно сжались.

Вот ведь, Савва мне родной брат только номинально, сознание у меня XXI века, а тело все равно реагирует.

– Кого еще с ним взяли?

– С ним никого, да только в Покровске десятка три арестантов из наших или сочувствующих.

– А кто выдал, известно?

– У нас на подозрении шесть человек: четверо из кулаков, поп и учитель.

– Та перестриляты их усих та й край! – решительно бахнул Лютый. – Мабуть, ти ж, хто жыдивску роту пидбыв!

Большинство ообрительно угукнуло или кивнуло, один только Белаш отрицательно покрутил головой, да Голик промолчал. Я попытался донести товарищам мысль, что «ответка по площадям» решение скверное, да к тому же, преждевременное – а ну как мы Савву вытащим? – но столкнулся с тяжелым непониманием.

– Зря, Нестор, нельзя с такими миндальничать, – возражал Задов, – они ведь и других выдать могут. А если мы шпионов не накажем, их только больше станет.

Спорили долго, до хрипоты, мои призывы к гуманизму бились, как об стену горох. Не помогали и ссылки на учение анархизма, на скатывание во властнические методы, на необходимость не раскалывать, а собирать сельское общество в единое целое.

Выручил Белаш. Он порылся в своем портфеле (Виктор конспирировался под счетовода) и вытащил потрепанную на сгибах газету «Державный вестник».

– На, вслух давай! – сунул ее Задову. – Вот от сих до сих.

Лева нудным голосом зачитал правительственное сообщение о принятом пару недель назад коротеньком законе «О передаче хлеба урожая 1918 года в распоряжение Украинской державы». Гетман вводил самую настоящую продразверстку и госмонополию, весь хлеб (включая рожь, пшеницу, просо, гречиху, чечевицу, фасоль, горох, кукурузу, ячмень, овес, муку, отруби, крупу, не позабыли даже конопляное семя и разные жмыхи), кроме определенного запаса на пропитание и хозяйствование владельца, подлежал сдаче.

«Твердые» цены, как обычно, подразумевались ниже рыночных, уклонившимся от добровольной сдачи грозила «реквизиция с уменьшением твердых цен на 13%». А в случае нахождения спрятанных запасов – реквизиция «с уменьшением твердых цен на 50%».

Задов дочитал до уголовной ответственности и задумался, просчитывая ситуацию, но Голик опередил:

– Я же говорил! Как начнут отбирать зерно, эти люди побегут к нам!

– Навищо нам таке щастя?

– Затем, что мы станем чуточку сильнее, а наши враги – чуточку слабее. Пусть бегут к нам, а не к врагам.

Большинство собравшихся происходили из селян, привыкших к труду на земле и очень не любивших, когда выращенное отбирает чужой дядя, отчего сугубо практический аргумент Белаша возымел действие.

На всех, кроме Лютого:

– Все одно прыстрелыты!

– Перестрелять всегда успеем, – умерил я пыл соратника. – Нам важнее показать, что возмездие за такое, во-первых, неотвратимо, а во-вторых, справедливо, а не всех под одну гребенку. Поэтому поступить предлагаю так: Виктор займется налетом на Покровское, а вы двое…

Ничего нового я не изобрел, просто взял старенькую идею проверки. Голик и Задов всем шестерым подозреваемым подкинут информацию о «сборе штаба Махно», причем место сбора будет в каждом случае разным, а дальше останется только наблюдать, куда двинутся гетманцы. Ну и наказать предателя – выпороть прилюдно или расстрелять, в зависмости от того, успеем мы Савву спасти или нет.

– Да, это хорошо, – задумчиво покивал Голик. – А то что-то многие в шпионы и провокаторы подались.

– Кто именно, знаешь?

– Из гуляй-польцев Коростелев, Сопляк…

– Это который еще при царе шпионил?

– Тот самый. Леймонский-младший, что взводом в еврейской роте командовал, и другие. Вот всех и припугнем, а кое-кого и перевербуем.

