Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."

Автор книги: Юрий Аксютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 44 страниц)

– Мы не станем цацкаться с теми, кто нам исподтишка пакостит! – восклицал он, «крепко захмелевший», как утверждает присутствовавший там В.Ф. Тендряков, и «под восторженные крики верноподданных литераторов, которые тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев».

При этом он особенно атаковал поэтессу М. Алигер, которая, по его мнению, была «одна из самых активных в этой группе писателей»:

– Вы – идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада!

– Никита Сергеевич, что вы говорите? – пробовала она защищаться. – Я же коммунистка, член партии…

– Лжете! Не верю таким коммунисткам! Вот беспартийному Соболеву верю!..

Соболев вскакивал и выкрикивал:

– Верно, Никита Сергеевич! Верно! Нельзя им верить! Досталось от него и главному редактору альманаха «Литературная Москва» Казакевичу.

– Свой орган завели!

Дал и «должную партийную оценку» Дудинцеву^{926}.

К секретарю ЦК КПСС П.Н. Поспелову подошел во время обеда писатель К.Г. Паустовский, который в дискуссии по роману Дудинцева «Не хлебом единым» в октябре выступил с речью, расцененной как антисоветская, и попросил принять его в ЦК. Беседа в ЦК между ними длилась три часа. Паустовский сказал, что речь Хрущева произвела на него большое впечатление.

– Передайте Никите Сергеевичу, что я советский писатель. Пусть он прочитает мои книги… Несмотря на мои ошибки, я советский писатель.

Поспелов, который считал, что если бы этот «советский писатель» произнес еще одну такую речь, «его надо было арестовывать», показал ему фотокопии американских публикаций с восхвалениями Дудинцева и комплиментами Паустовскому. Тот обещал, «как советский писатель», постараться «найти форму, чтобы отмежеваться от антисоветских высказываний»^{927}.

К Суслову в самом конце обеда подходил поэт С.И. Кирсанов и также высоко оценил речь Хрущева^{928}.

А вот поэт И. Сельвинский откликнулся на угрозы Хрущева такими стихами: «Как жутко в нашей стороне… / Здесь только ябеде привольно. / Здесь даже воля всей стране / дается по команде: «Вольно!»»^{929}.

Между тем остальные коллеги Хрущева сидели, словно воды в рот набрали. Предложил он было выступить Булганину, но тот не захотел. И так получилось, что поддержал высказанные первым секретарем ЦК КПСС «в очень острой форме» партийные установки по литературе один лишь Микоян^{930}. А Хрущев снова и снова брал слово. И во второй или третьей речи он, по выражению Кагановича, «в бочку меда вложил ложку дегтя» – завел разговор о внутрипартийных разногласиях.

– У меня бывают споры с Молотовым, – признался он.

Каганович посчитал, что в такой среде, где большинство беспартийных, затрагивать внутрипартийные вопросы неправильно. Неправильными посчитал он и методы общения Хрущева с собравшимися, такие его выражения как «сотрем в порошок»^{931}.

Такого же мнения придерживался и Маленков:

– Выступление на собрании беспартийных с вопросом, который следует рассматривать только на Президиуме ЦК, является недопустимой вольностью. Меня тревожит, как бы это не повторилось^{932}.

Поведение Хрущева вызвало большое недовольство и Молотова:

– Разве это правильно говорить там о наших спорах и разногласиях? Неправильно говорить, что «сотрем в порошок». Иначе все нужно было сказать. Да, против дудинцевых нужно принимать меры. Но для чего собирать писателей и угрожать им? Это было сделано политически невыгодно^{933}.

Каганович, Маленков, Молотов и Булганин говорили об этом с Первухиным. «Это было 20 мая, – вспоминал последний на пленуме ЦК. – До этого никаких разговоров у меня относительно какого-либо недовольства в работе Президиума ЦК ни с кем из этих товарищей не было… Конечно, если бы я считал, что у нас все в порядке, тогда, собственно, о чем бы им со мной говорить? Я считал, что у нас не все идет гладко и что надо поговорить в Президиуме ЦК о работе, с тем чтобы улучшить обстановку. Этим они и воспользовались».

