Текст книги "Пару грамм — душа (СИ)"

Автор книги: AI Caesar

Соавторы: Сим Симович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Старая розетка над плинтусом тихо зудела, выплевывая в стылый полумрак комнаты тяжелый, въедливый дух горелого винила и паленой канифоли.

Чугунная батарея под подоконником едва теплилась, не справляясь с сырым сквозняком, который тянуло сквозь рассохшиеся рамы вместе с первыми хлопьями мокрого снега. Общежитие еще спало, за тонкими фанерными перегородками слышался монотонный перестук капель в умывальнике, а в углу сорок седьмой комнаты царила духота, замешанная на остывшем черном чае и затянувшемся молчании.

Костя сидел на самом краю продавленной панцирной койки, поджав под себя босые ноги и вцепившись побелевшими пальцами в края застиранного шерстяного одеяла.

Очки с перемотанной синей изолентой дужкой сползли на кончик носа, открывая налившийся багровой синевой фингал, но парень даже не пытался их поправить. Его широкий лоб блестел от липкой испарины, дыхание срывалось на прерывистый свист, а взгляд остекленевших глаз был намертво прикован к мерцающему экрану мобильного телефона, лежащего на газете посреди крошечного столика.

Нико стоял у окна, накинув на плечи полы нового угольно-черного пальто-кейпа.

После ночной бойни на песчаном карьере обновленное тело магистра третьего круга звенело плотной, густой силой: кости, перестроенные пространственной эссенцией, не знали усталости, а в солнечном сплетении ровно ворочался тяжелый штормовой вихрь. Магия грела кровь лучше любого камина, но от тишины, повисшей в комнате, веяло холодом совершенно иного рода.

– Чайник выключи, проводка полыхнет, – негромко произнес Нико, кивнув на чадящий шнур.

Костя вздрогнул всем телом, словно его огрели мокрым полотенцем по шее, медленно поднял голову и посмотрел на соседа мутным, не видящим взглядом:

– Осеев… Всё. Это конец. Нас просто закатали в асфальт.

– Выкладывай толком, – Нико подошел к столу, выдернул вилку из искрящей розетки и опустился на табурет напротив. – Без драматургии и метафор. Что там стряслось, пока я ходил за сигаретами?

Костя судорожно сглотнул, ткнул дрожащим пальцем в экран смартфона и придвинул аппарат к руке мага.

Общий чат второго курса театрального училища буквально разрывался от сотен истеричных сообщений. Студенты сыпали восклицательными знаками, пересылали смазанные фотографии с крыльца главного корпуса и короткие голосовые сообщения, сквозь которые пробивался плач старосты курса:

– В семь утра приехали, Нико… – голос режиссера дрожал мелкой, противной дрожью. – Три уазика и две гражданские иномарки с мигалками. Пожарный надзор, налоговая инспекция, ОБЭП и городская прокуратура. Никаких предупреждений, сразу взломали кабинет директора ломом, изъяли все бухгалтерские книги, компьютеры опечатали, а архив на первом этаже залили пеной под предлогом нарушения норм безопасности. Петр Сергеевич пытался им постановление суда показать… Они его даже слушать не стали. Следователь швырнул старику под ноги бумагу об аресте имущества и предписание на снос здания.

Костя перевел дух, зажмурился и с силой провел ладонью по лицу, сдирая пластырь со сломанной брови:

– Сердце не выдержало. Упал прямо на ковер у себя в приемной, скорая сорок минут откачивала во дворе под дождем. Увезли в областную кардиологию, обширный инфаркт. Врачи говорят, шансов дотянуть до вечера почти нет. А на парадные двери училища уже повесили цепи и сваркой прихватили. Всё, приехали. Нет больше училища.

Нико молча слушал, и лицо его постепенно каменело, превращаясь в бесстрастную мраморную маску.

Вадим Красовский не стал тратить время на повторную отправку наемников с пистолетами. Получив отпор на шоссе и потеряв базу с кристаллами, архимаг Иллюзий пустил в ход то оружие, против которого бессильны воздушные клинки и кинетические щиты: государственную машину, штампы чиновников и продажных силовиков.