Налет на Покровское, для которого мы собрали все окрестные отряды, подчинившиеся и неподчинившиеся, прошел неплохо – мы во многом повторили предыдущий успех, тем более, что в этот раз нам требовалось не уничтожить гарнизон, а только разгромить бывший волостной полицейский участок, где держали арестованных.

Просачивались под видом крестьян, батраков и колонистов. Пятеро вартовых, решивших на въезде обыскать воз с сеном, получили тупыми тяжелыми предметами по головам, всех шустро повязали и затолкали под духмяную траву. Еще один патруль имел неосторожность нарваться на Лютого:

– Ану, стий!

– Пропустить, пане вартовый! – запричитал Сидор.

– Чого я повынен тебе видпускаты?

– То именыны в мене, пане вартовый! – Лютый полез в торбу и показал горлышко пляшки с первачом.

– Именыны… – задумчиво протянул наказной, переглянувшись с остальными, те усиленно закивали.

– Ага, зараз! – Лютый вытащил и расстелил на ближайшей приступочке тряпицу, выставил на нее бутыль (вартовые дружно сглотнули), краюху хлеба, шмат белоснежного сала, пучок зеленого лука, свежий репчатый, чесночок…

– Петро, швыдко за стаканчыкамы! – показал наказной на ближайший дом.

– Зараз! – и через пару минут мутноватая жидкость щедро полилась из бутылки в стакан, кружку и рюмку с отбитой ножкой.

– Ну, будьмо! – опрокинул кружку наказной, и Сидор тут же наполнил ее снова. – А що ты не пьеш?

– Та жинка, хай ий грець! Як унюхае – хоч святых выносы!

– А ты цыбулькой, цыбулькой заидай, – заржал один из стражников. – Або часником.

Его поддержали остальные, Лютый со страдальческим видом выпил пол-рюмки, закусил луком, налил всем по новой…

Праздник закончился довольно быстро – минут через пятнадцать вартовое панство укушалось.

– Ось добрый первач, навить ногы не ходять… – удивился наказный, лишился чувств и был погружен в подъехавшую телегу.

Примерно так же закончили нести службу и двое вартовых у дверей участка, разве что пили они потихоньку, отворачиваясь от входа и окон.

– Ну, Сидор, давай!

– Пане значковый, пане значковый! – заголосил Лютый и кинулся внутрь.

Пользуясь некоторым замешательством, хлопцы быстро натянули понизу дверных проемов крепкие веревки, слушая причитания Сидора внутри:

– Там! Махно! Сам! У шынку! Я його спизнав, сам з Гуляй-Поля! З револьвером у кишени!

Скрипнул отодвигаемый стул, неразборчиво прозвучал вопрос.

– Одын, одын! Ишов туды, все озырався, зараз у кутку сидыть!

Внутри загрохотало, затопали сапоги, наружу ломанулись вартовые… Куча-мала у самого порога образовалась мгновенно, ребята несколько раз взмахнули рукоятками пистолетов – тюк! тюк! – и через окна и двери полезли внутрь.

Глухо бахнул одиночный выстрел, послышалась возня, пара ударов, падение тела.

– И шо це воно таке? – остановился у ограды участка высокий, с кустистыи бровями и уныло обвисшими усами селянин.

– Та все добре, дядьку, там арестантов бьют.

– Тю… – махнул рукой прохожий и двинулся дальше.

Действительно, эка невидаль.

По сигналу Белаша подкатили телеги с сеном, выгрузили сомлевших вартовых, погрузили оружие и арестантов, закидали сеном и потрюхали в сторону Коломийцев.

На опушке тамошнего леса ждала группа прикрытия – несколько тачанок с «максимами». Я ходил меж них в полностью расстегнутой рубахе, время от времени похлопывая лошадей по крутым шеям, хлестал травинкой по сапогам, вглядывался в пылающую от зноя степь. Только за бричку не брался, одного раза хватило: покрытые черным лаком деревяшки обжигали не хуже, чем нагретые солнцем кожухи пулеметов.

Службу гетманцы несли так себе, только через полчаса, когда спохватились, что участок разгромлен, в селе начался эпический шухер – выстрелы в воздух, общая тревога, кто-то даже сдуру звякнул в набатный колокол, но быстро унялся. Еще через полчаса, когда возы добрались до мостика через Волчью, на дороге появилось большое облако пыли – погоня!