По этому поводу у Первухина был обмен мнениями с Микояном. Тот соглашался, что не надо было Хрущеву говорить перед беспартийными и обывателями о своих разногласиях с Молотовым, к тому же так неожиданно, без предварительного согласия других членов Президиума.

– Если и надо было на этом совещании выступать в отношении Молотова, поскольку среди писателей шли закулисные разговоры о Хрущеве и Молотове, то, может быть, было целесообразно договориться заранее, чтобы выступил по этому вопросу другой член Президиума ЦК, с тем чтобы не было обвинений, будто Хрущев защищает себя.

Соглашался Микоян и с тем, что в своем выступлении Хрущев допустил горячность и перебарщивание. Неправильным, по его мнению, было и то, что выступали только Хрущев да он, Микоян.

– Виноваты, что не подумали о том, кто что скажет… Получилось, что Хрущев высказал в острой форме установки нашей партии, один я поддержал его, а другие молчали. Это недостаток в нашей работе. Нужно было обсудить заранее порядок встречи с писателями, а мы этого не сделали.

Он обещал поговорить по всем этим вопросам с Хрущевым после того, как тот вернется из поездки в Финляндию^{934}.

Хрущев же, очевидно, дабы удостовериться лишний раз в своей правоте, спросил Шепилова, как реагировали писатели. Тот ответил:

– Есть реакция троякая. Первая группа писателей, основная и большая, одобряет это дело, считая, что, несмотря на резкость тона, прямота постановки пойдет на пользу. Основная часть реагировала правильно. Есть вторая группа – шатающаяся. И есть третья группа, которая не согласна^{935}.

Тогда же Шепилов попросил у Хрущева согласия на подготовку к печати текста его, Хрущева, выступлений перед писателями. Хрущев выразил сомнение:

– Стоит ли это делать?

– Это очень важно и было бы полезно, – убеждал Шепилов. – Давайте сделаем это. Давайте соединим оба выступления в одно^{936}.

А слух о том, что поведение Хрущева на приеме писателей осуждается даже в его ближайшем окружении, разнесся по Москве^{937}.

Между тем в Союзе писателей в ход пошли политические обвинения и ярлыки. Его руководители, дабы не быть обвиненными в мягкотелости, подхватили критическую дубинку из рук Хрущева.

– Борьба наша уже перешла из области литературы в область политики, – объявил Сурков на заседании парткома Московской писательской организации 21 мая 1957 г.

Обвинения, выдвинутые им, были серьезные: альманах «Литературная Москва» и возник потому, что «зарождающемуся параллельному движению» надо было иметь свой автономный орган.

– У людей, возглавлявших этот альманах, было единство политических позиций, не совпадающих с тем, к чему обязывали нас решения XX съезда.

Казакевич не соглашался с этими обвинениями и просил дать редколлегии возможность продолжить работу, но поддержки не получил. Было решено редколлегию расформировать, а позицию ее членов-коммунистов строго осудить^{938}. Но это решение предстояло еще утвердить на общем собрании московских писателей-коммунистов, И 25 мая в передовой статье, возглавляемой Кочетовым «Литературной газеты» члены редколлегии «Литературной Москвы» Казакевич, Алигер, Каверин и Рудный были названы группой, «стоящей на позициях нигилизма и ревизионизма». Другие члены редколлегии, не упомянутые в газете, Паустовский, Бек и Тендряков, письменно возражали против такого разделения. Сам Казакевич пытался протестовать против «огульного осуждения» и «наклеивания ярлыков на честных советских литераторов». Его выступление на партийном собрании столичных литераторов 29 мая 1957 г. вызвало аплодисменты, но ни одного голоса в поддержку. Предложенная парткомом резолюция была принята всеми кроме двух воздержавшихся. Ими оказались Казакевич и Тендряков^{939}.