– Это еще не всё, – выдавил Костя, роняя руки на колени. – Полчаса назад Данила из порта звонил. Орал в трубку так, что динамик хрипел… В мастерскую «Северного Клыка» вломился ОМОН в масках.

Нико чуть прищурился, и в глубине его зрачков блеснула серебряная искра:

– Борис?

– В изоляторе временного содержания на Гагарина, – прошептал Костя. – Двери ангара срезали автогеном, ребят положили мордами в бетон прямо в грязь, у Данилы ребра трещат. Нашли в дальнем углу кузницы три незарегистрированных охотничьих карабина со спиленными номерами, две гранаты и ящик патронов. Боря орал, что ему эту дрянь менты сами под верстак подкинули, когда свет вырубили, но кто его слушать станет? Шьют незаконный оборот оружия группой лиц по предварительному сговору и подготовку диверсии. Следователь прямым текстом сказал: дед сядет лет на десять, если не подпишет признание, что клуб готовил боевиков для криминальных разборок.

Нико медленно барабанил пальцами в аспидовых перчатках по столешнице.

Каждый удар отдавался глухим, мягким щелчком, поглощаемым артефактной кожей. Схема читалась предельно ясно, словно страница из древнего трактата по осадной войне: Вадим выбивал из-под ног противника все точки опоры, перекрывал кислород и лишал любого прикрытия. Он бил не по Нико, он методично выжигал пространство вокруг него, заставляя корчиться тех, кто случайно оказался рядом.

Внезапно телефон на столе коротко, сухо пискнул, принимая входящее мультимедийное сообщение с неизвестного цифрового номера.

Костя машинально потянулся к аппарату, коснулся сенсора, и лицо парня в ту же секунду помертвело, налившись серым, пепельным оттенком. Глаза режиссера расширились от дикого, животного ужаса, нижняя челюсть затряслась, а из горла вырвался нечеловеческий, задушенный хрип.

Телефон выскользнул из его одеревеневших пальцев, звякнув стеклом об эмалированную кружку.

Нико перехватил трубку, повернув экран к себе.

На дисплее висели три четкие, сделанные с длиннофокусного объектива фотографии высокого разрешения.

На первом снимке пожилая усталая женщина в простом бежевом пальто и вязаной шапке выходила из обшарпанного панельного подъезда с сеткой, в которой лежали буханка серого хлеба и пакет молока. На втором – та же женщина переходила узкую дорогу провинциального райцентра, а в двух метрах от нее в кадр попал бампер тяжелого черного джипа с тонированными стеклами. На третьем снимке объектив приблизил ее лицо крупным планом: женщина улыбалась кому-то за кадром, совершенно не подозревая, что на ее груди сфокусирована оптическая сетка наблюдения.

Внизу под фотографиями красовалась лаконичная строчка текста, набранная ровным машинным шрифтом:

«У матерей в таком возрасте очень хрупкие шейки бедра. Один неловкий шаг на скользких ступеньках подъезда – и человек остается инвалидом до конца дней. Если, конечно, успеет доехать до районной больницы. Сиди тихо, мальчик, и не мешай взрослым дядям вести переговоры»

.

– Это мама… – Костя сполз с кровати на колени прямо на холодный линолеум, схватившись руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. Сквозь его пальцы закапали крупные, тяжелые слезы. – Нико, это же мама… Она в Каменске живет, за триста километров отсюда… Она вообще ни при чем! Господи, откуда они знают адрес? Откуда у них мой номер?! Что им нужно от нас?!

Режиссер задрал заплаканное лицо, с отчаянием глядя на стоящего перед ним рыжего юношу:

– Скажи мне, что происходит! Те машины у котельной, этот разгром… Они же убьют ее, Нико! Просто собьют во дворе и свалят на гололед! Надо в милицию бежать, надо звонить в область, надо…

– Заткнись, – негромко, но с такой ледяной, сокрушительной тяжестью произнес Нико, что Костя мгновенно захлебнулся собственным криком, осекшись на полуслове.

