Текст книги "Пару грамм — душа (СИ)"

Автор книги: AI Caesar

Соавторы: Сим Симович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

За распахнутыми высокими окнами репетиционного зала моросил мелкий, липкий дождь, размывая контуры облетевших кленов во внутреннем дворе училища.

Внутри же воздух казался почти осязаемым, густым и душным. Здесь десятилетиями копился въедливый, специфический театральный дух: сухая пыль тяжелых бархатных кулис, терпкий, химозный запах дешевого лака для волос «Прелесть», запах канифоли, которой натирали подошвы балеток, и кислый пот десятка взвинченных до предела студентов. Старый «елочный» паркет, давно потерявший лаковое покрытие, жалобно и скрипуче взвизгивал под каждым шагом, отзываясь на малейшее движение. Вдоль дальней стены выстроились второкурсницы в черных трико: прижавшись к балетному станку, они наспех поправляли шпильки в растрепанных пучках и напряженно переглядывались. До распределения ролей на городской молодежный смотр оставалось меньше часа, и градус нервозности в помещении легко мог соревноваться с давлением в паровом котле.

Нико стоял посреди зала, удерживая перед грудью круглый бутафорский поднос из крашеной фанеры.

Контраст между тем, что происходило вокруг, и тем, чем закончилась эта ночь на загородной трассе, едва не вызывал у мага глухую усмешку. Меньше четырех часов назад он вжимал наемника в помятый колесный диск микроавтобуса, срывал с чужой плоти пси-амулеты Вадима и вгонял тонны искореженного свинца и стали в сингулярность раскаленного вакуума. Его ноздри все еще помнили терпкий, кислотный привкус тухлого озона и гари.

А сейчас юноша изображал слугу в классической итальянской комедии масок, стараясь не раздавить хлипкое деревянное блюдо пальцами, способными ломать бронированные пластины.

– Осеев! Ради всего святого, опусти плечи! – Аркадий Семенович Широков метался перед строем студентов, нервно подергивая концы широкого шелкового шарфа брусничного цвета. Педагог по сцендвижению был сегодня похож на взвинченную цаплю: узкие трикотажные брюки подчеркивали чрезмерную сухопарость ног, а в залысинах на висках блестели капли пота. – Ты несешь поднос так, будто там лежит отрубленная голова твоего кровного врага! Где легкость в коленях? Где лукавство плебейского ума, где полет комедии дель арте?! Ты же слуга! Ловкий, вертлявый, голодный пройдоха! А в тебе сейчас столько тяжести, будто ты только что лично зарыл взвод солдат на полковом кладбище!

– Пытаюсь прочувствовать классовую ненависть к господину, Аркадий Семенович, – ровным тоном отозвался Нико, чуть смещая центр тяжести и удерживая поднос на кончиках трех пальцев.

– Не надо ее чувствовать, ее надо играть! – взвизгнул Широков, картинно всплеснув руками с длинными тонкими пальцами. – Легче, Нико, легче! Шаг с носка, бедро расслаблено, поклон с полуоборота! Посмотри на своего товарища! Вот где порыв, вот где внутренняя трагедия угнетенного сословия!

«Товарищ» стоял у картонной ширмы, изображавшей фасад венецианского трактира, и представлял собой зрелище поистине душераздирающее.

Костя явился на репетицию в своем неизменном, свисающем почти до колен болотном свитере, на переносице сиротливо держались очки, перемотанные синей изолентой, а под левым глазом наливался всеми оттенками спелой сливы грандиозный, выпуклый фингал. Рассеченная накануне бровь была неровно стянута белым аптечным пластырем, из-под которого виднелась бурая корка запекшейся крови.

Почувствовав внимание мэтра, будущий режиссер мгновенно выпрямился, поправил сползающую оправу и трагически выкатил вперед челюсть:

– Аркадий Семенович, вы совершенно напрасно требуете от Осеева мещанского порхания! – патетически провозгласил Костя, взмахнув засаленным блокнотом. – Гольдони в двадцать первом веке не может быть просто водевилем про жареную куропатку и чаевые! Это пошлость! Слуга – это персонификация экзистенциального ужаса перед грядущей энтропией! Поднос в его руках – не посуда, это метафора крышки гроба, на которой общество потребления несет свои последние иллюзии! Мы должны ломать форму! Ритм должен быть рваным, агонизирующим, как пульс умирающего титана!