В тех условиях нравственное сопротивление идеологическому нажиму сверху часто оказывалось путем молчания в ответ на публичную критику, на требование раскаяться. Ни от Дудинцева, ни от Каверина, ни от Паустовского руководители Союза писателей раскаяния не услышали. Но так как конформизм был непременным условием профессионального выживания и толкал людей к «разоружению перед партией», пусть и лицемерному, то все же многие сочли необходимым пойти на такой шаг. Алигер, например, в октябре 1957 г. заявила, что партия и выступление Хрущева помогли ей исправить «ошибки в работе». И Катаев говорил на том же партийном собрании:

– Мы должны быть благодарны партии за то, что она руководит нами, потому что писатель без идеи – это уже не глашатай правды, а жалкий обыватель^{940}.

В печати началась кампания против очернительства советской действительности. Брожение умов после XX съезда КПСС было обозначено как праворевизионистские шатания. Обвинение по тем временам серьезное и неожиданное для обвиняемых. «Мы были совершенно искренними, когда отвергали обвинения в ревизионизме, ведь мы ничего не хотели ревизовать, а напротив отстаивали дух и букву законов и уставов, которые давно существовали, – писал впоследствии Л. 3. Копелев. – Мы думали, что нам нужно только сломить сопротивление арьергардов сталинщины. Однако в действительности мы противостояли советской системе, сами того не сознавая»^{941}.

Но это вовсе не значит, что в стране не было осознанного сопротивления. Некоторые студенческие кружки, созданные осенью 1956 г., стали превращаться в конспиративные антиправительственные организации. Члены группы Краснопевцева в Московском университете, например, еще в начале 1957 г. восприняли письмо ЦК КПСС о мерах пресечения антипартийной и демагогической деятельности как «формальный отказ руководства СССР от курса на обновление» и пришли к выводу: раз надежды на «верхи» оказались беспочвенными, остается только самим продолжать и развивать дальше критику, причем нелегальным образом.

В марте 1957 г. Л.Н. Краснопевцев представил на обсуждение своих товарищей реферат «Основные моменты развития русского революционного движения 1861-1905 гг.», написанный им совместно с Л.А. Ренделем при активном участии сотрудника Института востоковедения АН СССР В.Б. Меньшикова. По их мнению, революционеры в России (Нечаев, Желябов, Ленин) представляли собой синтез разинщины и пугачевщины с евангелием (послушание низов мессии), боролись против царского самодержавия только для того, чтобы «отбросив буржуазию, перескочить сразу от феодализма к социализму» путем установления диктатуры^{942}.

При обсуждении реферата выяснилось, что Н.Г. Обушенков и Н.Н. Покровский продвинулись еще дальше в переосмыслении догматических штампов. Первый из них, например, считал, что преодоление нечаевско-ленинской традиции дает основание для вывода, что культ личности Сталина по логике вещей должен быть продолжением этой традиции. А второй указывал на особо негативную роль предложенной Лениным резолюции X съезда РКП(б) о единстве партии^{943}. Такая постановка вопроса о месте ленинизма в освободительном движении оказалась неожиданной для некоторых участников группы. Так, М. Чешков, соглашаясь с тем, что X съезд РКП(б), отвергнув синдикалистские идеи рабочего самоуправления, положил начало «грехопадению», продолжал считать незыблемым марксизм-ленинизм в целом и понятие о ведущей роли партии в частности.

И тем не менее все они были согласны с тем, что «система отношений в СССР не соответствует тем канонам марксистско-ленинской теории», коим их учили. Сам же «научный социализм» в массовом его понимании для них оставался «путеводной звездой»^{944}.

