Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

Перед бурей

Октябрь 1919, Гуляй-Поле

Гуляй-Поле мы заняли без боя.

Не знаю, кто подсказал австриякам, что если они попробуют обороняться в родном селе батьки Махно, то их попросту вырежут под корень, но оккупанты предпочли убраться в Александровск. Когда конная разведка принесла эдакую новость, мы даже сразу не поверили, это же не деревню на пятьсот-шестьсот жителей оставить, это же почти город – многотысячное село с заводами, банком, гимназией, железнодорожной станцией! Но посланные Задовым доглядчики подтвердили: чужой гарнизон ушел, в селе только варта, которая на три четверти состояла из бывших милиционеров Саввы.

Многие гуляй-польцы в наших рядах прямо дрожали от нетерпения увидеть дома и семьи, идея войти в село торжественным маршем немедленно воспламенила всех. Но оказалась под угрозой по банальнейшей причине – несмотря на обещание Дундичу завести оркестр, музыкантов для него мы пока не нашли.

– Ой-вэй, – всплеснул руками Задов, – чтоб в еврейских колониях да не было клезмерс?

Действительно, квартеты-квинтеты народной ашкеназской музыки водились в изрядном количестве, но их основу составляли скрипки и контрабасы. Военный оркестр на базе скрипок – это уже что-то особенного, а если представить музыканта, марширующего с контрабасом, тем более.

– Не только, – развеял мои сомнения Лева, – там кларнеты и эти, большие трубы есть.

– Тубы?

– Во-во, а еще флейты и барабаны встречаются.

Это уже кое-что, но все равно мало.

– Задачу понял, – почесал Задов в затылке. – Будет тебе оркестр.

Буквально на следующий день он представил четырех грустных евреев при инструментах и четырех гражданских, снятых с поездов. Два из них тряслись от ужаса, два оставшихся смирились и только шептали молитвы. Чем их так пробрало, не знаю, может, страшные слухи о злодействах батьки Махно, однако неписанное правило «артистов и проституток не трогать» свято соблюдали все участники эпичного бардака под названием «гражданская война».

– Во, – широко осклабился Лева, – согласно приказу имеем феноменальную музыку в лице данных вундеркиндов. А ну, граждане музыканты, исполните!

Потенциальный оркестр отряхнул инструменты, посовещался и задудел… траурный марш Шопена.

– Стойте, граждане, кого хороним? Повеселей чего-нибудь можете?

– Да ты только напой, а мы переймем…

Минут десять я и хлопцы пели и насвистывали им разные мелодии, от «Егерского марша» до «Ой, ты Галю». Перепуганные граждане понемногу оживали, один даже принял на себя роль капельмейстера, все восемь показали немалый профессионализм – с третьего раза «Интернационал» мы узнавали уже без напряга. Им выделили две повозки и австрийскую форму без погон – негоже, чтобы военный оркестр выступал в разнокалиберных пиджаках и лапсердаках.

Вход конных и пеших колонн в Гуляй-Поле произвел небывалый фурор, даже несмотря на весьма условную строевую подготовку, проведенную служившими в армии. Первыми нас заметили, разумеется, мальчишки, подняли в селе шухер, потом нас распознали, и последние метры до Базарной мы шли уже в густой толпе. Вдоль строя метались бабы, разыскивая своих, а Вдовиченко выводил и строил роты на площади.

Митинг прошел под восторженный рев, звуки оркестра и, местами, под рыдания.

На ночлег местные разошлось по своим домам. Ради такого дела в дежурную роту и боевое охранение отрядили уроженцев других мест, что они встретили с пониманием. А мы с Татьяной заняли старую квартиру и в кои-то веки половину ночи занимались чем положено заниматься любящим мужу и жене. Умаялись, заснули в объятиях, но удивительным образом выспались, несмотря на ранний подъем. Разве что синяки под глазами выдавали, Лютый хотел было поржать, но я сунул ему под нос зеркальце – сам такой же, тоже всю ночь отрывался.

Задов торчал в бывшем полицейском участке и разбирал дела – жалоб натащили мама не горюй, но в целом село пережило оккупацию куда успешнее прочих, казнили всего трех человек. Вот Лева и расследовал, кто сдал. Но по всему выходило, что провокаторы, хорошо понимая, что им грозит, сдернули. Некоторые особо воодушевленные бойцы и селяне все равно требовали широких репрессий, но им на очередном митинге ответил Крат:

– Отнятие жизни у тех, кто рвет и топчет жизнь других, считается в рядах анархистов крайней мерой! Применение ее допускается лишь в отдельных случаях в отношении одиночек, а не массы людей! Мы, повстанцы-махновцы, обязаны избегать массового характера отнятия жизни!

