Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."
Автор книги: Юрий Аксютин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 44 страниц)
Глава 4.
НАРАСТАНИЕ КРИЗИСНЫХ ЯВЛЕНИЙ В ОБЩЕСТВЕ
4.1. Разочарование и недовольство в «низах» и «верхах»
4.1.1. Антихрущевский манифест в 360 письмах к партийно-государственной элите4 мая 1962 г. историк-эмигрант Б.И. Николаевский, получив от Б.К. Суварина сообщение о рассказах советолога Р. Пайпса об СССР, писал ему: «Там происходят огромные сдвиги, разобраться в которых трудно. А нужно: от этого зависят судьбы не только российские, но и мировые. По-моему, самым важным для новейшего этапа кризиса стал факт превращения этого кризиса из кризиса “элиты” в кризис всего советского общества. Раньше спор шел лишь на верхах, теперь на сцену выходят и низы, массы…»{1857}.
Подобные соображения приходили в голову и кое-кому из числа высокопоставленных советских деятелей. И, опасаясь перспективы выхода на сцену масс, они искали свои пути выхода из кризиса.
Еще 19-20 февраля 1962 г. из разных районов Москвы неизвестными лицами по почте была отправлена масса писем в адрес членов Президиума ЦК, секретарей ЦК КПСС и секретарей обкомов, а также министра обороны{1858}. По форме они представляли собой обращение к Хрущеву – «первому секретарю ЦК КПСС, председателю Совета министров СССР, председателю Бюро ЦК КПСС по РСФСР, члену Президиума Верховного Совета СССР, трижды Герою социалистического труда, “нашему дорогому Никите Сергеевичу” и прочая, и прочая». Сами авторы представлялись следующим образом: «Остаемся вашими старыми знакомыми, которые сидят рядом с вами, – теми, которые вам уже писали в начале вашей карьеры “вождя”: помните, там мы предсказывали, каким образом вы будете расправляться с Молотовым, Маленковым и другими?
Наши прогнозы полностью подтвердились. Сообщаем вам, что нас теперь стало больше, ибо, пытаясь изгнать нас из аппарата ЦК и СМ, вы только расширили наш круг. До скорой встречи лицом к лицу, в открытую!»{1859}.
Письма эти, каждое объемом в несколько десятков страниц, приурочивались к созываемому на 5 марта пленуму ЦК КПСС и содержали довольно тщательный анализ состояния сельского хозяйства СССР. «Сколько возни вокруг сельского хозяйства: съездов, пленумов, совещаний, статей, речей, – а воз и ныне там!» – негодовали авторы. Положение с продовольствием в стране, по их мнению, в итоге всех «деяний» Хрущева с момента захвата им высшей власти ухудшилось. «Даже в Москве мясо в магазинах появляется с перебоями и очень низкого качества, нет колбас. В других же городах не только полностью прекращена государственная торговля мясом, маслом, колбасой, но и запах этих продуктов давно испарился из магазинов. А ведь о молоке и мясе Хрущев еще в 1958-1959 годах по-хлестаковски хвастался и в отечестве и в США, будто у нас этих продуктов уже вырабатывается на душу населения больше, чем в США. Другой человек за такое очковтирательство давно бы погиб, но ему ничего, с него как с гуся вода! От него только и слышишь, что «уже в этом году будет значительно увеличено производство продуктов для населения». Вот и теперь в своем обращении к избирателям повторил эту излюбленную им фразу»{1860}.
На XX съезде КПСС Хрущев обещал довести к началу 60-х годов ежегодный валовой сбор зерна до 11 млрд. пудов. О чем же говорят опубликованные в «Правде» 13.10.57 и 23.01.62 статистические данные? Хотя «вся официальная статистика Хрущева не заслуживает никакого доверия», утверждалось в письме, ибо тенденциозно занижает одни сведения и завышает другие, тем не менее и она позволяет сделать следующий вывод – «сельское хозяйство СССР за период правления Хрущева, несмотря на колоссальные затраты усилий и средств, непрерывное мордование секретарей партии разных рангов, не приведено даже к дореволюционному уровню и тем более к уровню НЭПа»{1861}.
