Текст книги "Приазовье (СИ)"

Автор книги: Д. Н. Замполит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Вокруг Дибровского леса

Май 1918, Екатеринославская губерния

В Дибровский лес я впервые попал в девятом классе – тот же школьный учитель-энтузиаст, что возил нас смотреть Каменную Могилу, организовал поход. Вокруг дубравы сложилось немало преданий, связанных с кошевым атаманом Сирко и батькой Махно, и «экскурсию» с такой темой начальство из РОНО наверняка бы не допустило. А вот поход в природный заказник, для ознакомления с «комплексом флоры и фауны степного Приднепровья» – это запросто.

Великовозрастные балбесы в нашем лице прошли по тропе за сотрудниками заказника, подивились на «Дуб смерти», с серьезными рожами выслушали объяснения историка, что все это фигня, что пленных махновцы стреляли или рубили, а не вешали. Что характерно – совсем не упомню у одноклассников шуточек типа «москаляку на гиляку», Днепропетровск-то город сильно русский, это во Львове в те годы могли отмочить что-нибудь типа «маю час, маю натхення», а у нас даже в голову не приходило.

Дуб, кстати, здоровенный, но нас тогда больше волновала ночевка в палатках с девчонками, так что запомнили мы мало. А зря – автобус привез и увез нас как раз через те места, где я блуждал в буране. Знал бы прикуп, внимательней смотрел бы в окно. Впрочем, чего сейчас жалеть, время не воротишь.

Так что сейчас один из немногих лесов в степи, пусть он высажен всего лет шестьдесят назад, мы осваивали заново – даже местных до недавнего времени сюда не допускали, для чего будущий заказник обнесли рвом.

Базу обустроили по заветам Ковпака: несколько групп землянок, окопы, вынесенные наблюдательные пункты и так далее. Конечно, тут совсем не Брянские леса, тот же Спадщанский лес под Путивлем раза в три больше, но що маемо, то маемо. В конце концов, у немцев нет еще опыта крупных антипартизанских акций с полным оцеплением лесных массивов. Получилась натуральная робингудовщина: можно охотиться на косуль и кабанов, а также устраивать собрания под дубом.

И тренироваться, тренироваться, тренироваться… Верховая езда, обучение всех и каждого пулеметному делу, приемы стрельбы, первичные тактические знания от служивших унтерами и прапорщиками – все это я заставлял изучать и практиковать ежедневно до изнеможения.

Белаш как-то вечером, поглядев на расползающихся по землянкам хлопцев, попенял мне:

– Зачем их так гонять? В бою не подведут, я уверен, пусть лучше сил набираются.

– Виктор, ну представь, что в бою погиб пулеметчик. Кто его заменит, а?

– Ну, это ладно, а остальное зачем?

– Вот ты по малолетству на куркулей батрачил, потом на машиниста выучился, много ты на работе отдыхал?

– Так то работа… Там хозяин или начальник выгонит, если бездельничаешь.

– Вот то-то, а война такая же работа, только спрос жестче: не уволят, а убьют. И потом, если хлопцев не нагружать, начнут лениться, гулеванить, расползутся по бабам…

– Та знимемо з баб! – хохотнул внимательно слушавший Лютый.

– Ага, тут война, а он уставший.

С боевыми акциями первые недели решили не светиться, вести разведку. Для чего каждое воскресенье отряжали «торговцев» на базар – набивались в помощники к знакомым из Великомихайловки или других окрестных сел, добирались до Покровского и Чаплино, а то и до Синельниково и Екатеринослава, но то уже на несколько дней. Голик и Задов работали с информаторами, строили сеть подпольных ячеек, я тоже не отставал – несколько раз пробирался ночью в хату, где квартировали Татьяна и Агафья.

Отдельных комнат у них не водилось, постельную акробатику мы с Татьяной с известным сожалением заменяли политинформацией – в школы потоком шли новые указивки пополам с газетами и воззваниями. Центральная Рада спешила наштамповать побольше деклараций и декретов в тщетной надежде, что хоть что-то неведомым образом сработает.

Более образованный педагогический коллектив оказался ничуть не меньше подвержен эпидемиям слухов, чем темные селяне. Всей разницы, что последние списывали происходящее на дьявольщину, а учителя старались найти более материалистические основания.