– Эй, хлопцы! Тачанки в лес, чтоб мост под прицелом был!

Вокруг засуетились, заржал конь, повозки сдвинулись вглубь, за подлесок. Несколько человек прикинули сектора обстрела и подрубили кусты – тронь и упадут. Я потащил сорочку через голову – жарко, нестерпимо жарко, до звона в ушах!

Телеги с сеном неспешно переправились через речку, протрюхали вдоль опушки и скрылись за леском. Тут же из них вылезли спасенные, расхватали оружие вартовых и под командой Белаша, цепью, двинулись к нам. Впрочем, их помощь не потребовалась – когда полсотни всадников сгрудились перед мостком, по ним ударили три пулемета вперехлест.

Ух, как они кинулись врассыпную!

Савва ушел на нелегальное, его семью заблаговременно вывезли в Таврическую губернию и спрятали в Новоспасовке, так что каратели, приехавшие за ними в Гуляй-Поле, со злости сожгли его пустую хату и перепороли человек двадцать, а двоих все-таки расстреляли «за хранение оружия».

Буквально через два дня тот же отряд, наполовину из вартовых, наполовину из мадьярских гусар нагрянул на один из хуторов, где «собирался» наш штаб, о чем сообщил примчавшийся в соседнее село босоногий мальчишка. Весть дошла до нас к вечеру.

– Ну и кто?

– Прокоп Коростелев, – в один голос ответили Голик и Задов. – Сейчас будем изымать и судить.

– Э, нет, торопиться не надо, торопиться не надо… Мадьяры наши гости. Важно встретить, важно полноценно вломить. Да? Торопиться не надо.

Вскоре не только Коростелев, но и десяток других подозреваемых узнали, что «штаб Махно» переменил дислокацию и назначил новую дату сбора, на который прибудут эмиссары из России.

Два дня мы стягивали к хутору Вербовскому отряды и пулеметы, прятали их в балочках и рощицах, под густой пропыленной зеленью, промеряли расстояния. Белаш возил линейкой по карте, высчитывая, откуда и сколько может прибыть подкреплений, как лучше заблокировать дороги. Командовать поставили Трофима Вдовиченко, последние месяцы нелегально проживавшего в Бердянске и вышедшего на связь сразу же, как услышал о моем появлении. Я же мотался по уездам с Лютым и в деле участия не принимал – так решил штаб.

Паутина наша, которой мы оплетали весь район, постепенно оживала и наполнялась новыми людьми, в ее развертывание я вбухал все известные мне методы конспирации и связи, которые вступали в острое противоречие с принципом сетевой структуры. Конспирация требовала, чтобы в ячейках знали только своего руководителя, но удар по верхушке иерархической структуры выводил всю ее из строя. Создание широкого, массового подполья диктовало иной способ, с более разветвленными связями, когда провалы затягиваются сами, без понуканий сверху – при потере одного человека на его место тут же встают другие. Пришлось искать компромисс и рожать некий гибрид, в надежде, что он возьмет от обеих схем лучшие качества, а не их недостатки.

По ходу подготовки засады на карателей наши заставы поймали и самого Коростелева, повязали и доставили прямо в руки Голика и Задова, где он сразу же «раскололся до пупа». Прокоп признался, что под видом охотника мотался по уезду, собирал сведения и передавал гетманцам и австрийцам, а также вербовал новых агентов и получал за это неплохие деньги.

Еще наши контрразведчики вытрясли из него, что вовлек его в дело как раз Леймонский-младший, но это запросто могло оказаться наговором, дабы избежать ответственности. Еще он сдал целую группу, выслеживавшую нелегалов и стучавшую властям, по большей части из приезжих. Оседали они в крупных селах, вербовали рабочих и крестьян из зажиточных и кулацких семей, а для разъездных дел – мелких торговцев, преимущественно евреев.