В качестве доказательства этого вывода приводились такие цифры. В 1913 г. валовой сбор зерна составил 6200 млн. пудов, в 1960 г. – 7060 млн. пудов («без незрелой кукурузы, которую Хрущев пытается выдать за полноценное зерно»), а в 1961 г. – 6930 млн. пудов. «И то сомнительно, так как пытается же он прибавить сюда еще 1,47 млрд. пудов зеленой кукурузы». По-прежнему недостижимыми остаются как дореволюционный, так и нэповский уровень урожайности: 59 с лишним, 58 и 54 пуда с гектара соответственно. Учитывая же, что население страны за это время увеличилось со 135 до 220 млн. человек, подушевое производство зерна сократилось с 46 до 32 пудов.
Правда, увеличилось поголовье крупного рогатого скота: с 58,4 млн. голов до 81,9 млн. Но в это число входит 23,7 млн. голов, находящихся в индивидуальном владении, в чем никакой заслуги Хрущева нет. «Наоборот, он неоднократно пытался его ликвидировать и не перестает всячески мешать его существованию и теперь». Зато количество коров на 100 душ населения уменьшилось с 21,5 головы в 1916 г. и 22,5 голов в 1928 г. до 16,5 голов ныне.
«Вот и выходит, что даже подтасованные цифры свидетельствуют о том, что “социалистическое” сельское хозяйство Хрущева после всех невероятных усилий находится на сегодня в гораздо худшем состоянии, чем сельское хозяйство царской России… Вот почему наш народ и голодает уже 33 года после НЭПа. Спрашивается, стоило ли ради этого совершать революцию, приносить в жертву столько человеческих жизней, сотворить столько “теорий”, устраивать варфоломеевские ночи 1937-1938 гг.? Стоило ли так бессовестно и безжалостно ограблять народ и превращать его в рабов государственного капитализма как в городе, так и в деревне?»{1862}.
Затрагивая чувствительные струны аппарата, авторы били тревогу:
«В сложившейся обстановке легко понять, что предстоящий… пленум будет пленумом “вскрытия виновников” глубочайшего развала политики Хрущева в области сельского хозяйства. Предстоит невиданная до сих пор расправа с кадрами… Авантюризму Хрущева нет предела, а из-за неизбежности провала этих авантюр ему всегда будут нужны козлы отпущения. И это будет продолжаться до тех пор, пока какое-нибудь поколение секретарей национальных, краевых, областных комитетов не сговорятся и не вышвырнут Хрущева за борт с помощью того же метода, каким они посадили его себе на шею. Может случиться и такое: доведенный до отчаяния народ, который пока только саботирует, итальянит против всех мероприятий Хрущева, вдруг поднимется и устроит такое, что затмятся все Будапешты»{1863}.
Направляя этот текст в ЦК КПСС, заместитель председателя КГБ СССР П.И. Ивашутин сообщал 22 февраля, что «приняты активные меры к розыску автора»{1864}. Правда, никаких следов этого розыска в архиве ЦК партии нам обнаружить не удалось.
В тот же день, вечером, в центральном лектории Общества по распространению политических и научных знаний во время заседания молодежного дискуссионного клуба по теме «Пусть будет больше одержимых!» в президиум поступили две отпечатанных с помощью множительного аппарата листовки, подписанные Союзом свободы разума. Они содержали «клеветнические измышления о положении в стране, злобные выпады в отношении КПСС и советского правительства, а также призывы к активной борьбе за изменение общественного и государственного строя». Аналогичный документ был обнаружен тогда же в Институте иностранных языков. А затем к чекистам поступило свыше 120 экземпляров этой листовки, полученной комитетами комсомола различных вузов и промышленных предприятий, а также редакциями газет и журналов и отправленной в их адрес по почте из Москвы вечером 22 и утром 23 февраля{1865}. На сей раз «активные меры к розыску распространителей антисоветских документов» оказались более действенными. Уже 3 марта органы КГБ задержали 20-летних комсомольцев А.Г. Мурженко (студента Московского финансового института) и В.А. Балашова (фотографа 5-й типографии Воениздата). При обыске у них было обнаружено более 20 конвертов с текстом листовки Союза свободы разума, приготовленных для рассылки. На допросах они признали, что сочинили эту листовку, отпечатали ее текст в типографии и разослали по почте в количестве более 300 экземпляров, а еще 50 разбросали по студенческим аудиториям, в чем им помогали другие студенты{1866}.