– Столько разговоров было о Болбочане! – шептала Татьяна, прижавшись ко мне. – В школе все восхищались, как лихо он занял Мелитополь…

– Это когда?

– Ну, ты рассказывал про офицерский отряд с броневиком, вот как они ушли, пришел Болбочан со своим корпусом.

– Корпусом? Не шутишь? – я обнял и слегка встряхнул Татьяну.

– Так в газетах писали, Запорожский корпус. Он потом сбил большевиков с Перекопа и занял Севастополь

– А красные?

– Говорят, разбежались.

– А корабли?

– Подняли украинские флаги.

Я чуть не выругался – это что же, ухода в Новороссийск не будет?

– А потом немцы потребовали уйти из Крыма, поскольку это не территория Украины и чуть было не разоружили корпус. А корабли, кто мог, подняли красные флаги и ушли.

Ф-ф-фух… На радостях я поцеловал Татьяну в висок.

– Ты слушай, слушай. Дней десять тому назад немцы ввели военно-полевые суды, Центральная Рада протестовала, но ее разогнали и назначили генерала Скоропадского гетманом.

Ага, то есть «переворот Скоропадского» дело рук немцев. Я-то думал, что это внутренние украинские разборки…

– Он арестовал членов генерального секретариата, съезд хлеборобов подтвердил гетманство, гетман провозгласил Украинскую державу.

– Так, а что республика?

– Ну так разогнали же!

Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут – выбираться из села, когда за каждым забором готов зайтись в лае цепной пустобрех, задачка не из простых. Зато в дневной суете легко выходил задами и удирал огородами. Однажды вообще у калитки Белаш и Лютый нарочно проехали на возу с сеном, так я выскользнул и зарылся в пахучие травы. Так и доехали до Покровского, на базар.

По обычаю он проходил напротив собора на частично замощеной площади, несколько лавок вокруг уже стояли заколоченными, но в остальных кипела торговля.

Со всех сторон в Покровское по степным раздольным шляхам пылили тачанки, рокотали большими колесами фургоны колонистов, звякали стальными втулками сельские возы – на разные голоса, каждая повозка на свой. Одна скрипела, другая дребезжала, третья визгливо скрежетала, четвертая на каждой кочке трещала так, будто собиралась развалиться на куски.

Мычал и блеял пригнанный на продажу скот, между рядами уже прохаживались немецкие патрули, а офицеры с подобострастными переводчиками из местных приценивались к хлебу, салу, мясу и прочему съестному. Кроме воза с сеном, мы выкатили на продажу четыре пары откормленных уток, выданных нам доброхотом из Великомихайловки, со строгим указанием купить на вырученные деньги «якогось ситца». Разложив товар и оставив возчика на продаже, мы огляделись.

– Тут ихний цилый батальйон стоить, – прищурился Лютый.

– Две роты, – поправил Белаш, кусая травинку. – Голик вчера докладывал.

Я вытряхнул набившуюся за шиворот колючую сенную труху:

– Пошли, глянем.

– Далеко идти придется, на городской выгон.

– Пошли, пошли, ноги разомнем.

Едва мы покинули базарную площадь, как сзади вскипели заполошные крики:

– Рятуйте, грабуют!

– Стой!

– Хапай його!

– А, падла!

Мимо пулей пронесся пацанчик дет десяти, прижимая к груди свистнутое, за ним тяжело топали сапогами трое или четверо мужиков, но в силу разницы в скорости и весе заметно проигрывали. Уж не знаю, чего там малец спер, бублик или пару подметок, но гнаться с криками «Убью!» по такому пустяковому поводу явно через край.

На выгоне дудел микро-оркестр – туба, барабан, труба и почему-то аккордеон. Под мелодию, в которой с некоторым трудом угадывался штраусовский «Марш Радецкого», сотни две или три распаренных солдат топали, поворачивались и перестраивались, повинусяь окрикам толстого капитана, не слезавшего с лошади. И без того серая форма и кепи покрывались еще более серой пылью, взбитой ногами. Лошадь капитана крутила головой и чихала, лица солдат счастьем не светились.