В зале повисла звенящая, неловкая тишина. Девчонки у станка прыснули в кулаки, а Широков медленно, с пугающей театральной грацией замер на одной ноге. Лицо преподавателя начало медленно наливаться нездоровым багровым румянцем, поднимавшимся от шелкового шарфа к корням поредевших волос.

– Метафора… чего? – раздельно, зловещим шепотом переспросил Аркадий Семенович.

– Энтропии, – уверенно повторил Костя, не заметив опасности. – Я набросал режиссерскую экспликацию к смотру. Нико должен выходить не с улыбкой, а под скрежет ржавого железа, босиком, с перебинтованными кистями…

– Вон, – тихо уронил Широков.

– Что?..

– Вон отсюда, Птицын! – взорвался педагог, сорвав с шеи шарф и яростно хлестнув им по воздуху. – Вон из зала! Вон из училища! Ты посмотри на свою физиономию, режиссер недоделанный! Ты в зеркало сегодня заглядывал?! Я тридцать лет выпускаю артистов на сцену, но такого бандитского притона на репетициях классического репертуара не потерплю! Вы думаете, дирекция не в курсе ваших ночных похождений возле котельной?! До меня уже дошли слухи! Сломанные челюсти, разбитые бутылки, потасовки с городскими отморозками за гаражами!

Широков сделал два быстрых, шипящих шага в сторону оцепеневшего Кости, тыча в него сухим пальцем:

– Петр Сергеевич в реанимации с обширным инфарктом, здание собираются сносить под чертову коммерческую застройку, комиссия из министерства сидит на чемоданах, а студенты второго курса устраивают гладиаторские бои в спальных районах! Да я вас обоих к вечеру представлю на отчисление с волчьим билетом! Без права восстановления! Марш отсюда, пока я лично не вызвал охрану!

Костя судорожно сглотнул, прижав блокнот к груди, и растерянно посмотрел на соседа.

Нико понял, что градус истерики преподавателя преодолел черту, за которой обычные студенческие оправдания уже не работают. Потерять статус студента прямо сейчас означало лишиться общаги, привычного прикрытия и привлечь к себе лишнее внимание местных органов раньше, чем удастся добраться до филиала «Апекса».

Архимаг сделал плавный, абсолютно неслышный шаг вперед.

Тончайшая воздушная подушка под подошвами кед погасила привычный скрип рассохшихся половиц. Нико не стал повышать голос или спорить. Он мягко развернул плечи, перехватил фанерный поднос левой рукой, заведя правое запястье за спину, и скользнул в полупоклон.

Движение вышло настолько выверенным, текучим и неестественно точным, словно в теле юноши не было суставов – лишь упругие стальные пружины. Направляя потоки воздуха вдоль лопаток, Нико сымитировал идеальный, математически безупречный поклон флорентийского придворного слуги шестнадцатого века, зафиксировав наклон корпуса ровно на сорок пять градусов. Бутафорское блюдо замерло в воздухе параллельно полу без малейшего колебания, будто лежало на мраморном столе.

Широков осекся на полуслове. Крик застрял у него в гортани, глаза педагога округлились, а рука с зажатым шарфом так и осталась висеть в воздухе.

Взгляд мастера сцендвижения, наметанный на тысячи чужих ошибок, не мог не оценить чудовищную сложность этой связки: такое распределение веса при расслабленных икроножных мышцах было доступно разве что премьерам Мариинского театра после пятнадцати лет ежедневной муштры.

– Прошу прощения за пылкость Константина, Аркадий Семенович, – не поднимая головы, негромко и бархатно произнес Нико. – Он слишком буквально воспринял ваши слова о поиске внутреннего конфликта персонажа. Синяк – досадная случайность на темной лестнице, не более. Мы исправим подачу. Слуга будет легким. Обещаю.

Педагог несколько секунд тяжело дышал через нос, пытаясь вернуть утраченное душевное равновесие. Пальцы мужчины судорожно сжали шелковую ткань, затем он медленно выдохнул, оправил жилетку и смерил рыжего студента сложным, подозрительным взглядом:

– Центровка… Боже мой, какая идеальная центровка поясничного отдела… Где ты это взял, Осеев? Тебя словно подменили за эти выходные.