Большинство, что характерно, с этим согласилось, и Филипп вернулся к своим занятиям – восстановлению раскиданных по заводам броневиков и налаживанию тылового обеспечения.

Кроме броневиков, из ухоронок, немецких колоний и прочих секретных мест, выкатили полдюжины пушек, вокруг которых носился Паня Белочуб, чуть ли не целуя стволы.

Вдовиченко, скрепя сердце, откомандировал прибившихся к нам за год специалистов – артиллеристов, шоферов, механиков – на создание батереи и автобронеотряда, а всех остальных разделил на боеучастки с относительно автономным командованием.

Немцев и австрийцев мы, конечно, выдавливали, Краснову и казакам не до нас (их сильно донимали большевики), но чуть изменись обстановка – и нас могут зажать в кольцо. Оттого и создали боеучастки Мариупольский, Александровский, Павлоградский и Волновахо-Юзовский, названные так «на вырост», чтобы у рядовых бойцов крепло понимание, куда мы движемся.

Понемногу восстанавливали власть Советов, а с обретением Гуляй-Поля на первый план вышло проведение съезда, за что мы дружно взялись. Очень вовремя вернулась делегация из Курска – по одному-два появлялись Голик, Розга, Белаш, хлопцы и Савва.

– У них там впечатление, что у нас тысяч пятьдесят войска, – докладывал Белаш, – с пушками и бронепоездами.

– Ну, если всех оборуженных посчитать, то сильно больше.

– Так-то оно так, Нестор, да только почти все дальше соседнего села не желают воевать. А большевики требовали, как от настоящей армии. Наступление, фронт и все такое.

– Отбились?

– Ага. Расклад же налицо: пусть у нас пятьдесят, но у немцев-то тысяч триста, а то и побольше. А вот как они свалят домой, то мы выступим.

– А патроны?

– Сразу же после отхода немцев с границы.

– Значит, Виктор, надо какой из отрядов туда, на Харьковщину двинуть, чтобы эшелоны приняли и сопроводили. А то сам знаешь…

Все посмеялись – остановить поезд и поиметь с него ништяков святое дело, а уж если это патроны! Фьюить и нет никакого поезда. И не было никогда, никто ничего не видел.

– Отряды там есть, – покопался в своих записях Белаш, – только командиры у них так себе. Предлагаю послать от штаба Марченко и Каретника, они с нами ездили, малость обстановку знают.

– Тамошние батьки могут и не принять, – напустил скепсису Вдовиченко.

– Не дело это, у нас должна быть дисциплина.

– Да я вообще думаю, Нестор, что пора отряды в полки сводить и настоящую армию делать, – бахнул Белаш, пряча глаза от Крата.

Ох, как Филип взвился! Иерархия, властничество, отход от высоких идеалов анархии…

Ну да.

Надежды теоретиков, что с отменой государственных институтов люди немедленно самоорганизуются, могли бы осуществиться в обществе с высокой культурой и привычкой к самоуправлению. А у нас ни того, ни другого, и выбор простой: либо мы создаем свою армию и свою власть Советов, либо цепляемся за умозрительные построения и к нам приходят чужая армия и чужая власть. Да, это отход от базовых принципов, но у нас тут война. Максимум, что мы можем сделать – держаться подальше от жестких государственных схем и не скатываться в диктатуру, как это произошло со всеми участниками Гражданской.

– Тогда, Виктор, тебе и карты в руки. Готовь предложения по реорганизации повстанчества, на съезде доложишь.

– Офицеры нужны, штабные, – добавил Вдовиченко. – В бою-то мы еще туда-сюда, а как разработать наступление или еще чего, слабоваты.

– У Катеринослави багато, – заметил Лютый.

– Угу, там формируются отряды на помощь Корнилову, – Голик два дня как приехал и уже знал, где что делается.

– Что, в открытую?

– Ну так, Нестор, серединка наполовинку. Гетман благоволит, немцы стараются не замечать.

– И что, все поголовно к белым собираются? Полно же этих, «военного времени», которые за эсеров.

– Ну так Комуч на Волге чей? Эсеровский. И среди этих, в Центральной Раде, тоже полно эсеров.