Нет ничего странного в таком рвении чекистов, в их стремлении как можно быстрее найти и обезвредить антисоветчиков. Странно, однако, отсутствие результативности в расследовании более щекотливого дела, связанного с призывом сменить не строй, а первое лицо в партии и правительстве. Попытки выяснить обстоятельства этого дела у тогдашнего главы госбезопасности П.Е. Семичастного и его заместителя П.И. Ивашутина ни к чему не привели. Ничего не мог вспомнить об этом «подметном письме» и первый секретарь МГК КПСС Н.Г. Егорычев.
Нет никакого упоминания об этом эпизоде и в воспоминаниях Н.С. Хрущева. Может быть, потому, что он отдыхал тогда в Сочи, а его коллеги дали знать ему о «подметном письме» таким образом, что он не придал ему сколько-нибудь серьезного значение? Но ведь в его воспоминаниях ничего не говорится и о том, что он действительно собирался на мартовском (1962 г.) пленуме ЦК сделать оргвыводы в отношении некоторых из своих недавних фаворитов. Однако, открывая 5 марта пленум, он ограничился только упоминанием об «антипартийном поведении» Е.А. Фурцевой и Н.А. Мухитдинова, выразившемся в отсутствии на последнем заседании XXII съезда КПСС 31 октября 1961 г., когда голосовалось предложение о перезахоронении Сталина. А уже заготовленное предложение об их исключении из состава ЦК так и не озвучил. И не предупреждение ли анонимщиков о поиске им новых «козлов отпущения» подвигло его на то, чтобы отказаться от первоначального намерения?
4.1.2. Низы не хотят жить так дальше. Бунт в Новочеркасске18 марта 1962 г. состоялись очередные выборы в Верховный Совет СССР. В Москве, в Калининском избирательном округе, где баллотировался Н.С. Хрущев, 99% избирателей проголосовало до 4 часов дня. На многих бюллетенях были оставлены хвалебные надписи. Например, такие: «Слава тебе, дорогой, большой русский человек!». Или: «Голосуя за вас, мы уверены, что вы вместе с нашей партией добьетесь подъема сельского хозяйства»{1867}. А.В. Ланцова на избирательном участке № 6 благодарила за пенсию и благоустроенную комнату{1868}. «Как рабфаковец за рабфаковца» проголосовал на избирательном участке № 2 А.И. Волков. За то, что Хрущев «только один и может пробивать каменные стены бюрократизма», благодарил его на избирательном участке № 13 А. Новиков{1869}. Гордость за то, что ему «пришло счастье голосовать за великого борца за мир», выразил на избирательном участке № 49 пенсионер Артюхов{1870}. Свою во многом типичную биографию советской выдвиженки подробно изложила на избирательном участке № 65 пенсионерка Савина, закончив ее следующим пассажем: «И сейчас перед урной целую ваши инициалы и шлю большое спасибо за обеспеченную старость»{1871}.
В ряде надписей и в отдельно опущенных записках излагались просьбы, пожелания и предложения снизить цены на обувь, детскую одежду и продукты питания (особенно на хлеб), изыскать возможности для повышения зарплаты учителям и врачам, уделить больше внимания строительству детских садов и яслей, отменить ночные смены на производстве, наладить добрососедские отношения с Китаем и т. п. Вместе с тем (впрочем, как и на всех предыдущих выборах), не обошлось и без надписей, которые, по мнению столичного горкома партии, выражали «нездоровые, отсталые настроения»{1872}.