Широков нервно дернул щекой, махнул рукой в сторону кулис и отвернулся к зеркалам:

– Перерыв пятнадцать минут. Птицын – приложи к глазу что-нибудь холодное и не попадайся мне на глаза в этом нелепом рубище. Осеев – закрепи связку в ногах. Если на контрольном прогоне собьешь дыхание, лично вышвырну со смотра. Все, свободны.

Студенты облегченно выдохнули. Девушки у станка зашептались, торопливо обуваясь в уличную обувь и направляясь к выходу в коридор, чтобы успеть покурить на пожарной лестнице до звонка.

Костя, понурив голову и шмыгая носом, поплелся в сторону буфета на поиски льда.

Нико положил фанерный поднос на подоконник, стянул кепку, пригладив влажные от духоты рыжие волосы, и вышел в полутемный коридор второго этажа. Здесь пахло сыростью, старыми обоями и заваренным в учительской чаем. Вдоль стен выстроились гипсовые бюсты античных драматургов, исписанные мелким студенческим почерком, а под потолком тускло мигала длинная люминесцентная лампа, роняя холодный свет на потертый коричневый линолеум.

– Далеко собрался, герой подпольного партера? – раздался тихий, насмешливый, но напряженный голос из-за массивной колонны у запасного выхода.

Нико обернулся.

У окна, прислонившись бедром к широкому деревянному подоконнику, стояла Марина. Девушка уже успела переодеться после утренней лекции по истории искусств: на ней был теплый шерстяной кардиган крупной вязки цвета топленого молока, темные джинсы и мягкие замшевые ботильоны. Густые каштановые волосы падали на плечи тяжелыми волнами, а в руках она держала небольшую холщовую сумку с конспектами.

Но лицо Марины было совсем не тем беззаботным, каким оно казалось в лагере у монастырского костра. Тонкие брови сошлись к переносице, карие глаза смотрели на юношу в упор – цепко, внимательно и с неприкрытой, затаенной тревогой.

– Воздухом выйти подышать, – Нико чуть улыбнулся одними уголками губ, подходя ближе. – Аркадий Семенович сегодня в ударе. Еще немного, и начал бы вещать стихами.

– Перестань зубы заговаривать, Нико, – девушка шагнула навстречу, сокращая дистанцию, и решительно перехватила его правую руку за запястье.

Ее пальцы были теплыми, сухими и удивительно сильными для студентки истфака. Марина развернула ладонь юноши тыльной стороной вверх.

Несмотря на регенерацию и защитную ткань олимпийки, грубая ночная работа по выбиванию автоматического оружия и детонации патронников оставила свои следы. Кожа на костяшках указательного и среднего пальцев была сбита до темно-багровой корки, а в складках возле ногтей еще виднелись мелкие серые точки въевшейся пороховой копоти, которую не успело смыть мыло в общажном умывальнике.

– Это что такое? – тихо спросила она, проводя подушечкой пальца по свежей ссадине.

– Спортивный инвентарь в кузнице таскал, – не моргнув глазом, соврал Нико. – Уголок сорвался, железо старое, ржавое. Ерунда, за пару дней затянется.

– В кузнице, значит, – Марина подняла на него взгляд, и в ее глазах блеснула неподдельная горечь. – А Костя, видимо, о наковальню глазом приложился? Нико, ты за кого меня принимаешь? За дурочку с первого курса, которая дальше своих черепков на раскопках ничего не видит?

Девушка отпустила его руку, но не отступила ни на шаг, вглядываясь в черты его лица с пугающей проницательностью:

– Ты изменился. Не просто подкачался или прическу сменил. Ты ходишь так, будто вокруг тебя минное поле. Взгляд… У тебя глаза стали другими, Нико. На фестивале, когда этот жуткий мужик в кашемировом пальто стоял у джипа, ты смотрел на него не со страхом – ты смотрел на него как зверь, который прикидывает, куда вцепиться. А сегодня утром Костик приполз в училище белый как полотно, шарахается от собственной тени и твердит, что вы просто упали на лестнице!