19 мая 1957 г. члены группы Краснопевцева, собравшись в Измайловском парке, обсудили его реферат, а также критику системы управления промышленностью, изложенную М.И. Семененко в его письме в ЦК КПСС, и статью Чешкова о партийно-государственной номенклатуре, напечатанную в стенгазете Института востоковедения и затем нелегально отправленную в польский оппозиционный журнал «Попросту», и решили считать себя организацией, ставящей целью разработку теоретических вопросов и распространение правды о положении в СССР^{945}.

Так рождалась в стране политическая, организованная и нелегальная оппозиция.

2.3.3. Формирование антихрущевского большинства в Президиуме ЦК и превращение его в «антипартийную группу»

6-13 июня 1957 г. Булганин и Хрущев совершили свой последний совместный зарубежный вояж. На этот раз в Финляндию. А в Москве в их отсутствие недовольные Хрущевым пришли к мнению о необходимости поставить ребром вопрос о нарушении им принципов коллективности в руководстве и принять меры против появления нового культа личности, в числе коих могли быть и отстранение его с поста первого секретаря ЦК и ликвидация самого этого поста.

18 июня начались четырехдневные заседания Президиума ЦК КПСС, а вслед за этим последовал пленум ЦК КПСС, на котором эти самые противники Хрущева были объявлены «антипартийной группой» и исключены не только из Президиума, но и из самого ЦК Тон на этом пленуме задавали первые секретари республиканских и областных партийных комитетов.

Члены же ЦК – бывшие министры могли при благоприятных обстоятельствах стать надежной опорой его противников. Первый секретарь ЦК КП Украины А.И. Кириченко отмечал в связи с этим на пленуме:

– Они думали, в составе ЦК, мол, имеется много министров, заместителей министров и других крупных руководящих работников, которые хоть и полностью согласны с решением о дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством, однако, вследствие того, что многих из них после долгой работы в министерствах теперь посылают на работу за пределы Москвы, и раз они являются обиженными, то поддержат Маленкова, Кагановича, Молотова. Но, как видите, на пленуме ЦК за эту группу вообще не выступал ни один человек. Да иначе и быть не могло^{946}.

Правильно, иначе и быть не могло. Но не потому что, как объяснял это оратор, «министры – это коммунисты, большевики, ленинцы». Члены «антипартийной группы» тоже были большевиками, ленинцами, коммунистами. Заметим, что к моменту выступления Кириченко, а это уже шел третий день пленума, ни одному члену ЦК – бывшему министру пока что слово предоставлено не было. И в том был определенный расчет: пусть они увидят и убедятся, на чьей стороне большинство. Хотя им и без того должно было быть ясно, что чисто арифметически они в ЦК значительно уступают региональным лидерам.

Тот факт, что против Секретариата ЦК объединились работники Совета министров, не случайным назвал и первый секретарь ЦК КП Белоруссии К.Т. Мазуров^{947}. Первый секретарь Смоленского обкома П.И. Доронин ошибку «заговорщиков» видел в следующем:

– Они думали, что мы такие пешки, которых можно переставлять, а затем за ненадобностью, как бы походя, не глядя, столкнуть в мусорную яму… Мы оказались не такими, как они рассчитывали^{948}.

Эту же мысль повторил второй секретарь ЦК КП Украины Н.В. Подгорный:

– Эти «деятели» и не подумали, что кроме кажущегося большинства в Президиуме есть еще и Центральный Комитет партии, который скажет свое последнее слово^{949}.

Да, региональные лидеры и часть ведомственных функционеров действительно отказалась в данный момент от привычной роли безропотных и послушных исполнителей. И, пожалуй, единственный раз в истории ленинской партии отважились сказать свое веское, решающее слово в споре верхов за власть.