– Помнишь, Виктор, что я тебе говорил? Боец должен быть ежечасно занят.

– Це тупая муштра, толку от нее…

– Это верно, панам офицерам австрийским невыгодно каждого учить, и тем более никто не будет с солдатам объяснять про анархию.

Белаш надул щеки, сдерживая смех – видимо, представил анархическую пропаганду в рядах Кайзеровской и Королевской армии. А чего ее представлять, если у нас целый Гашек был?

По возвращении на базарную площадь я заметил, что несколько на отшибе, там, куда реже заглядывают патрули австрийцев, тихонечко барыжат военным имущество, причем не только русским. Поглядывая по сторонам, ушлые мужички предлагали солдатские одеяла, ранцы, шинели – не иначе, уже наладили каналы к профессионально вороватым интендантам. Больше всего покупатели интересовались длинными, хорошей стали штыками – колоть скотину лучше не придумаешь.

Пока мы разглядывали подбитые железом ботинки, продавец понизил голос:

– Патроны не нужны?

Впрочем, он тут же ловко накрыл торчащие из-под холстины ботинки и одним движением ловко опрокинул на нее кучу мелкого барахла – винтиков, пружинок, гирь для часов…

Его поведение стало понятно в ту же секунду, как за спинами раздалось:

– Halt!

Мы обернулись – три патрульных, офицер и переводчик из местных в рубахе, вышитой красными узорами.

– Где третий? – настороженно спросил он. – Вас трое было, где он?

Лютый, действительно, куда-то испарился, когда мы возвращались с выгона, так что мы с Белашом только пожали плечами. Офицер затребовал документы, мы сунули свои бумаги. Переводчик развернул мой бланк и вчитался – Константин Иванович Андреев, из мещан, уроженец Суздаля Владимирской губернии, учитель…

– Понаехали, – сквозь зубы процедил переводчик.

– Wer ist das? – нетерпеливо притопнул офицер.

Переводчик раскрыл было рот, но я напряг все невеликие знания немецкого и опередил:

– Их бин эээ… леререн, учитель, ан дер шуле.

– Lehrer?

– Я, я, – и прикусил язык, чуть было по инерции не ляпнув «Фольксваген».

– Какой школы? – влез переводчик.

Великомихайловку я называть не решился – слишком близко, этот въедливый типок здешний, а местная интеллигенция наперечет, вполне мог знать.

– Новоселка, под Мелитополем, – отбил Белаш, тоже имевший учительские документы. – К родне приехали, в Дибривку.

Офицер выслушал подручного, свернул документы и чуть ли не бросил их Белашу, затем небрежно взмахнул рукой «За мной!», развернулся и пошел. Недовольный переводчик засеменил следом, подозрительно на нас оглядываясь.

– Отвык я от подпольной работы, – шепнул Белаш, – руки трясутся.

– А у меня колени, пошли в шинок, сядем, заодно и поедим.

Лютый, словно наблюдал за нами, появился, стоило мне взяться за ручку двери в кабак. Перекусив, мы еще раз обошли село, подмечая дома, в которых расположились австрийцы, по каким маршрутам и как часто ходят их патрули, где встали ротные кухни и так далее.

И в моей голове на план села наложилось читанное про Махно.

С мая в губернию понемногу возвращались первые робкие помещики, но их уверенность росла и прямо-таки подскочила с организацией гетманом «Державной варты». Всю городскую и уездную милицию УНР переименовали, начальниками поставили бывших офицеров или полицейских, все подчинили губернским старостам, как назвали губернаторов. Появилась и новые звания – роевый-чотовый-бунчужный-значковый с новыми погонами, в которых поначалу путались все, даже наиболее свидомые гетманцы.

Но вартой гетман (или кто у него там в министрах) занимался серьезно – ее пополняли людьми, оружием, создавали структуру. Чем сильней становилась варта, тем уверенней вели себя землевладельцы, а действия все больше отдавали попытками провернуть фарш обратно.

Алексеенко, Милашевский, Пашкевич и десятки других вернулись в поместья, кое-где выгнав силой расположившиеся там коммуны. Мы-то своих наставляли уйти заранее, не доводить до конфликта со стрельбой, но сработало это не везде.