Марина нервно перевела дыхание, понизив голос почти до шепота, в котором зазвенели слезы:

– Борис в мастерской трубку не берет, скидывает. По городу слухи ползут, что училище на днях силой оцепят. Скажи мне правду, Осеев. Во что ты влез? Это криминал? Тебя заставляют? Если у тебя долги или проблемы с теми типами из Москвы…

«О, какая драма, какие надрывные интонации провинциального театра! – мгновенно прорезался в сознании ленивый, притворно всхлипывающий голос Малика де Сада. – Я прямо вижу эту афишу: "Любовь и арматура: трагедия в двух действиях". Сотри ей память, Нико. Тридцать очков за каплю "Сладкого забвения", и барышня пойдет сушить гербарий с блаженной улыбкой на устах. Зачем тебе эта сентиментальная обуза?»

«Заткнись, Малик», – холодно оборвал парень демона в мыслях.

Нико смотрел на стоящую перед ним девушку.

В прошлой жизни сотни лет пролетели в ледяном вакууме цитадели Кель. Вокруг великого магистра Небесного Престола всегда кружились тысячи существ: могущественные архимаги, вассальные лорды, фанатичные послушники ордена, наемные клинки и наложницы. Но вся эта масса плоти держалась исключительно на трех столпах: страхе, выгоде и нерушимых арканных клятвах, запечатанных кровью на пергаменте. Никому и никогда за целый век не пришло в голову просто подойти к нему, взять за сбитые в кровь пальцы и спросить, почему ему больно.

Там он был несокрушимым титаном, стихийным тараном, от которого ждали лишь победы над чудовищами. Слабость или сомнение означали гибель всего фронта.

А здесь, на обшарпанном линолеуме провинциального училища, обычная девчонка дрожала от холода и страха за его жизнь, не требуя взамен ни золота, ни защиты от прорыва Бездны.

В груди, под тяжелой броней артефактной олимпийки, где мерно гудел темный вихрь второго ранга, что-то дрогнуло. Старая ледяная корка, сковывавшая душу столетнего полководца, дала тонкую, едва заметную трещину, сквозь которую пробилось простое, забытое человеческое тепло.

Нико медленно поднял руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулся пряди темных волос у виска девушки, заправляя ее за ухо.

Прикосновение вышло неожиданно мягким, бережным, лишенным всякой магии. Марина вздрогнула от неожиданности, но не отшатнулась, лишь замерла, задержав дыхание и глядя ему прямо в глаза.

– Никаких долгов нет, Марин, – негромко, но предельно спокойно произнес парень. – И криминала тоже. Никто меня ни к чему не принуждает.

– Тогда почему у тебя руки разбиты? – тихо, с упрямством спросила она.

– Потому что мир вокруг нас устроен чуть сложнее, чем пишут в твоих учебниках по средневековью, – Нико опустил руку, спрятав ладонь в карман свободных штанов. – Есть люди, которые считают, что могут прийти сюда, забрать все, что им понравится, а остальных выбросить на мороз, как мусор. Директора, училище, наш зал, кузницу Бориса… Тебя. Костю.

В серебряных радужках юноши на миг промелькнула стальная, беспощадная глубина, от которой у Марины перехватило дух:

– Я просто объясняю им, что они ошиблись адресом. Очень доходчиво объясняю, на пальцах.

– Ты один против них не выстоишь, Нико, – покачала она головой, вцепившись пальцами в ремень своей сумки. – У них деньги, связи, полиция… Ты видел те машины? Это не шпана с окраины.

– Один в поле воин, если он знает, как дует ветер, – усмехнулся парень, и в его усмешке впервые за утро проглянула та самая мальчишеская дерзость, которая так зацепила ее еще в автобусе по дороге на фестиваль. – Не переживай за меня. И за Костика не бойся. Никто сюда больше не сунется. А с Борисом все в порядке, он просто металл новый отбирает, связь в ангаре глухая.

Марина вздохнула, понимая, что до конца правды он ей все равно не откроет. Но ледяное оцепенение, висевшее между ними, рассеялось. Девушка полезла в свою холщовую сумку, пошарила на дне среди связок ключей и конспектов и достала небольшой пластиковый тюбик с помятой этикеткой.

– Держи, воин ветра, – она сердито, но с явным облегчением всунула мазь ему в ладонь. – Спасатель с календулой. Два раза в день мазать, особенно на ночь. И если к смотру твои пальцы не заживут, я лично пожалуюсь Аркадию Семеновичу, что ты нарушаешь режим.

Нико посмотрел на тюбик аптечного крема за сорок рублей, лежащий на ладони, способной генерировать расщепляющие заклинания высшей школы, и искренне, тепло рассмеялся.