Сколько таковых было вообще по округу, не сообщалось. Но приводились сведения по отдельным избирательным участкам. В 42-м, например, на 8 панегириков («К тебе сердца и взоры мира с любовью все обращены» и т. п.) приходился 1 вопрос («Когда же народ-победитель, народ-созидатель, великий труженик русский народ будет хорошо жить?») и 1 протест. В соседнем 43-м участке – на 9 восхвалений – 1 просьба и 1 осуждение («Первый раз в жизни голосую против советской власти – очень трудно жить»){1873}.
«Молодец, Никита Сергеевич!» – хвалил один избиратель на участке № 20, излагая просьбу к главе правительства беречь себя во время поездок в чужие страны. «И еще есть мысль, идет ли подготовка по достойной вашей замене?»{1874}. О необходимости «большей демократизации выборов, особенно в местные советы, чтобы было по два кандидата», рассуждал другой поклонник кандидата в депутаты на избирательном участке № 24. С ним заочно полемизировал автор записки, обнаруженной на участке № 41: «Лучше голосовать за одного хорошего, чем выбирать из двух плохих, как это делается у наших бывших “друзей” – американцев»{1875}. Еще один благодарил «за все», но полагал необходимым рекомендовать более гибкую политику по отношению к Америке{1876}.
Судя по запискам, оценки кандидата в немалой степени определялись отношением того или иного человека к покойному вождю и учителю. «Молодец Никита Сергеевич! Уже одно то, что ты развенчал дутое величие Сталина, достойно доверия народа», делился своим мнением один избиратель{1877}. «Преклоняюсь, но не идолопоклонствую», сообщал другой. Третий умолял: «Не повторите путь Сталина!»{1878}. Четвертый выражал пожелание «поменьше говорить о культе личности и о себе тоже»{1879}. Пятый, соглашаясь, что Хрущев – достойный кандидат, и сообщая, что голосует «за», предлагал тем не менее «возвратить старых работников партии – Маленкова, Кагановича и т. д.»{1880}. Выражая пожелание «здоровья и успехов в труде» Хрущеву, один из его избирателей делился с ним своей надеждой на счастливое будущее: «Ведь мой внук Андрюшка – ему 4 месяца – будет жить при коммунизме!»{1881}.
Далеко не все, однако, были такими розовыми оптимистами. Ждать от «Никиты манной каши», – полагал некто с избирательного участка № 40, – это все равно, что ждать «от козла молока»{1882}. Свое неверие в строительство коммунизма еще один пессимист обосновывал следующим, далеко не оригинальным способом: «Слишком много доверили жидам. А жид, что жулик, прохвост и профинтей»{1883}.
Гораздо большее количество избирателей волновали не наличие или отсутствие внешних и внутренних врагов, а вопросы насущного бытия. Те, кто уже улучшил свое жилищное положение, воздавали кандидату хвалу. Но еще много было тех, кто продолжал прозябать в тесноте и мало приспособленных помещениях. «Просим помочь в жилплощади!» – умолял один{1884}. «Думайте о своих избирателях, чтобы они не жили в бывших конюшнях, в аварийных бараках», – взывал другой. «Больше стройте отдельных квартир, с соседями жить очень плохо», – призывал третий{1885}. «Когда же будет решена жилищная проблема?» – проявлял нетерпение четвертый{1886}. «Вы еще не сделали ни одного снижения цен, время… улучшать материальное положение трудящихся», – упрекал пятый. «Почему нет снижения цен на промышленные товары и продовольствие?.. Нельзя же все внимание уделять только спутникам и ракетам», – вторил ему шестой. «Хороший ты мужик, да хорошо бы денежек нам прибавил», – бесхитростно рассуждал седьмой{1887}. «Хватит существовать! Дай жизнь русскому народу!» – требовал восьмой{1888}.