Обо всем этом Голик рассказывал в переплетенной лозой беседке. Ночью прошел долгожданный дождь, сквозь филигранно вырезанные виноградные листья пробивались лимонно-желтые лучи, а мы трескали первые, еще розовые арбузы, обливаясь соком и сплевывая семечки. В разгар пиршества вернулись Белаш и Вдовиченко, Виктор тут же ухватил дольку и, дирижируя ей, доложил об успехе засады:

– Трофим пулеметы в копнах спрятал и две косилки пустил, вроде как сенокос, а на них по «люйсу». И так хитро расставил, что всех положили, до единого!

– Огневой мешок называется, – оторвался от своего куска Вдовиченко и вытер усы.

– Цилый ескадрон мадяр! – вгрызаясь в сладковатую мякоть возбужденно подтвердил Лютый, отпросившийся у меня в бой.

– Как первые выстрелы раздались, косильщики спрыгнули и побежали, вроде испугались. Да только их помощники при косилках и пулеметах остались, так что как мадьяры шеренгой развернулись, им в бок «люйсы» и ударили.

– Вони нас атакуваты намагалыся! Лизуть и лизуть, лизуть и лизуть! И чого лизуть? Що в ных, своих кладовыщ мало?

Виктор набросал схему боя и размещения пулеметов, над которой собрались все командиры. Крутили, вертели, прикидывали, можно ли сделать лучше, как это сработает в других условиях, где проще всего…

Ба-бах! – грохнуло во дворе.

Все вздрогнули – что за черт, кругом наше охранение, часовые у крыльца, кто стрелял?

Лютый, чтоб его! Он вернулся в прохладную хату с земляным полом с закатанными рукавами, запихивая револьвер с дымком в кобуру.

– Чего стрелял?

– Прокопа закинчыв.

У Голика перекосилось лицо – наверное, после чистосердечных признаний он намеревался сделать из Коростелева двойного агента или учудить еще какую оперативную комбинацию, но все планы рухнули от единственного выстрела.

Ох, как я наорал на Сидора!

Мы – защитники революции и трудового народа, а не чекисты! В каждом случае мы должны разбираться тщательно, как делали в декабре, в Александровске! Никаких произвольных расстрелов!

– А що ж з цымы гадамы робыты?

– Судебные комиссии создавать. Только коллективное решение, и смерть в исключительных случаях.

По итогам бурного обсуждения родился приказ – в каждом отряде создать тройку для рассмотрения подобных дел, из числа наиболее уважаемых и справедливых бойцов. И вторую тройку – для проверки и выявления вражеской агентуры. Кое-какие наметки у Голика и Задова уже были, люди под это дело тоже, вот пусть ставят на массовую основу.

Да только не успели.

Штабное ядро в полторы сотни человек при небольшом обозе и трех десятках пулеметов (максимах, шварцлозе и люйсах), из которых две трети старались не светить, кочевало от села к селу, ревизуя местные отряды и взбадривая население. До разоружений не дошло – все так или иначе принимали наше руководство, с оговорками или без. Вынырнули из неизвестности Белочуб, Вертельник, Тарановский и многие другие. Гашека с его дивной легендой колониста-идиота мы угнездили в Екатеринославе и пристроили рассыльным в газету «Приднепровский край».

Под конец месяца мы остановились в Темировке, километрах в тридцати от Гуляй-Поля. Вдовиченко определил всем позиции на случай тревоги, расставил вокруг деревни патрули и секреты. Бойцы после недели постоянных разъездов, наконец-то завалились спать не на попонах или охапках сена, а в нормальных домах, на подушках. Заснул и я, но еще до рассвета меня разбудил Белаш – патруль захватил человека, шлявшегося около Темировки. Шатался бы он днем – внимания не обратили, а вот ночью слишком подозрительно.

Его опознали как помещика Цапко, владевшего усадьбой неподалеку, возле колонии Нойфельд, и хотели шлепнуть на месте. Однако, неустанное внедрение в головы бойцов начатков дисциплины дало свои плоды, и его повлекли к Голику, но перепутали и притащили ко мне.

– Господин Махно, так я к вам шел! У нас свадьба, надо с утра ехать венчаться, а через Темировку без вашего разрешения никак, – искательно заглядывал мне в глаза бледный то ли от испуга, то ли от предрассветных сумерек Цапко, одетый в клетчатый «охотничий костюм».