– Слушаюсь, товарищ куратор. Буду мазать по расписанию.

– Смотри у меня, Осеев, – Марина слабо улыбнулась в ответ, развернулась и пошла по коридору в сторону лестницы, бросив через плечо: – И кепку свою дурацкую на парах сними, пока Широков тебя за нее окончательно не проклял!

Нико проводил ее взглядом, пока стук каблучков не стих за поворотом на лестничную клетку.

Юноша сжал копеечный тюбик в кулаке и убрал его во внутренний карман олимпийки, прямо по соседству с гравитационным фальшионом, спрятанным за пологом пространственной складки.

«Сентиментальный идиот, – беззлобно пробурчал Малик в глубине черепа, потягивая невидимый бренди. – Календула. Против следов отдачи второго ранга. Какая тонкая медицинская мысль. Впрочем… признаю, девчонка с характером. Будет чертовски жаль, если наши друзья из ЧОПа разнесут это уютное заведение на куски».

– Не разнесут, – Нико поправил козырек кепки, натягивая его до самых бровей.

Взгляд мага снова стал холодным, расчетливым и предельно собранным. Передышка закончилась. Впереди был вечер, промзона и серые бетонные корпуса ЧОП «Цитадель-Гарант», где пришло время провести генеральную ревизию чужих сокровищ.

Граница между окраинным жилым массивом и заводской промзоной всегда выглядела как рубеж двух разных эпох.

С одной стороны узкой двухполосной дороги уныло жались друг к другу облупленные панельные пятиэтажки с темными, будто подслеповатыми окнами и ржавыми детскими качелями во дворах. С другой – начиналась глухая полоса отчуждения: заросли колючего чертополоха, вспученный корнями тополей асфальт и бесконечная череда уходящих в темноту бетонных заборов. В канавах у обочины маслянисто поблескивали лужи, пахнущие сырым мазутом и прелой травой, а над землей тянулись толстые нитки теплотрассы, укутанные в клочья изодранной стекловаты.

Штаб-квартира частного охранного предприятия «Цитадель-Гарант» располагалась в самом тупике Заводского проезда, занимая массивную трехэтажную коробку бывшего заводоуправления силикатного комбината.

Здание из серого, потемневшего от сырости бетона выглядело неприступно и казенно. Оконные проемы первого этажа были наглухо заварены толстыми стальными листами с узкими смотровыми щелями, а по всему периметру территорию опоясывала трехметровая ограда из монолитных плит. По верхнему срезу забора вились тугие, хищные спирали армированной колючей ленты «Егоза», между витками которой тускло поблескивали датчики натяжения.

Через каждые пятнадцать метров на выносных кронштейнах висели поворотные купольные камеры наблюдения в антивандальных кожухах. Их объективы методично вычерчивали сектора перекрестного обзора, подсвечивая мокрый гравий невидимыми для человеческого глаза пучками инфракрасных лучей.

Нико наблюдал за объектом с площадки заброшенной вентиляционной градирни, укрывшись в тени полуразрушенной кирпичной кладки на высоте четвертого этажа.

Графитовая ветровка от «Malik Gray» надежно отсекала промозглый ночной сквозняк, а глубоко надвинутый козырек кепки скрывал сосредоточенное лицо. Юноша не двигался уже добрых двадцать минут, дыша медленно, поверхностно, подстроив ритм сердца под шелест редких порывов ветра. Тонкая воздушная прослойка вокруг его силуэта гасила любое случайное тепловое излучение, делая мага абсолютно невидимым для тепловизоров на вышках охраны.

– Ну и убожество, – негромко пробормотал Нико, прищурившись.

Взгляд парня подернулся морозной дымкой: в глубине серебряных радужек провернулись крошечные черные венцы, запуская пассивное зрение «Ока Бездны».

Реальность вокруг забора дрогнула, расслаиваясь на спектры скрытых энергий.

Обычный посторонний наблюдатель увидел бы здесь лишь заурядную базу ЧОПа с хорошим бюджетом на системы безопасности. Однако сквозь арканное зрение открылась совершенно иная картина. По фасаду серого здания змеилась грубая, неровная сетка из тонких медных шин и свинцовых пластин, впаянных прямо под слой свежей штукатурки.