Помимо земли и усадеб новые-старые владельцы затребовали возврат инвентаря, и вот тут ждала настоящая засада: если барский дом или конюшню не увезешь, то сеялку-веялку – запросто, а более мелкий сельхозинструмент еще и спрятать можно так, что никто не найдет.

Помещики поумнее ограничились сбором того, что на поверхности, некоторые даже выкупали свое имущество, но большинство предпочло заняться силовым возмещением. И по селам прокатилась волна обысков, проведенная немецкими и австрийскими частями. Любви ни к панам, ни к оккупантам это не прибавило, наоборот, поднялось глухое пока ворчание.

На станции Гайчур, куда мы добрались в очередном разведвыходе, меня чуть не обнял кондратий. Мимо таблички «Зализнична варта» мы постарались прошмыгнуть незаметно, и это почти удалось, но дверь со скрипом распахнулась, в проеме возник вартовый и цапнул меня за плечо со словами «А ну стий, Нестор!»

Ох, как меня накрыло – если стражник назвал меня по имени, значит, опознал и сейчас нас будут вязать. Краем глаза проследив, как Лютый сунул руку в карман за пистолетом, я повернулся и чуть не заорал: меня держал Савва.

– Ты как здесь? – только и выдавил из себя. – Тебя же начальником милиции оставили…

– Перевелы служыты на зализныцю. Ходимо, випьемо и закусымо.

В небольшом пристанционном буфете с остатками прежней роскоши в виде одного из трех зеркал (второе сперли, третье раскололось от пули еще год назад) «пану вартовому» и нам подали пузатый чайник и чашки двух видов.

– Давай в подробностях. Почему не сообщил?

– Як ни? Передав, та тилькы звъязного хлопця в армію забрылы.

И он выдал все по новой – притихшие было после самосуда Лютого самостийники зашевелились, но до серьезных акций еще не сподобились. Зато потребовали сместить Савву с поста начальника милиции, как сотрудничавшего с Советами. Это совпадало с гетманской политикой – назначать командирами бывших офицеров, которых с каждым днем становилось все больше и больше.

– Ось мене и турнулы, – Савва хлебнул чайку и полез за кисетом.

– А откуда столько офицеров взяли?

– Та з Росии тикають.

При благосклонном отношении Скоропадского к «белой идее» на Украину из России бежали толпами, один только Киев принял несколько десятков тысяч офицеров, не считая Одессу, Харьков, Екатеринослав и прочие города и веси.

Вот их и пристраивали – кого в новую гетманскую армию (полученную методом переименования «украинизированных» частей старой императорской), кого в старосты, кого в державну варту и на другие должности.

– И как?

– Покы що ничого, терпымо. Тилькы мало хто украинською розмовляе.

Ну да – «Я ду́маю… дума́ю… думова́ю…» – как зло высмеивал Булгаков устами поручика Шервинского.

В общем, как ни просили за Савву селяне, упирая на «при нем порядок был, грабежей не было!», его спихнули и разжаловали даже не в наказные, а в рядовые вартовые. Совет и остатки ревкома, земельный комитет и все прочее полностью разогнали, не помиловав и профсоюзы. То есть официально, через указы в газетах, их не запрещали, но прижали вполне заметно.

– Понятно… Ну что же, на железной дороге нам глаза очень нужны, ты, главное, не теряйся, связного мы пришлем.

– Це добре, – мы хлопнули по рукам и разошлись.

Эх, хорошо в Дибровском лесу! Дубы – высаженные и природные в котловинах – осины, клены, ясени, на песчаных почвах сосна и белая акация, цветок эмиграции. Красота – сиди себе, охоться потихоньку да радуйся.

Но каждый день из леса выбирались хлопцы – кто в разведку, кто тайно проведать родных, кто найти подход к новоназначенным чиновникам и стражникам. Изредка приводили гостей, приносили новости. Дошла, наконец, весточка от Щуся – он с братишками ушел из Севастополя в Новороссийск на крейсере «Прут», бывшем турецком «Меджидие».