Сыграв ключевую роль в разрешении конфликта между членами Президиума ЦК, не дав в результате этому самому Президиуму ЦК возможности стать действительно коллективным органом руководства и укрепив авторитет и позиции первого секретаря ЦК, члены Центрального Комитета КПСС тем и удовлетворились. Ими ничего не было предпринято для того, чтобы воспользоваться столь благоприятным моментом и делегировать себе, пленуму ЦК, значительную часть властных функций от Президиума и Секретариата ЦК. Ни у кого из них даже мысли такой не возникло. «Высшим органом партии между ее съездами» пленум ЦК продолжал оставаться только на бумаге. В действительности же все его функции сводились по-прежнему к тому, что он собирался пару раз в году на своего рода митинг, заканчивающийся одобрением решений, разработанных аппаратом под руководством первого секретаря ЦК, и сразу же после этого переходящий в другой, более многолюдный митинг – сессию Верховного Совета СССР. На такого же рода формальности был обречен отныне и Президиум ЦК, подобранный из послушных и не очень-то инициативных сотрудников Хрущева.

Сообщение о пленуме ЦК КПСС и постановление об «антипартийной группе» было встречено и партийным активом, и простыми людьми со значительной долей недоумения.

1 июля 1957 г. первый секретарь ЛК и ЛГК КПСС Ф.Р. Козлов, ставший теперь членом Президиума ЦК, доложил об итогах пленума первым секретарям райкомов и заведующим отделами горкома и обкома партии, затем – секретарям парткомов и директорам ленинградских предприятий. И только после такой подготовки на следующий день был созван Ленинградский областной партийный актив. Начался он с оглашения постановления пленума ЦК, после чего последовала «бурная и продолжительная овация». Аплодисментами прерывался и доклад Козлова. Для выступления в прениях записалось 56 человек. Слово предоставили 19. Зампред облплана И.М. Турко рассказывал о том, как в 1949 г. Маленков заставлял его признаться в совместной с Кузнецовом деятельности, направленной, якобы, против ЦК. Это была больная для памяти ленинградцев тема, поэтому его слушали сочувственно. А секретарь правления Ленинградского отделения Союза писателей А.А. Прокофьев прочитал стихотворение «Партия», заканчивавшееся призывом «теснее в круг партийные ряды»^{950}.

По схожему сценарию проходили партийные активы и в других местах. И результаты их предварительной подготовки сказывались на характере вопросов к докладчикам и выступлений в прениях.

– Почему проявлен такой либерализм в отношении Булганина? Как же оставили Первухина кандидатом в члены Президиума ЦК? – спрашивали, например, на Алтайском краевом партийном активе^{951}.

– Наш народ знает секретаря ЦК КПСС товарища Хрущева как неутомимого организатора, руководителя ленинского типа, постоянно прислушивающегося к голосу масс, постоянно бывающего в гуще народа, – говорил секретарь Скопинского райкома КПСС Пономарев на Рязанском областном партийном активе^{952}.

Но не всюду удалось выдерживать должный настрой. Кое-где вопросы к докладчику носили не очень-то приятный характер. Так, на Ярославском областном партийном активе интересовались не только тем, как поступить с портретами членов «антипартийной группы», и каким голосованием, открытым или закрытым, было принято постановление пленума, но и тем, «не является ли культом личности, когда отдельные мероприятия последних лет приписываются тов. Хрущеву, а не ЦК партии?»^{953}.

Еще более острыми были поданные в президиум записки на Бурят-Монгольском партийном активе:

«Молотов, Каганович, Маленков несут ответственность за репрессии. Но ведь товарищ Хрущев тоже был членом Политбюро, близким к Сталину, занимал большие посты. На Украине тоже были большие репрессии. Не есть ли попытка снять с себя ответственность?»

«Кто же может поверить, чтобы старые большевики на 40-м году советской власти стали врагами партии, врагами народа? Кто же поверит, что Молотов, Каганович, Маленков, Булганин, Шепилов, Первухин, Сабуров, Ворошилов были все неправы, а Хрущев прав во всем? Да еще с Фурцевой».

«Дело видимо не в этом. Они, очевидно, мешали Хрущеву творить вольности, и он решил их убрать. Оклеветали Сталина, клевещите на них. Что касается пленума, то Хрущев давно готовил себе сторонников в лице секретарей обкомов. Не случайно Украина переселяется в Москву, на Урал, в Сибирь. Скоро, видимо, и у нас появится секретарь с фамилией, оканчивающейся на ко, вроде… Величко».