Негодование анонимного избирателя на участке № 58 вызывало отсутствие религиозной литературы и то, что во многих отреставрированных церквях не разрешается служба. «Ведь свобода…» – недоумевал он. И вопрошал: «Почему многие продукты, а главное – сахар, конфеты и ширпотреб – не довоенные на них цены?.. Почему нет полной свободы колхозникам разводить всякую скотину!!!»{1889}.
Недовольство определенного числа граждан проявлялось не только в надписях на бюллетенях и в опущенных вместе с ними в урны записках. По сведениям КГБ в Москве, Ленинграде, Ростове, Таллине, Серпухове, Пскове, Вологде, Иванове и Калининграде были обнаружены листовки с призывами не отдавать свои голоса за кандидатов в депутаты. В Таллине и Кингисеппе было сорвано 6 государственных флагов{1890}. В Томской области имелись случаи отказа от голосования иеговистов, а два избирателя, получив бюллетени, тут же демонстративно сожгли их{1891}. Нежелание голосовать объяснялось не одними религиозными мотивами. Кто-то опасался, что бюллетени с вычеркнутыми кандидатами не только не будут учтены при подсчете, но и поступят в распоряжение «органов» для установления личности осмелившихся голосовать против. А такие опасения отнюдь не были безосновательными. Например, в одном избирательном участке Златоуста председатель избирательной комиссии пронумеровал все бюллетени в том же порядке, в котором избиратели были внесены в списки. И большинство избирателей голосовали пронумерованными бюллетенями{1892}.
Подобные порядки организации и проведения выборов, а также частичной фальсификации их результатов имели место и в других местах. Но это была своего рода подстраховка. Более действенным методом привлечения граждан к избирательным урнам и к позитивному голосованию было создание для них атмосферы настоящего праздника, на котором можно было отведать и хлеба, и зрелищ. На улицах и площадях гремела музыка. В зданиях, где размещались избирательные участки, устраивались буфеты с дефицитной снедью. А так как ее хватало только до полудня, то основная часть избирателей предпочитала побывать там пораньше, чтобы успеть отовариться. Само же поведение их в кабинках для тайного голосования определялось и этим праздничным настроением, и не всегда сознаваемым, но тем не менее неизбывным страхом перед всевидящим оком системы. Поэтому массовым явлением еще с 1937 г. было то, что избиратель предпочитал не терять время на заход в кабинку, а, получив на руки бюллетень, тут же направиться с ним к урне и опустить его туда, часто даже не читая.
Но устраивать ежедневные празднества с хлебом и зрелищами власть не могла. Поддержание статуса сверхдержавы и лидера социалистического лагеря требовало немалых усилий и огромных расходов. 1 июня 1962 г. были значительно повышены розничные цены на мясо и масло. Слухи об этом еще накануне стали распространяться по стране и вызвали сильное волнение. На предприятии п/я № 69 в Горьком шлифовщик Чуркин говорил своим товарищам:
– Если так будет, то надо всем написать плакаты и пойти к обкому партии.
Его поддержал другой рабочий, Петров:
– Хочешь, не хочешь – пойдешь, ведь заработки снижают, а жить надо{1893}.
В субботу 1 июня 1962 г, о повышении розничных цен на мясо (на 30%) и молоко (на 25%) было объявлено официально. Одновременно газеты опубликовали обращение ЦК КПСС и Совета министров СССР «Ко всему советскому народу», в котором разъяснялась необходимость этой меры: себестоимость мясо-молочной продукции в колхозах составляет 88 рублей за тонну, тогда как государственные закупочные цены на нее – только 59 рублей, они отныне повышаются до 90 рублей, то есть на 35%, а нужные для этого огромные средства нельзя взять ни за счет сокращения расходов на оборону, ни за счет уменьшения капиталовложений в тяжелую промышленность{1894}.
Как встретила страна это известие? Если верить газетным отчетам, то с пониманием и одобрением, причем поголовным. Более осторожным были в своей информации чекисты. Заверяя высшее партийное руководство в том, что «многие советские люди одобрительно отзываются о решении партии и правительства, говорят, что это нужное и хорошее мероприятие», председатель КГБ СССР В.Е. Семичастный в то же время вынужден был признать, что наряду с этим имели место «политически неправильные, обывательского и враждебного характера высказывания». Так, дежурная по перрону Павелецкого вокзала Михайлова говорила:
– Если бы разрешили рабочим и крестьянам иметь скот и разводить его, то этого бы не случилось, мясных продуктов было бы сейчас достаточно.