Немцы активно устанавливали собственные порядки – разогнали Советскую республику Тавриды, вышибли красногвардейцев из Таганрога и вообще отвесили по щщам «фронту» товарища Антонова, отчего установилась демаркационная линия, а повдоль нее – нейтральная зона, где стороны не держали войска.

Донская советская республика тоже закончилась: отряд Дроздовского, несмотря на потерю броневика в бою с нами, взял Ростов, а чуть позже и Новочеркасск, совместно с казачьими отрядами генерала Краснова.

На Украине же скопилось изрядно польских войск, целый «2-й корпус», что изрядно нервировало немцев, тем более, что восемь тысяч хорошо вооруженных поляков застряли под Каневым, всего километрах в ста от Киева. Немцам пришлось в середине мая устраивать настоящее сражение, с приличными потерями, но результата они добились – часть корпуса рассадили по лагерям военнопленных, часть рассеялась.

Увидев, что немцы без малого получили по сусалам, возбудились украинские эсеры, и в начале июня полыхнуло в соседнем с Каневским уезде.

– Они два немецких отряда разбили и Звенигородку взяли! – размахивал руками Задов. – А мы сидим, как мыши под веником!

В яме, под навесом из веток, трещал костерок, на огне булькал здоровенный медный чайник, а штаб обсуждал перспективы.

– А сколько там немцев было? Рота? – скептически возразил Вдовиченко. – Роту разбить не так уж и сложно. А у нас в Покровском две роты, да в Чаплино еще три, за час на подмогу доберутся.

– Не знаю пока, – сбавил обороты Лева. – Только немцы в Синельникове троих повесили!

– И в Волновахе семерых, – зло добавил Голик. – Еще таблички повесили на грудь «Разбойники».

Я сжал зубы – похоже, это у немцев врожденное, и это пока цветочки, ягодки лет через двадцать могут быть.

– За что повесили?

– По-разному. У кого помещичье нашли или оружие, кто зерно сдавать отказался, двое отстреливались, их прямо ранеными на виселицу и наладили. А мы, Нестор, все прятаться будем?

– Нет, не будем. Правы хлопцы, пора. Немцы уже реквизициями занялись, хлеб собирают для отправки в Германию.

Прикинули, посчитали – сил маловато, даже если собрать всех залегших на дно из соседних сел. Но если взять внезапно, да еще с люйсами… Заспешили посыльные из Великомихайловки в Христофоровку и Бойковское, в Гавриловку и Подгавриловку, в Новониколаевку и Григоровку, – бойцов из собственно Покровского решили не привлекать, чтобы не подставить под карательную ответку. Очень долго планировали отход – коли не поляжем все в бою, то трофеев будет выше крыши, их надо вывезти и спрятать.

Малые группы по пять-шесть человек поехали на возах и тачанках по соседним волостям, подальше от нашей лежки, добывать форму вартовых. С того времени гетманцы меньше чем вдесятером в патрули не ездили – побаивались. И ходить поодиночке стало опасно: дадут по башке, очухаешься потом в лучшем случае без шаровар и в канаве. Даже в шинках нужно было оглядываться – напоят и разденут. Или того проще, здоровые Вертельник и Задов пролетарскими кулаками в нокаут отправляли с одного удара, а потом с повязанным вартовым можно и поговорить спокойно.

– Это что, форма? – разглядывал я ворох царского обмундирования.

– Так вот же, – ткнул Голик в криво вырезанный из сукна трезубец, пришитый к рукаву.

– И вот, – Задов показал мятую фуражку с таким же знаком.

На всю кучу одежды нашлись только две настоящие кокарды со штампованным трезубцем.

– Говорили, что к августу новую форму пошьют, – как бы оправдывался Голик, – синюю с золотым галуном.

– Ничего, обойдемся пока без галуна, нам же легче.

В ярмарочный день в Покровское народу валило как бы не вдвое больше, чем обычно – гнали скот, несли курей и уток, погоняли медлительных волов тянущих возы с товаром. В половине повозок под сеном, корзинами, тряпьем, клетками с живностью лежали винтовки и пулеметы.