– Не, Лева, не может быть, чтобы все поголовно против нас. Должны среди них и левые эсеры попадаться. Давай, разворачивай поиски.

Примерно на месяц все застыло в неустойчивом равновесии: немцы засели на станциях и контролировали железные дороги, мы держали пространство между ними. Немцы могли вышибить нас из района, мы могли перерезать чугунку и блокировать перевозки. Но такие действия требовали больших сил и грозили чрезвычайными потерями – вот обе стороны и решили, что игра не стоит свеч. У немцев и австрийцев были свои фронты на западе, а за нас играло время: с каждым часом приближалась революция в Германии и конец мировой войны. Каждый день я остужал слишком рвущихся в бой, еще навоюемся, а сейчас надо готовиться и наращивать возможности.

Весть о свободном районе и его столице Гуляй-Поле ходила по Украине и Дону давно, к нам перебирались не только таращанцы, но также немало отрядов поменьше. Особенно тех, кто опасался идти в нейтральную зону к большевикам из-за «жыдив та комисарив». Большинство из таких повстанцев составляли люди повоевавшие, даже офицеры в чинах до капитана попадались, но хватало и откровенно залетной публики, которую надо приводить к пониманию наших порядков, а коли не захотят приводиться, так и вышибать за дверь.

Те, кто вполне подходил под определение «жыды та комисары», стекались тоже – среди российских анархистов, прочухавших, что в Гуляй-Поле не так голодно, евреев хватало, как среди всей революционной публики. Появление такого образованного и годного к оргработе контингента мы если не на все сто использовали, то процентов на восемьдесят точно: наладили их заниматься тем, что они умели, а именно созывать и проводить съезд Советов и командиров повстанческих отрядов. Ну и выпускать газеты – гашекова типография уцелела, а важность пропаганды и агитации никто не отменял. Оставалось только найти источник бумаги.

Съезд собрали в гуляй-польской гимназии, съехалось под две сотни человек. Доклад о текущем моменте делал приехавший из Самары анархист с псевдонимом Мрачный. Он почему-то решил, что здесь сразу станет гуру, но его засадили готовить доклад, который он пробубнил с импровизированной трибуны. Из всего унылого потока слов, под который в зальчике откровенно всхрапнули три или четыре человека, я вычленил только два события – Красная армия отбила Самару и в Екатеринодаре двинул кони генерал Алексеев. Он носил громкий титул «Верховный руководитель Добровольческой армии», но в последнее время все больше уходил в тень Корнилова, который теперь вообще будет действовать без оглядки на кого-либо.

А вот на следующем докладе зал проснулся и забурлил…

– … свести отряды в полки с делением на батальоны, а батальоны – на роты.

Белаш откашлялся и приложился к стакану с водой, пережидая, пока гул утихнет.

– Долой! – крикнули из угла, где сидел Крат.

– К порядку! – призвал Вдовиченко, бешено тряся изъятым у гимназического сторожа колокольчиком.

Идею о переходе к полковой структуре поддержали пришлые во главе с «таращанцами» – не зря мы заранее пустили слух, что отряды могут и перетасовать, а полки будут формироваться по месту проживания. Вот они и бились за то, чтобы остаться вместе.

– … создать отдельную службу тыла с обозом, складами и мастерскими, назначить начальником тыла товарища Савву Махно, а его заместителем товарища Крата.

– Всем и каждому командирам постоянно изыскивать врачей, медсестер и санитаров, коих направлять в создаваемый лечебный отдел, к доктору Лосю, а также офицеров на штабную и учебную работу.

А еще сформировали Агитационный отдел, куда набились приезжие анархисты – с типографией, театром и детским садом. Ну прямо «пречудесных и преудивительных кунтов камера с двумя банями и острогом».

Всех водителей и механиков порешили стягивать в Автобронеотряд, пусть там сейчас всего две машины. Всех пушкарей – под руку инспектора артиллерии Пантелеймона Белочуба.

Проголосовали, что каждая волость выставляет полк, а каждое большое село – запасной батальон, в котором обучают военному делу всех желающих. Инструкторов из числа бывших фельдфебелей, унтеров и даже временами офицеров у нас прибавилось, есть кому заняться, не то что год назад.

Под конец Съезд выбрал Военно-революционный штаб во главе с Белашом. Виктор уже хотел уйти и передать слово следующему докладчику, но с заднего ряда поднялся ладный парень с пулеметной лентой через плечо и, перекрывая гул неожиданно мощным голосом, спросил:

– А как наша армия будет называться?