– Можете ехать по объездной. Эй, хлопцы, как Голик его расспросит, выведите гражданина за околицу и отпустите.

Возражений не последовало – Цапко был одним из немногих, кто не душил своих работников и не злобствовал после прихода австрийцев. Но чисто из осторожности мы подняли отряд и досыпали вполглаза, одетыми и при оружии.

И не зря – примерно через полчаса застрочил один из «люйсов», а ему в ответ с двух сторон деревни ударили чужие пулеметы. Пули со свистом срезали ветки с тополей у хат, хлопцы по командам старших сразу же побежали на свои места, следом я с Лютым, определиться кто, сколько и откуда атакует.

Деревню обкладывали цепи мадьяр – гонведы двигались перебежками, причем во все подозрительные места сперва кидали гранаты.

– Вразнобой, прицельно, огонь! – прокричали слева и канавы на околице взорвались грохотом винтовок.

А мадьяры как шли, так и надвигались – две-три прорехи в передней цепи немедленно заполнили бойцы из второй или третий.

– Хорошо идут, надо их остановить…

Тут же, словно меня услышал, загрохотал справа «шварц» на треноге, первые несколько секунд вроде ничего не происходило, а потом в цепях появились и поползли в стороны разрывы, солдаты опрокидывались назад или плашмя падали на стерню, не выпуская из рук винтовок.

Еще минута – и гонведы залегли, сосредоточив огонь на нашем пулемете, а еще через минуту ранили обоих, наводчика со вторым номером. Пришлось отступать через дворы на противоположную сторону, едва успев подхватить пулеметчиков с их оружием. По дороге попался Вдовиченко, распоряжавшийся в деревне, я закричал ему:

– Трофим, гони тачанки на горку к Малой Темиревке, оттуда разом им во фланг!

– Понял!

Рядом упал боец, чуть поодаль второй, цепи мадьяр приближались к околице, все так же швыряя вперед гранаты.

– Учитесь, хлопцы, как воевать надо!

– Ничего, – хладнокровно бормотал Белаш, – ничего, тачанок дождемся, выбьем…

– Виктор, возьми человек тридцать бойцов, вон каменный дом, держите его!

Сам же побежал, пригибаясь, вдоль наших позиций, стаскивая наиболее рьяных в канавы и другие укрытия. Сзади топал Лютый, время от времени паливший в сторону венгров. Вдовиченко успел распорядиться насчет тачанок и подтянул остальные пулеметы, но пока в дело не пускал, ждал.

А каждая минута ожидания несла с собой раненых или убитых, несмотря на постоянные крики «В укрытия!» или приказы отходить перекатом, слишком уж плотный огонь вели венгры. За время боя к ним подтянулась рота подкрепления, деревню взяли в клещи и простреливали насквозь, почти каждый наш боец не только отбивался, но и тащил за собой раненого.

– Ползком! Только ползком!

Почти все жители попрятались по хатам или погребам, но некоторые помогали нам вытаскивать товарищей, несмотря на пули, прошивавшие всю деревню насквозь. Где-то смертно визжала собака, через дом в конюшне обезумела лошадь и разносила денник в щепки.

Вскрикнул Трофим – пуля попала ему ниже бедра и прошила обе ноги навылет – и рухнул, как подрубленный.

– Сидор! Бери Трофима на плечи и тащи через гору к обозу!

Надо было перебежать через главную (и самую широкую) улицу деревни, но десять человек при трех раненых – отличная крупная мишень, которая только увеличилась, когда к нам прибились два пулеметных расчета с «люйсами».

– Патроны есть?

– По два диска, батько!

– По команде, в обе стороны улицы, на кого бог пошлет. Остальные – взяли раненых, по команде рвем на ту сторону! Огонь!

Взревели пулеметы, а мы, сколько было сил, помчались через пыльную и колдобистую дорогу и свалились в канаву под забор. Пулеметчики плюхнулись следом, отстреляв по диску. В годы моей молодости это называлось «переход улицы по-бейрутски», когда человек бежал и беспорядочно палил с двух рук из «Узи», чтобы снайперы попрятались от шальной пули – метод сработал и в Приазовье.