Воздух в тесной комнате общежития застыл, налившись тяжестью свинцовой плиты.

Оконные стекла тихо, жалобно задребезжали в пазах: невидимый вихрь третьего круга, повинуясь воле хозяина, на долю секунды прижал атмосферное давление к полу, выжигая остатки паники. Нико стоял над дрожащим приятелем, глядя сквозь него с той пугающей высоты, с которой древние полководцы смотрели на горящие переправы.

Столетний опыт войны с Бездной разложил партию на простые, ясные слагаемые.

Вадим Красовский не просто запугивал. Старый ростовщик и манипулятор сознательно выстраивал капкан. Он знал, что Нико не станет сидеть сложа руки. Он ждал, что разъяренный маг ветра, движимый благородной яростью, сорвется с катушек, ворвется в здание районного отдела полиции с оружием в руках, разметет дежурную часть воздушными таранами и попытается отбить Бориса силой.

И в эту самую секунду захлопнется настоящая ловушка.

У входа будут дежурить телевизионные группы центральных каналов, спецназ ФСБ и десятки скрытых камер. Красовскому не нужно было убивать Нико лично на улице города: ему было достаточно выставить его безумным вооруженным террористом, психопатом-одиночкой, объявив на всю страну план «Перехват» и задействовав армейские части. А пока Нико будет отбиваться от пуль регулярных войск, верховный архимаг Иллюзий спокойно снесет училище, заберет монастырский разлом и выпьет души оставшихся заложников без единого свидетеля.

«Дешевый трюк, ростовщик, – подумал Нико, глядя на экран с фотографией чужой матери. – Ты привык играть жизнями смертных, как фигурами на доске. Но ты забыл главное правило нашей старой коллегии: буря никогда не бьет туда, где ее ждут».

Парень медленно опустился на корточки перед Костей, протянул руку и крепко, до хруста сжал плечо дрожащего режиссера сквозь болотный свитер:

– Слушай меня внимательно, Птицын. Смотри мне в глаза.

Костя судорожно поднял мокрый, перепуганный взгляд.

В серебряных радужках Нико не было страха, злости или суеты. Там царил лишь холодный, расчетливый покой глубокого колодца, заглянув в который, парень внезапно почувствовал, как первобытная паника внутри отступает, уступая место тяжелому оцепенению.

– С твоей матерью ничего не случится, – раздельно, вбивая каждое слово прямо в сознание друга, произнес Нико. – Им не нужна пожилая женщина в Каменске. Она – наживка, чтобы ты визжал, а я побежал ломать двери вслепую. Если они тронут ее сейчас, они потеряют рычаг давления. У нас есть время.

– С-сколько?.. – заикаясь, выдохнул Костя.

– До вечера. Ты сейчас встаешь, умываешься ледяной водой и садишься на кровать. Запираешь дверь на оба оборота и цепочку. Никому не открываешь, к окнам не подходишь, на звонки с незнакомых номеров не отвечаешь. Если кто-то начнет ломать замок – вылезаешь через форточку на пожарную лестницу и бежишь к коменданту. Ты понял меня?

– А ты… ты куда? – Костя вцепился в рукав его черного кейпа. – Нико, не делай глупостей! Там ОМОН, там полиция, тебя убьют!

– Меня трудно убить, Костик, – Нико чуть заметно усмехнулся краешком губ, поднимаясь во весь рост и одергивая полы пальто. – Особенно тем, кто привык воевать чужими руками. Я иду вытаскивать дядю Борю.

– Как?! Ты собрался штурмовать райотдел?!

– Зачем штурмовать, если можно просто зайти в гости и вежливо побеседовать со следователем? – парень достал из кармана артефактную кепку и привычным движением натянул ее до самых бровей, скрывая серебряный блеск глаз. – Закон у нас суров, режиссер. Но в руках грамотного постановщика любая казенная трагедия легко превращается в фарс. Сиди тихо. Я скоро вернусь.

Нико шагнул к двери, повернул ключ в замке и выскользнул в полутемный коридор общежития, растворяясь в утренней серости.