Белаш на секунду опешил, в зале тоже примолкли.

– Предлагаю «Революционная Повстанческая армия Украины», – бахнул я известное мне название.

В зале заапплодировали, но парень так и не сел:

– А флаг у нас какой будет?

Насчет черного цвета я не сомневался, а вот всякие будущие инсинуации насчет черепов с костями или дурацких лозунгов хотелось бы перебить:

– Черное полотнище с красной звездой в центре.

После краткого перерыва съезд занялся самоуправлением, то есть не военными, а гражданскими делами. У нас так и не появилось значимой фигуры для организации Культпросвета, но кое-что удалось, например, съезд постановил обеспечить работу всех училищ и гимназий, в которые принимать всех по желанию. С языками пока решили так: есть кадры и возможности для обучения всех русскому, есть некоторые заделы по украинскому, а вот с идишем или греческим пока все швах. Но делегаты-евреи сразу сказали, что у них в общинах давным-давно налажено обучение, что еврей, который не умеет читать Тору – нонсенс, а греки, жившие компактными селами, приняли на себя организацию обучения для желающих.

Спорили об организации обмена с заводами и городами, о создании общественных складов, о нормах распределения продуктов и товаров, о продолжении реквизиций в помещичьих владениях, а под конец все тот же хлопец с лентой через грудь крикнул:

– Батько, а ты что молчишь? Скажи слово!

Под воодушевленный гул меня выпихнули на трибуну.

В надышанном зале люди сидели битком – на лавках и принесенных стульях, на полу и подоконниках, толпились у дверей в проходах. В шинелях, сермяге, бушлатах, кожушках и бекешах, под которыми у многих виднелись – нет, не тельняшки – черные косоворотки. Косплеили меня, даже стриглись коротко «под Батьку», некоторые на этом не останавливались и сверкали бритыми головами.

Кулацкие отродья, бандиты Махно, мелкобуржуазная стихия. Люди, привыкшие вкалывать с утра до вечера не разгибаясь и поднявшиеся, чтобы защитить заработанное. Люди с обветренными степными ветрами лицами и каменными мозолями на ладонях, которыми всю жизнь сжимали рукоятки плугов, а теперь вот – винтовки. И все с надеждой смотрели на меня, будто я мог разом все решить и все придумать. Нет, братцы мои, так не выйдет. Я вышел из-за трибуны и насмешливо оглядел зал:

– Что вы все «батька» да «батька», как дети малые? Взрослые все люди, почти все сами можете решить! Вон давеча ко мне подходил делегат из Копани – мало у них винтовок, зато надыбали много гранат. А через полчаса приходят из Просяного – винтовок-то они много с красновских эшелонов нагребли, да вот гранат бы хотелось…

По залу прошли смешки – от Копани до Просяного от силы десять верст, а от них сюда, в Гуляй-Поле – шестьдесят.

– И все ко мне, дай гранат, дай винтовок! А я батька, а не мамка, у меня сиськи нет…

Зал грохнул хохотом, показывали пальцами на красных от смущения делегатов Копани и Просяного.

– Чего ржете? Думаете, у вас лучше? Я таких еще десятка три с ходу вспомню!

Съезд понемногу угомонился.

– Вом вместо того, чтобы меня или товарища Белаша или Крата дергать, вы бы плотнее работали с соседями, кооперировались побольше, связи налаживали. И так вам скажу: чем больше и прочнее таких связей будет, тем труднее нашу республику сковырнуть.

Наверное, полчаса я говорил про горизонтальные структуры, как это называлось в мое время. Говорил, что чем больше у человека или села таких связей, тем интересней и легче ему живется. Говорил, что нужны профессиональные и образовательные общества, любые объединения – да хоть рыбаков или хорового пения!

Постановили принять к сведению и развивать по возможности.

Уже когда съезд завершался, прибыл неожиданный посланец от Артема. Его тут же поставили на трибуну – пусть скажет обществу, с чем приехал! Большевик упирал на разгром Краснова и Уфимской директории, недавно образованной слиянием Комуча и Сибирского правительства, плавно подводя к тому, что нам необходимо влиться в Совдепию.

– А у вас там жрать-то есть чего? – раздался ехидный возглас, и зал потонул в смешках и криках.