Такое же мнение высказывал в механических мастерских Всесоюзного электротехнического института им. Ленина бригадир Зопов:
– Индивидуальных коров порезали, телят не растят. Откуда же будет мясо?
Старший инженер главка «Моспромстойматериалы» Местечкин недоумевал:
– Все плохое валят на Сталина, говорят, что его политика развалила сельское хозяйство. Но неужели за то время, которое прошло после его смерти, нельзя было восстановить сельское хозяйство? Нет, в развале лежат более глубокие корни, о которых, очевидно, говорить нельзя.
По-иному объяснял сложившуюся ситуацию аппаратчик Московского завода углекислоты Азовский:
– Наше правительство раздает подарки, кормит других, а сейчас самим нечего есть. Вот теперь за счет рабочих хотят выйти из создавшегося положения.
Заслуженный артист РСФСР Заславский говорил:
– Мы от этого мероприятия не умрем, но стыдно перед заграницей. Хотя бы молчали, что мы уже обгоняем Америку. Противно слушать наш громкоговоритель целый день о том, что мы, мы, мы, – все это беспредельное хвастовство{1895}.
Уже 1 июня, сразу же после опубликования постановления о повышении цен, в ряде городов появились листовки и надписи, которые чекисты отнесли к числу антисоветских. «Сегодня повышение цен, а что нас ждет завтра?» – читали москвичи, проходя мимо одного из домов на улице Горького. «Бороться за свои права и снижение цен» призывала листовка, наклеенная на Сиреневом бульваре. Появление подобных листовок было зафиксировано в Павловом Посаде и Загорске, а также в одном из районов Ленинграда. В Донецке на телеграфный столб прикрепили листовку с надписью: «Нас обманывали и обманывают. Будем бороться за справедливость!». Аналогичную надпись нашли на заводе шахтного оборудования в Днепропетровске. На заводе «Сиблитмаш» в Новосибирске раздавались призывы подняться «на протест против новых цен». А рабочий предприятия почтовый ящик № 20 в Выборге Карпов прикрепил к себе на грудь надпись «Долой новые цены!» и пытался пройтись с нею по городу{1896}. На Магнитогорском металлургическом комбинате конструкторы Симонова и Андреева «высказывались в том смысле, что, если бы рабочие по примеру Запада забастовали, то сразу бы отменили повышение цен». На Ивановском хлопчатобумажном комбинате ткачиха Жаворонкова призывала своих товарок:
– Хватит заниматься разговорами! Надо остановить станки{1897}.
В паровозном депо станции Тамбов рабочий Плотников написал мелом: «Требуем повышения зарплаты!». На заводе им. Октябрьской революции в Минске слесарь Комоцкий склонял рабочих своей смены прекратить работу, заявляя:
– Надо бить коммунистов! Они довели до такого состояния, что начали повышать цены на продовольствие{1898}.
Но то были единичные выступления. В Риге некоему Мизитису удалось собрать у памятника Ленину толпу в несколько десятков человек, выкрикивая «антисоветские измышления»{1899}. В Новочеркасске же властям пришлось иметь дело с гораздо большим числом недовольных. Там уже с утра в цехах Электровозостроительного завода началось бурное обсуждение. К обеденному перерыву перед зданием администрации митинговало до тысячи рабочих. Спустя некоторое время они разобрали забор, отделяющий завод от железнодорожного полотна, остановили пассажирский поезд, следовавший из Саратова, высадили машиниста, отказавшегося дать сигнал тревоги, и стали делать это сами. Вскоре здесь собралось еще две тысячи человек, бросивших работу. На вагонах появились надписи: «Мяса, масла, повышения зарплаты». Не приступила к работе и вторая, вечерняя смена{1900}.