В кармане его нового пальто ровно гудела защищенная флешка с компроматом из сейфа полковника Зубова, а в груди звенел Третий круг магии. Партия переходила в эндшпиль, и Нико собирался поставить столичным кукловодам шах на их собственном поле.

В двухэтажном кирпичном здании районного отдела полиции время словно застряло в начале девяностых годов прошлого века.

Узкие коридоры второго этажа встретили глухой тоской казенного быта: стены до половины были выкрашены ядовито-зеленой масляной краской, выше которой шла потрескавшаяся, пожелтевшая от многолетнего табачного дыма побелка. Под ногами волнами вздувался драный коричневый линолеум, прихваченный по краям ржавыми жестяными полосами, а в воздухе стояла густая, въедливая смесь из дешевого курева, дешевого растворимого кофе из пакетиков «три в одном», мокрой шерсти форменных шинелей и кислого запаха хлорки из обезьянника на первом этаже.

Где-то в глубине дежурной части надсадно трещал старый матричный принтер, в кабинетах монотонно стучали по клавишам уставшие дознаватели, а под потолком с мерзким зудением мигала полудохлая люминесцентная лампа.

Нико сидел на продавленном деревянном стуле возле кабинета номер двадцать четыре, вжав голову в плечи и старательно изображая крайнюю степень студенческой робости.

Его новое черное пальто-кейп было небрежно расстегнуто, открывая вытянутую серую толстовку с капюшоном, купленную в ближайшем переходе за пятьсот рублей. Студент сутулился, прятал кисти рук в рукава, нервно теребил завязки и поминутно шмыгал носом, глядя в пол из-под глубоко нахлобученной на лоб кепки. Проходившие мимо опера в помятых пиджаках и дежурные сержанты с папками даже не задерживали на нем взгляд: обычный перепуганный сопляк с первого курса, которого вызвали на опрос по мелкой краже или драке на дискотеке.

Впрочем, за этой невзрачной ширмой внутри парня шла филигранная работа мастера третьего круга.

Под козырьком кепки серебряные радужки пульсировали в тончайшем режиме микроакустического сканирования. Внутренний резервуар юноши, напитавшийся первородной мощью Сердца Разлома, позволял творить со стихией воздуха вещи, граничащие с абсолютной физической невозможностью.

В десяти метрах по коридору за массивной филенчатой дверью с надписью «Старший следователь следственного отдела майор юстиции Громыко А.В.» шло закрытое совещание.

Обычный человек не услышал бы сквозь толстое дерево и слой войлочной обивки даже приглушенного бубнежа. Но Нико и не пытался слушать через дверь.

Парень направил тончайший, не толще швейной иглы, луч спрессованного воздуха вдоль плинтуса, вывел его через форточку коридора на улицу и мягко прижал к наружному оконному стеклу кабинета следователя.

Старое советское стекло в двойной раме вибрировало от каждого произнесенного внутри слова, работая как гигантская мембрана чувствительного студийного микрофона. Нико оставалось лишь снимать эти микроколебания встречным потоком разреженного эфира и транслировать звук прямо себе в слуховой нерв, полностью отсекая шум коридора.

Картинка и звук в голове мага развернулись с кристальной четкостью, будто он сам сидел на подоконнике в полуметре от говоривших.

В кабинете майора Громыко было накурено до синевы.

Сам хозяин кабинета – одутловатый мужик лет пятидесяти с сальными залысинами и расстегнутым воротником форменной рубашки – сидел за заваленным бумагами столом, нервно помешивая ложечкой мутную жижу в треснувшей кружке с надписью «Лучшему оперу».

Напротив него в глубоком кожаном кресле для посетителей вальяжно расположился холеный молодой человек в безупречно сидящем темно-синем костюме-тройке от итальянского ателье. На холеном запястье гостя тускло поблескивали платиновые часы, а на столе перед ним лежал тонкий кожаный портфель с тисненой золотой эмблемой – треугольником, внутри которого сплетались две змеи.

Представитель юридической службы фонда «Апекс».