Люйсисты сменили диски на полные, вторые номера выгребли последние патроны и набивали опустевшие. Еще минут двадцать такого боя и у нас кончатся патроны, а до обоза, где их можно пополнить, еще бежать и бежать.

Но внимание гонведов переключилось на каменный дом, где засел Белаш с товарищами, простреливая перекресток на все четыре стороны. Венгры подтягивались поближе, чтобы забросать дом гранатами, вот тут и выкатились на горку тачанки.

Десяток пулеметов, обгоняя сам себя, застрочил залпом, увлеченные боем в деревне мадьяры проворонили направление (и вообще не ждали, что у нас так много пулеметов), замерли, дрогнули, залегли, а потом поползли и побежали обратно.

– Жаль, конных у нас мало, – все пытался привстать в тачанке Вдовиченко. – Ось бы всех порубали!

– Не увлекайся, к ним рота уже подошла, а сколько еще может подойти, мы не знаем, – охолонил его Белаш.

– Точно. Так что грузим всех и отходим быстро-быстро.

Трофейное оружие мы втихую оставили тем, кто нам помогал, наказав говорить на расследовании, что мы все увезли с собой. За это деревенские обязались похоронить всех убитых – и три десятка венгров, и десяток наших. Раненых у нас насчиталось тридцать восемь, но половина от лечения отказалась, остальных сдали в близлежащую колонию Нойфельд, где проживали меннониты. Эти в военные дела не суются из принципа и не выдадут.

Там же мы не поленились заехать в усадьбу Цапко посмотреть на свадьбу – ни ее, ни самого помещика там не оказалось, зато работники и прислуга наперебой рассказывали, что у них ночевала рота мадьяр.

– Ну ничего, – зловеще прошипел Задов, осторожно трогая раненую руку, – пусть попробует еще раз сюда сунутся!

В качестве возмездия мы конфисковали все брички и лошадей, оставшиеся в усадьбе – на замену двум нашим пострадавшим в бою тачанкам и четырем убитым лошадям.

Трофим очень страдал от того, что не мог ходить сам, но привезенный к нему врач после осмотра и чистки ран заверил, что все затянется через две недели, главное, не тревожить ноги и регулярно менять повязки.

Весть о разгроме карателей поползла по району одновременно с появлением гетманских «продотрядов», подпертых немецкими и австрийскими штыками. Мгновенно вырос поток сведений от добровольных информаторов, Белаш и Голик составили карту расположения оккупантов.

Пока меня с товарищами не было в районе, в свои усадьбы вернулось изрядно помещиков и крупных кулаков, причем немецкое и австрийское командование ставило к ним для защиты сводные группы из пехоты и конницы. Наши многочисленные отряды по мелкости своей не могли с такими «гарнизонами» справится, но все грозило измениться в ближайшие дни.

Вдовиченко, сидя на лавке и придерживая два костыля, возил пальцем по составленной разведкой карте, а потом выдал:

– Если снести гарнизоны вот здесь и здесь, остальную мелочь будет куда легче уничтожить.

– Или они сами удерут, – кивнул Белаш.

– Или сами, – согласился Трофим. – И тогда у нас получится вот такенный свободный участок с центром в Гуляй-Поле.

Однако приступить к операциям мы не успели: среди бела дня в Киеве на Липках, всего в километре от Крещатика, бомбой разорвало в клочья главнокомандующего оккупационной армией на Украине, фельдмаршала Эйхгорна. Арестованный прямо на месте террорист назвался левым эсером Борисом Донским и заявил, что исполнил смертный приговор, вынесенный ЦК партии. Немцы по всей Украине как с цепи сорвались: брали заложников, устраивали карательные рейды, разносили деревни из пушек.

– А знаете, хлопцы, – задумчиво отложил газету с сенсацией Белаш, – это нам на руку.

– Почему?

– Ну, так бы они сидели в гарнизонах, а сейчас к нам в руки сами придут.