Это был экранирующий контур – примитивный, дешевый кустарный экран, предназначенный для глушения радиочастот и сокрытия тонких эфирных возмущений от внешних приборов слежения. Вадим Красовский явно экономил на провинциальных филиалах: контур был собран на скорую руку, в узловых соединениях шин фонила утечка статического потенциала, а в районе вентиляционных шахт на крыше экранировка вовсе зияла откровенными проплешинами. Для любого инквизитора Небесного Престола такая защита выглядела дырявым решетом.

Зато то, что скрывалось за этим решетом, заставило Нико податься вперед, вцепившись пальцами в мокрый кирпич парапета.

Глубоко в подвальных помещениях здания, метрах в пяти под землей, пульсировал мощный, стабильный источник плотной эфирной энергии.

Свечение пробивалось сквозь железобетонные перекрытия густым, тяжелым индиговым маревом. По плотности и частоте вибрации этот сгусток на порядок превосходил рассеянный фон осеннего леса: там, в цоколе, хранился концентрированный эфир первородного качества, стянутый в одну точку и бережно запечатанный в изолирующие контейнеры.

В этот момент глухие металлические ворота базы с низким гидравлическим гулом поползли в сторону.

На огороженную территорию, тяжело переваливаясь на мокрых выбоинах, въехал крытый трехосный грузовик без номерных знаков. Следом за ним скользнул темный седан сопровождения, из которого тут же выскочили четверо бойцов в черной полевой форме без шевронов, с автоматами на одноточечных ремнях. Охранники действовали слаженно, без лишней суеты перекрывая сектора и оттесняя дежурных с проходной к рампе разгрузочного дебаркадера.

Брезентовый полог грузовика откинулся.

Нико сфокусировал зрение, приближая картинку с помощью встречной воздушной линзы.

Из кузова на бетонную площадку полетели длинные дощатые ящики с трафаретными надписями: «Росгидромет. Оборудование зондирования атмосферы. Хрупкое». Но внутри деревянной тары лежали вовсе не метеорологические зонды. Под тонким слоем поролона и упаковочной стружки «Око Бездны» высветило тяжелые цилиндрические капсулы из обедненного свинца, оплетенные изолирующими кабелями.

Четверо грузчиков в прорезиненных фартуках и тяжелых респираторах с натугой вытащили массивный герметичный контейнер с пломбами радиационного контроля. На внешнем кожухе ящика висела полевая бирка с геодезическими координатами одной из лесных гарей в соседнем районе.

Внутри контейнера лежали куски спекшейся до состояния черного стекла почвы, оплавленный озерный ил и комья глины, намертво пропитанные ядовитым ихором Бездны. Это были образцы грунта с мест недавних хроно-разрывов, собранные поисковыми группами Вадима буквально по горячим следам.

Красовский методично пылесосил всю область. Архимаг Иллюзий выгребал любые осколки рухнувших пространственных коридоров, чтобы извлечь из них крохи первородного кристалла и пустить сырую силу на накачку собственных ментальных сетей.

– Какое убогое зрелище, – раздался за левым ухом ленивый, тягучий голос, пахнущий горьким миндалем и трубочным табаком.

Малик де Сад материализовался прямо на скользком железном поручне градирни, непринужденно покачивая ногой в безупречно начищенном лакированном штиблете. Демон сидел спиной к бездне, балансируя на узкой ржавой балке с таким видом, будто отдыхал в ложе венской оперы. На нем красовался темно-вишневый сюртук с золотыми пуговицами в виде ухмыляющихся горгулий, а в тонких когтистых пальцах дымилась тонкая сигарета, роняющая багровый пепел в темноту промзоны.

– Ты только взгляни на этот паноптикум, Осеев, – куратор брезгливо повел мундштуком в сторону ворот базы. – Забор из корявого бетона, спирали проволоки, эти чудовищные серые куртки охранников… Ни капли вкуса. Ни малейшего понятия о стиле! И этот человек в прошлой жизни смел называть себя великим магистром Разума? Да он превратился в завхоза на овощебазе!

Малик сплюнул под ноги и повернулся к Нико, смерив парня горящими сквозь дымчатую маску рубиновыми углями:

– Зачем ты вообще сидишь на этом насесте и морозишь задницу? Спустись вниз, швырни в их ворота хороший вакуумный таран, выбей зубы директору и разнеси этот сарай к чертовой матери! С огоньком, с грохотом, с пафосом! Чтобы пламя до небес, чтобы сирены выли на весь город, а перепуганные обыватели крестились на заре! Я требую зрелищ, рыжий! В конце концов, я куратор апокалипсиса, а не оценщик в ломбарде.