– Ты мне, Аркадий Васильевич, сказки про несговорчивость кузнеца не рассказывай, – голос юриста звучал мягко, с легкой ленивой хрипотцой столичного жителя, привыкшего покупать людей оптом. – Время идет. Вадим Станиславович в Москве очень нервничает из-за задержки по объекту. Училище мы закрыли, старика-директора из игры вывели. Теперь этот чертов сарай с наковальнями. Земля под ангаром должна отойти нашему застройщику до конца недели.

Майор Громыко шумно вздохнул, чиркнул зажигалкой и затянулся папиросой:

– Легко тебе из столицы командовать, Эдуард. Этот бородатый черт, Секира, зубами вцепился, ни одной бумаги не подписывает! Я его с шести утра в допросной мариную. Мы ему и стволы под верстак сунули, и две гранаты в банку с солидолом положили, протокол изъятия понятые подписали… А он сидит, лыбится в бороду и орет, что понятые – наши внештатные торчки, а на стволах ни одного его отпечатка нет. Говорит: «Зовите прокурора, начальник, я с тобой без адвоката даже срать на одном гектаре не сяду». Упертый, сука. Гнет свою линию, и все тут.

Юрист брезгливо поморщился, достал из кармана шелковый платок и прижал его к носу, спасаясь от едкого табачного дыма:

– Ну так помогите ветерану реконструкторского движения осознать всю тяжесть его процессуального положения. У вас что, пресс-хат в изоляторе не осталось? Пара крепких ребят из третьей камеры за полчаса объяснят кузнецу, как правильно держать ручку и где ставить закорючку на договоре дарения земельного участка в пользу фонда.

– Ты берега-то не путай! – майор нервно приглушил голос, покосившись на закрытую дверь. – Борис – мужик известный в городе, за него половина порта и Союз ветеранов Афгана вписаться могут, если шум пойдет. Если я его до суда синим сделаю, меня самого областной главк на ремни порежет! Мне железобетонные основания нужны, чтобы его в СИЗО закрыть на два месяца без права свиданий.

Представитель «Апекса» небрежно щелкнул замками своего портфеля, откинул крышку и извлек оттуда увесистый пластиковый пакет, туго набитый банковскими пачками пятитысячных купюр с полосатыми лентами Банка России.

Следом на полированную столешницу лег запечатанный конверт из плотной матовой бумаги с личной печатью Красовского.

– Здесь три миллиона рублей, Аркадий Васильевич, – юрист пододвинул пакет к краю стола, прямо под руку полицейского. – Аванс за оперативность. Вторая половина упадет на ваш закрытый счет на Кипре ровно в тот момент, когда Борис подпишет отказ от аренды земли и признательные показания по двести двадцать второй статье за незаконный оборот оружия. Вадим Станиславович передал, что в случае заминки он просто поменяет начальника районного отдела на более сговорчивого. Вопрос решается одним звонком на уровень замминистра МВД. Вы меня услышали?

Глазки следователя алчно блеснули. Мужчина торопливо сгреб пачки денег, убирая их в нижний ящик сейфа, и судорожно сглотнул:

– Услышал, Эдуард… Все сделаем в лучшем виде. Сейчас я его еще часок помариную, потом дежурному шепну, чтоб протокол допроса задним числом перебили… К обеду оформим чистосердечное. Никуда твой кузнец не денется.

Нико на деревянном стуле в коридоре чуть заметно оскалился.

В кармане его черного кейпа тихо, с едва различимым высокочастотным писком мерцал микроскопический чип спутниковой связи, подключенный к интерфейсу Системы. Каждое слово, каждая пауза, шелест пятитысячных купюр и стук печатей писались в несжатом цифровом формате с тройным дублированием аудиодорожки.

– Ну что, господа юристы, спектакль окончен, – прошептал Нико одними губами. – Начинается интерактивная часть.

Юноша медленно вытянул правую руку из рукава толстовки, прижав подушечки пальцев в аспидовой перчатке к холодной крашеной стене коридора.