Пообвыкшиеся австрийцы деловито вышагивали по базару, надменно оглядывая толпы народа, мешанину картузов, соломенных шляп, папах и цветастых женских платков. Интенданты торговались, скупая птицу, свиней и коров для ротных кухонь, расплачивались гетманскими гривнами. Бумажки эти, с невообразимой быстротой отпечатанные, живо напомнили мне «купоны», «зайчики», «карбованцы» и прочую экзотику девяностых. Взял посмотреть – почти фантик, на плохой бумаге, почти без защиты, тусклыми красками.

– Да-а… есть у меня один знакомый по Бутырке, он такое за полчаса нарисует, не отличишь.

– А що, думаеш, не малюють? – гыгыкнул Лютый.

– Думаю, что вестей от хлопцев из Григоровки и Бойковского нет.

По плану они должны перекрыть железнодорожные пути из Чаплино и Гуляй-Поля, чтобы сюда, в Покровское, на станцию Мечетная не примчался вдруг эшелон с подмогой. Пока мы разворачивались, расставляли лучших стрелков и подгоняли возы с пулеметами в нужные точки, австрияки протопали с выгона в занятую ими под казарму школу.

– Обед у них, все там будут, – сощурил глаз Задов.

На площадь въезжали запоздалые фургоны из Новониколаевки, с них спрыгивали бабы и девчата, и я не сразу сообразил, что все они на голову выше баб и девчат из других сел. А еще все в платках, повязаных будто бы от степной пыли – одни глаза видны.

– Ану, пишов! – щелкнула за углом плетка, в базарную суету втянулась совсем чужеродная колонна: человек тридцать мужиков со связанными за спиной руками под охраной десятка всадников-вартовых.

Арестантов усадили у церкви, старший над конвоем спрыгнул с коня и пробежал в бывший участок, откуда через минуты три вернулся уже в сопровождении наказного. Австрийцы тоже подтянулись поглазеть на пойманных, следом зеваки и новониколаевские бабы.

Все в сборе, только вестей от «железнодорожников» так и нет.

– Что будем делать? – слегка толкнул меня в бок Белаш, тиская в кармане наган.

Я закусил губу – рискнуть или нет? Если ждать, то в любую минуту «баб» могут разоблачить, и так уже сколько времени прошло.

В принципе, группа Вертельника должна по сигналу захватить станцию и телеграф на ней, чтобы никто не успел поднять тревогу. Если выгорит, то блокировать пути особого смысла нет. У Бориса четыре пулемета и два десятка бойцов, должен справится.

– Лютый, свисти!

Сидор вложил четыре пальца в рот и свистнул так, что с колокольни с возмущенными криками сорвалась стая птиц, обдав скопившихся пометом. Внезапно это оказалось нам на руку: австрийцы уставились в небо, проклиная крылатых тварей на все лады.

Арестанты внезапно скинули веревки и выхватили штыки.

Патрульных, закупщиков и вартовых перекололи почти без шума.

Один только выстрел, но его хватило, чтобы в школе закричали и забегали.

Шесть пулеметов хлестнули по окнам, бухнула первая граната.

Только австрияки воевали по несколько лет, успели опыта набраться и после неразберихи первых минут начали отвечать все уверенней.

Да только против десяти пулеметов даже две хорошо обученные роты не играют, вот и получился у нас пат: они в школе засели, а у нас штурмовать сил нет, побьют многих.

– Сидор!

– Га?

– Запали возы с сеном, двинь к ним под окна!

– А застрягнуть? Ворота вузьки.

– Черт… Тогда возьми десяток хлопцев, подберитесь под стены, закиньте внутрь гранаты.

– Мало их…

– Да хоть горящую солому! Выкурить их оттуда!

– Ага, зробимо.

– Нестор! – крикнул через две телеги Голик. – Хлопец с Бойковского прискакал! Там все добре!

Ну хоть это хорошо.

Минут пять перестрелка затихала, пока Лютый с ребятами под телегами и меж повозками подбирался к школе, полз вдоль заборчика и, наконец, оказался под окном.

И пошла потеха!

Грохнули две гранаты. Огненный пучок влетел в окно, следом второй, третий…

С площади мы видели, как внутри вскакивали солдаты, и по ним тут же били наши стрелки.

Через полчаса, когда до нас успел добраться и посланец из Григоровки, австрийцы выкинули белый флаг.