Вдовиченко даром что не вытряс язычок из колокольчика, пытаясь восстановить спокойствие. Большевик, сдвинув кустистые брови к носу, тяжело молчал и заговорил, как только волнение немного улеглось:

– Правильный вопрос ставишь, товарищ. Нечего у нас жрать, Поволжье у кадетов, Кубань у Корнилова, Украина под немцем. А какой хлеб у нас в Твери родится, я потом расскажу, вместе посмеемся. Так что пухнет от голода городской пролетариат и просит вас, товарищи, его беде помочь.

– Да как же мы поможем? Один поезд угнали, так другой не выгорит, немцы стерегутся!

– То просьба на будущее, когда немца сгоним, нам без хлеба зарез…

– А нам – без патронов! Давай меняться!

В крике и гаме тонули вечные селянские рыдания – немцы все выгребли, нет ни зернышка, заводы стоят, нет ни патрончика, но постепенно нашли консенсус. Постановили половину отбитого у немцев зерна слать на север, как только освободятся дороги.

А в том, что они освободятся, сомнений все меньше – вся Украина наливалась дрожью и гудением, как склоны вулкана перед прорывом лавы. Сотни тысяч людей, вернувшихся с войны, умеющих стрелять и убивать, и каждый вернулся с винтовкой, которую никакая гетманская и тем более немецкая власть не отыщет, сколько бы ни пороли и не вешали. Да что там винтовки – не одни мы прятали трехдюймовки и пулеметы, а даже если не прятать, сколько по городам и весям еще царских складов, набитых военным имуществом?

В каждом лесу – отряды батек или атаманов, выслуживших на войне звания прапорщиков и поручиков. В каждом селе ограбленные и поротые, горевшие жаждой мести. И наши эмиссары, добиравшиеся до Николаева, Умани, Нежина и Конотопа.

А еще до Каменской, Вешенской, Константиновской и других станиц, откуда к нем тонким ручейком потянулись сперва одиночные станичники, а потом небольшие казачьи отряды.

Ноябрь 1918, Екатеринослав

Кроме нас с Лютым в город выбрались еще пятеро по приказу Белаша – не сегодня, так завтра нам придется брать Екатеринослав и без рекогносцировки не обойтись.

По сравнению с прошлым визитом, город за три месяца заметно изменился: помутнели некогда сиявшие стекла банков и контор, кое-где для сохранности заколоченные досками, вместо них образовался десяток «казино», на каждом углу возникло по обменнику. Открылось ненормальное количество шашлычных, в дверях которых стояли небритые кацо в грязноватых фартуках, но основной движ происходил на Озерном базаре. Там каждый второй прилавок торговал гуталином, там заключались и лопались самые невероятные сделки (при мне один маклер сторговал у второго вагон мармелада!), там продавали и покупали любую валюту – фунты, доллары, франки и даже османские лиры разной степени фальшивости. Бестолковая и мелочная суета в попытке урвать кусок, практически «святые девяностые».

С той разницей, что вместо малозаметных американцев здесь над толпой возвышались пикельхаубе немецких офицеров, рассекавших скопления людей во главе патрулей, глядя на гетманских подданных как бы насквозь, не видя.

– Полити б керосыном, та спалыты цю наволоч, – в сердцах шипел сквозь зубы Лютый.

– Спкойно, Сидор, спокойно. Тут с кондачка не управится, нужен план, нужна сила. Так что пока немцев трогать нельзя.

Лютый скрипел зубами, но исправно мерял шагами город – у казарм, артиллерийского парка, у складов, у станции железной дороги и пристаней, у телеграфа и почты, и, самое главное, у Амурского моста. Это в XXI веке в городе мостов четыре, а здесь – один-единственный. Ну, еще быки под начатый и незавершенный Мерефо-Херсонский мост, но как по ним без пролетов переправляться? Мы-то на левом берегу, а город – на правом…

Вот и лазали мы вдоль Провиантской улицы, по лесным пристаням, да на колокольню Покровской церкви, с которой отлично просматривался мост.

За два с половиной дня исходили все вдоль да поперек, и по всему получалось, что при минимальной обороне немцы нас в город не пустят. Вариант со взятием лежащего на нашем берегу Александровска и маршем от него на Екатеринослав тоже не годился – слишком долго, успеют подготовится.

Но 3-го ноября в Германии жахнула революция, и все посыпалось – кайзер отрекся, провозгласили республику, через неделю подписали Компьенское перемирие…

Мировая война кончилась, но для нас важнее оказались два других события: в середине месяца ВЦИК РСФСР аннулировал Брестский мир, а на Украине началось антигетманское восстание.

Конец второй книги