Внутренний резервуар Третьего круга отозвался мгновенно, без задержки. Нико не стал разрушать здание или устраивать взрывы. Стихия ветра в руках магистра была тончайшим хирургическим скальпелем.

Тонкие жгуты спрессованного воздуха устремились по щелям вентиляционных коробов и стыкам плит прямо в дежурную часть на первом этаже и в оружейную комнату.

Нико нашел механические замки тяжелых бронированных дверей, где хранились табельные пистолеты и автоматы дежурной смены, проник в личинки замков микроскопическими воздушными клиньями и с колоссальной силой, превышающей сотни атмосфер, раздул внутренние пины запорных механизмов.

Каленый металл ригелей с тихим, утробным хрустом намертво заклинило в пазах дверных коробок. Ни один ключ, ни один электронный чип дежурного офицера больше не мог сдвинуть эти задвижки ни на миллиметр: вход и выход из оружейки оказались заблокированы наглухо.

Следом воздушная пробка вошла в петли и замочную скважину кабинета номер двадцать четыре, намертво запечатывая майора Громыко и его столичного гостя внутри собственного кабинета.

Одновременно с этим Нико мысленно отдал команду системному интерфейсу.

– Малик, запускай рассылку.

«О, с превеликим садистским наслаждением, мой юный хакер! – в голове мага раздался бархатный, мурлыкающий смех де Сада. – Добавим к аудиозаписи парочку пикантных страниц из блокнота полковника Зубова с номерами кипрских счетов нашего пухлого майора. Пакет ушел по сорока закрытым адресам. Шоу начинается через три… две… одну…»

Защищенный спутниковый канал выстрелил пакетом данных сразу в три ключевые точки: на официальный сервер собственной безопасности МВД по области, в приемную генерального прокурора региона и в редакционные боты пяти крупнейших региональных и федеральных Telegram-каналов с миллионной аудиторией.

Эффект разорвавшейся бомбы наступил ровно через сорок секунд.

Тишина в райотделе рухнула в бездну.

Сначала на столе дежурного на первом этаже заверещал красный телефон прямой правительственной связи. Следом надрывно, непрерывно зазвонили сразу все городские аппараты в коридорах. Из кабинета начальника отдела в конце этажа раздался такой сокрушительный удар кулака по столу, от которого задрожали гипсовые перегородки, а следом по коридору раскатился дикий, переходящий в фальцет мат полковника:

– Громыко-о-о! Твою мать, Громыко, что у тебя там происходит?! Мне только что лично прокурор области звонил на мобильный! Мы во всех новостных лентах страны висим с аудиозаписью взятки в три миллиона за землю под кузницей! К нам уже едет спецназ ФСБ и следственный комитет с автоматами!

Дверь кабинета начальника распахнулась с треском, из нее выскочил побагровевший полковник с сорванным погоном, на ходу пытаясь застегнуть кобуру:

– Где этот урод?! Открыть двадцать четвертый кабинет! Живо!

Двое дежурных сержантов бросились к двери майора, вцепились в ручку, но тяжелое полотно даже не дрогнуло.

Замок заклинило намертво, словно его приварили к косяку автогеном. Изнутри кабинета послышались панические крики майора Громыко, грохот опрокинутого стула и судорожные удары тяжелого сейфа, который следователь, судя по всему, в слепом ужасе пытался забаррикадировать или вычистить:

– Товарищ полковник! Дверь заело! Не открывается, сука! Лом несите!

– Какой лом, кретины?! – орал начальник отдела, хватаясь за сердце. – Оружейку вскрывайте, оцепление по периметру!

– Оружейку тоже заклинило! Ригели срезало к чертовой матери, дежурный ключи сломал!

В отделе началась форменная, первобытная паника.

Следователи и дознаватели метались по коридорам с охапками бумаг, запихивая папки в шредеры и пытаясь сжечь черновики протоколов прямо в мусорных ведрах. Телефонные аппараты разрывались от непрерывного звона, на лестнице грохотали сапоги прибежавших со двора постовых, а под окнами райотдела уже завыли первые тревожные сирены приближающихся машин следственного комитета.