– Если я разнесу ворота тараном, Вадим узнает о налете через тридцать секунд, – спокойно отозвался Нико, не поворачивая головы. – Он просто нажмет кнопку в Москве и подорвет подвалы ЧОПа вместе со всем содержимым. Мне нужны кристаллы целыми, а не радиоактивная воронка посреди района. И документы на училище мне нужны сухими. Так что налет будет тихим. Настолько тихим, что они до утра не сообразят, куда делся их склад.

– Скука смертная, – театрально застонал де Сад, закатив глаза под маской. – Никакой поэзии разрушения. Опять ползать на карачках по вентиляции, нюхать дохлых голубей и резать проводку перочинным ножиком. Тьфу на тебя!

Демон с досадой затушил сигарету о ржавую балку и щелкнул пальцами в перчатке:

– Впрочем, если ты твердо намерен изображать из себя форточника-виртуоза, сделай милость – не позорь мой модный дом грязными отпечатками на казенном бетоне. Твои руки после кузницы до сих пор пахнут горелым рогом и дегтем. Ты просто соскользнешь с мокрого карниза и свернешь себе шею в канаве с помоями.

Перед глазами Нико с легким шипением распустился багровый дымок системного интерфейса, открывая раздел специального тактического гардероба.

На черном бархатном фоне всплыло изображение пары тонких, матовых перчаток угольного оттенка с глубоким тиснением на тыльной стороне ладони:

[Перчатки кинетического сцепления «Malik Gray: Phantom Grip»]

Материал:

Кожа пещерного аспида, армированная нитями переменного натяжения.

Свойства:

Регулируемый коэффициент трения (от эффекта абсолютного скольжения до монолитной фиксации на отвесных поверхностях).

Полное подавление акустических вибраций при тактильном контакте.

Экранирование биометрических следов и тепловых отпечатков пальцев.

Стоимость:

45 очков энтропии.

– Сорок пять? – Нико скептически изогнул бровь. – Дороговато за пару кожаных варежек, портной.

– Это не варежки, неотесанное полено, это шедевр тонкой инженерии Бездны! – возмутился Малик, взмахнув полами вишневого сюртука. – В них ты сможешь подниматься по мокрому полированному стеклу, словно геккон, и выкручивать болты из воздуховодов голыми пальцами без единого скрипа! Плюс они идеально сочетаются по тону с твоей ветровкой. Снимаю очки со счета, возражения не принимаются.

В сознании юноши привычно тренькнул системный счетчик, уменьшая баланс энтропии.

В следующую секунду воздух перед ладонью Нико сгустился, и прямо в руки ему упал плотный, прохладный сверток. Ткань перчаток на ощупь напоминала дорогую тонкую замшу, но стоило натянуть их на пальцы, как материал мгновенно стянулся, идеально повторяя анатомический рельеф кисти и буквально срастаясь со второй кожей. Ссадины на костяшках, заботливо намазанные аптечной мазью Марины, приятно кольнуло мягким успокаивающим холодом.

Нико сжал кулак.

Перчатки отозвались тихим, почти неслышным шелестом: микроструктура покрытия на ладонях послушно среагировала на импульс эфира, мгновенно увеличив поверхностное натяжение. Юноша прижал ладонь к скользкому, покрытому мхом кирпичу градирни – пальцы словно припаялись к камню, намертво удерживая вес тела даже без опоры под ногами.

– Пойдет, – хмыкнул парень, удовлетворенно кивнув.

– Еще бы не пошло, – проворчал Малик, растворяясь в клубах сизого тумана. – Постарайся хотя бы не застрять в трубе, Винни-Пух арканного мира. И оставь пару зубов этому напыщенному полковнику из кабинета директора. Ради моего душевного спокойствия.

Нико поднялся во весь рост, поправил лямки заплечного чехла с тяжелым фальшионом и шагнул с парапета прямо в сырую пустоту ночной промзоны.

Воздушный поток мягко подхватил его тело, превращая падение в бесшумное планирование. Серая тень скользнула над верхушками мокрых тополей, устремляясь к темному пролому вентиляционной шахты на крыше бетонной крепости «Апекса». Час расплаты настал.