Ничего хорошего не сулило властям и утро следующего, воскресного дня 2 июня. Между тем, газета «Правда» за этот день открывалась передовицей, озаглавленной «Советские люди заявляют: Это необходимая мера». А на второй странице публиковала два отклика: письмо 4 рабочих завода «Уралмаш» и письмо московской домохозяйки. Однако все было не так однозначно. Листовки с призывом к забастовке появились в Измаиле, надписи «клеветнического содержания» – в Минске. В рабочем поселке Херсонского судостроительного завода обнаружен металлический лист, на котором большими буквами электросваркой выведены, с одной стороны, – призыв не покупать мясные изделия до снижения цен на них, а с другой, – «злобная надпись в адрес одного из руководителей партии и советского правительства»{1901}. На железнодорожных путях станции Челябинск ночью было разбросано 9 листовок с текстом: «Долой позорное решение правительства! С 4-го забастовка!». 5 листовок, «содержащих выпад против одного из руководителей партии и правительства» обнаружили в Могоче (Читинская область). Надпись «аналогичного содержания» была учинена на стене в помещении КБ-1 в Москве{1902}. Антисоветские надписи появлялись в Челябинске, Донецке, Тамбове{1903}.
С началом утренней смены в тех предприятиях, учреждениях и организациях, что работали по беспрерывному графику, то есть без выходных, партийцы были кинуты на разъяснение принятых решений. Но то тут, то там происходили сбои. В аэропорту Внуково один его сотрудник, Лапин, заявил:
– Нужно собраться на Красной площади и потребовать отмены постановления.
На железнодорожной станции Нижний Тагил помощник машиниста Мазур говорил:
– При нынешнем правительстве хорошего ждать нечего. Необходимо сделать забастовку и потребовать улучшения жизненных условий.
На Петровско-Забайкальском металлургическом заводе рабочий Тимофеев при обсуждении обращения ЦК и Совмина выкрикнул в присутствии 100 человек:
– Нужно иметь автомат и перестрелять всех!{1904}. Продавщица Сазонова в торговом киоске на станции Хабаровск кричала своим покупателям:
– Вы, коммунисты, чего же молчите? «Власть народная!» Давайте делайте переворот!{1905}
А в Новочеркасске 5000 рабочих Электровозостроительного и других заводов направились в центр города, неся впереди колонны портрет Ленина и цветы. Преодолев на своем 6-километровом пути три барьера из танков, автомашин и солдат, они устроили митинг перед бывшим атаманским дворцом, в котором теперь размещались горком партии и горисполком. К ним присоединились тысячи горожан. Два десятка их представителей проникли во дворец, но никого там не обнаружив, вышли на балкон и стали произносить речи. И тут раздались выстрелы… При подавлении беспорядков было убито не менее 20 человек. Еще 116 были осуждены потом по уголовным делам{1906}.
Рабочий класс, который КПСС официально считала своей основной социальной базой, все более и более дистанцировался от нее.
Характерно, что Хрущев – большой любитель разъезжать по стране, проводить различного рода совещания, давать советы и рекомендации, постоянно находиться «в гуще народа» – в Новочеркасск не поехал, отправив туда Ф.Р. Козлова и А.И. Микояна. Это не значит, однако, что он полностью проигнорировал этот тревожный сигнал. По его указанию было проведено специальное обследование бюджетов семей рабочих и колхозников для выяснения того, как повышение цен сказалось на уровне потребления продуктов питания, на доходах и расходах населения. ЦСУ СССР выяснило, что в июле – сентябре 1962 г. потребление мясопродуктов в семьях промышленных рабочих уменьшилось на 3%, молока и молочных продуктов – на 10%, что компенсировалось ростом потребления рыбы, растительного масла и яиц на 2-12%. Эти изменения в структуре потребления продуктов питания в большей степени были характерны для семей со сравнительно низкими доходами на члена семьи. Расходы на покупку непродовольственных товаров у промышленных рабочих остались почти на прежнем уровне. Зато они возросли у колхозников. Это и не удивительно. Ведь их доходы от продажи мясо-молочной продукции на рынках увеличились на 17%. Их семьи стали больше потреблять мяса (на 7%) и сахара (на 19%). Историк аграрной политики того времени И.Е. Зеленин отмечает в связи с этим, что, «пожалуй, это единственная в советской истории правительственная акция, которая проводилась прежде всего в интересах крестьянства, деревни и с совершенно очевидными потерями для рабочего класса, горожан»{1907}.