В этом бушующем хаосе полковник внезапно вспомнил про первопричину катастрофы. Мужчина вцепился в плечо пробегавшего мимо лейтенанта, затряс его как грушу:

– Где кузнец?! Где этот чертов бородач из «Северного Клыка»?!

– Внизу… в камере временного содержания сидит, чай пьет… – заикаясь, ответил парень.

– Немедленно выпустить! – взревел начальник райотдела, брызжа слюной от бешенства. – Оформить подписку о невыезде задним числом! Ошиблись, понятые обознались, ориентировка не совпала! Чтобы к приезду генеральной проверки его духу здесь не было! Быстро, мать вашу, пока нас всех прямо в этих кабинетах на пол не положили!

Нико медленно поднялся со своего скрипучего деревянного стула.

Поправив полы темного кейпа и надвинув кепку на самые глаза, парень спокойно, не привлекая к себе внимания мечущихся по коридору офицеров, спустился по широкой лестнице на первый этаж и вышел через распахнутые настежь двери проходной на улицу.

На крыльце падал редкий мокрый снег, приятно холодя лицо.

Через пять минут железная решетка бокового выхода изолятора с глухим лязгом распахнулась, и на мокрый асфальт двора вывалился Борис.

Предводитель «Северного Клыка» выглядел помятым, но абсолютно целым и непобежденным. Широкая борода кузнеца всклокочена, камуфляжная куртка расстегнута на мощной груди, а под глазом красовалась свежая желтоватая ссадина. Мужик остановился посреди лужи, шумно, с наслаждением втянул носом сырой морозный воздух, сплюнул табачную крошку под ноги и ошарашенно почесал в затылке, глядя на то, как во двор с ревом влетают три черных микроавтобуса с символикой управления собственной безопасности:

– Твою же мать через коромысло… Это че за цирк с конями?

– Погода сегодня нелетная, дядь Борь, – раздался спокойный голос из тени старого тополя у забора.

Борис вздрогнул, резко повернулся на звук и округлил глаза, заметив фигуру Нико, стоящего у калитки с двумя картонными стаканчиками горячего кофе из ближайшего киоска:

– Осеев?! Ты откуда здесь взялся?

– Мимо проходил, слышу – шумно у вас, – юноша подошел ближе, протягивая кузнецу горячий стаканчик. – Держи, согреешься. Менты извинились за беспокойство?

Борис машинально взял кофе, сделал жадный глоток и посмотрел на студента тяжелым, проницательным взглядом старого волка, в котором сквозило глубокое, ошеломленное понимание:

– Извинились… Лейтенант сам мне шнурки в берцы вставлял, руки тряслись, как у паралитика. Сказал: «Свободны, Борис Николаевич, досадная ошибка следствия, претензий не имеем, только не убивайте»… А потом по громкой связи объявили, что майора Громыко прямо в кабинете с поличным вяжут за взятку от какого-то московского фонда.

Кузнец замолчал, глядя на темное пальто Нико, на его спокойное, невозмутимое лицо и уверенную, хищную осанку.

– Твоих рук дело, пацан? – глухо спросил старик, понизив голос до шепота.

– Моих рук дело – крепкий кофе, дядь Борь, – Нико улыбнулся одними уголками губ, бросив пустой стакан в урну. – А в законах пускай прокуроры разбираются, им за это зарплату платят. Пошли в мастерскую. Ребята в порту уже на ушах стоят, Данила за монтировку хватается. Надо людей успокоить.

Борис еще несколько секунд буравил парня взглядом, затем тяжело выдохнул, залпом допил обжигающий напиток и с силой сжал мощное плечо Нико своей тяжелой, как наковальня, ладонью:

– Пошли, студент. Похоже, я тебе теперь не просто фальшион должен… Я тебе жизнь должен.

Они вышли за ворота райотдела под вой приближающихся милицейских сирен. Первый ход столичных рейдеров был сорван вчистую, но Нико знал: раненый змей Красовский в своей московской башне теперь пойдет на крайние меры.

И следующей мишенью станет общежитие.