Но с пониманием к официальным заявлениям о необходимости и временности повышения цен на мясо-молочные изделия отнеслись только 24% опрошенных в 1998 г. и 26% опрошенных в 1999 г.
Считала этот шаг необходимым научная сотрудница ВНИИ экономики сельского хозяйства В.Ф. Полянская, сама участвовавшая в работе по определению себестоимости и уровня цен на сельскохозяйственную продукцию. «Цены были просто смешными», – говорила она{1908}. Ценовая политика до этого была «необъективной», соглашался М.М. Панкратов, учитель из Реутово, а сельское хозяйство требовало заботы о себе{1909}. Необходимым и не таким уж значительным назвала повышение цен продавщица из Подлипок О.Г. Михайлова{1910}. «А как не поверить? – говорила Г.Н. Стецюра из поселка Удыч в Тепликском районе Винницкой области. – Ведь масла-то не было, из Киева везли»{1911}. «Цены не могут быть заморожены», – согласен был А.М. Семенов, секретарь Коробовского райкома партии (в Белоруссии) по сельскому хозяйству{1912}. «Порассуждав и разложив все по полочкам, решили, что есть необходимость в повышении цен», – говорила М.Я. Шепелева, снабженец с завода «Красный пролетарий» в Москве{1913}. «Это экономически необходимо», – согласны были А.И. Митяев, инженер ОРГ «Алмаз» в Москве{1914}, и М.М. Гурен, инженер комбината «Тулауголь» в Новомосковске{1915}. «Надо было так сделать», – соглашалась и студентка МАДИ Т.Ф. Тараканова{1916}. «Это вызвано необходимостью, так как крестьяне стали беднее», – думал А А. Налимов из подмосковной Ивантеевки{1917}. «Считали, что если продукты подорожают, то их больше будут производить», – вспоминает П.И. Кондратьева, работавшая тогда учительницей в Новгородской области{1918}.
Работница Дрезненской фаянсовой фабрики О.В. Фоменкова рассуждала так: «Коль обещали построить коммунизм, то это, видимо, является временной мерой. Если нужно, значит нужно»{1919}. Молодой была (25 лет) Н.И. Завереева, шлифовальщица Красногорского оптико-механического завода, и не так остро восприняла повышение цен: «Уверены были, что это не надолго»{1920}. Поверили, что это временная мера, московские домохозяйки М.Д. Гребенникова{1921} и А.А. Гумилевская{1922}. «Обещали на 3 года», – помнят водитель автоколонны 1783 в Ногинске В.А. Кусайко и рабочая Ногинского завода топливной аппаратуры М.В. Есина{1923}. «Верили, что все наладится», по словам заведующей отделом кадров Ефремовского строительного треста Р.П. Пономаревой{1924}.
«Надо, так надо», – соглашалась рабочая Клинского комбината «Химволокно» партийная активистка В.Г. Трофимова{1925}. «Видно, нет другого выхода», – соглашался инженер Ромненского машиностроительного завода Л.Ю. Бронштейн{1926}. «А что, иначе могло быть?» – вопросом на вопрос отвечала Н.А. Торгашева из Рузаевки в Мордовии{1927}. «Верили всему», по словам Л.П. Костаревой, строительной рабочей из Мытищ{1928}. «Мы слепо верили нашему правительству», – говорил О.Г. Филин, электрик из колхоза «Красное пламя» в Московской области{1929}. «Раз правительство решило, значит надо», – говорила рабочая Е.П. Паршина со станции 207-й км Северной железной дороги{1930}.