«Почему сейчас не дали возможности Молотову, Кагановичу, Маленкову выступить со своими мнениями в печати?»

А в одной записке, правда, без подписи, прямо утверждалось, что «Хрущев стремится к диктатуре», что «он мстит за свои обиды»^{954}.

В разгар проведения партийных активов на местах и в день публикации постановления пленума ЦК об антипартийной группе, 4 июля 1957 г. Президиум ЦК КПСС, явно имея в виду популярность Маленкова среди сельских жителей, считавших себя обязанными ему за снижение в 1953 г. в два раза сельскохозяйственного налога, принимает решение об отмене обязательных поставок сельскохозяйственных продуктов государству с приусадебных хозяйств колхозников, рабочих и служащих. И соответствующее постановление ЦК КПСС и Совета министров, конечно, сыграло свою роль. Хотя и не обошлось без некоторых накладок. Так, председатель колхоза им. Кирова в Селивановском районе Владимирской области Игнатьева заявила, что это решение вынесено «рановато», так как некоторым колхозам будет трудно взять на себя объем заготовок, который раньше сдавали колхозники^{955}. А ассистент физмата Уральского университета Князев высказал опасение, что колхозники теперь вообще не будут работать в колхозе, а «будут возить товары на продажу и продавать по дорогой цене»^{956}.

Затем постановление ЦК обсуждалось на закрытых собраниях в первичных партийных организациях. По сведениям отдела партийных органов ЦК КПСС по РСФСР, около трети партийных организаций решили просить ЦК исключить Молотова, Кагановича, Маленкова и Шепилова из партии. Около 7% ходатайствовали о привлечении их к судебной ответственности. Около 8% высказалось за привлечение к более строгой партийной ответственности Булганина, Сабурова и Первухина. «С большой теплотой и одобрением говорили коммунисты о многогранной деятельности т. Хрущева»^{957}. Например, директор Красноярского порохового завода говорил:

– Кто не знает товарища Хрущева не только по портретам, а по чистоте душевной его, по его связям с народом, по его неутомимой энергии на благо народа? И вот на этого человека пытались поднять свои грязные руки раскольники!^{958}.

– Осудить товарища Хрущева за то, что он много ездит по стране, могли только завистники и карьеристы, пренебрежительно относящиеся к нуждам народа, – говорил и начальник цеха № 58 Мотовилихинского завода Лунев.

2109 коммунистов этого предприятия приняли резолюцию с предложением лишить завод, район, город и область имени Молотова^{959}.

– Нам, рядовым работникам, особенно заметно, как после XX съезда партии улучшается наша жизнь, – говорил рабочий Вышневолоцкого хлопчатобумажного комбината Соловьев. – В магазинах у нас стало больше продуктов, промышленных товаров, растет жилищное строительство – дело идет к лучшему. Значит, наша партия идет правильным путем, и этот путь надо поддержать^{960}.

И все же полного единодушия в партийных рядах уже не было. Как признавалось в той же информации отдела партийных органов ЦК КПСС по РСФСР, «отдельные коммунисты взяли под сомнение правильность постановления июньского пленума ЦК КПСС, выступили в защиту раскольников.., клеветали на ЦК КПСС, на тов. Хрущева, охаивали политику партии и советскую действительность». Понятно, что таким лицам был дан «достойный отпор», а «злобных клеветников, упорно отстаивающих свои антипартийные взгляды, исключили из рядов КПСС»^{961}.

Например, на объединенном партийном собрании Знаменской МТС и колхоза им. Ленина в Покрово-Марьинском районе Тамбовской области механизатор Тимофеев, столяр Хохлов и тракторист Ярышкин «выкриками с мест пытались помешать проведению собрания».

– У нас нет демократии! – утверждал Тимофеев. – Я говорю об этом прямо. Пусть меня посадят… Я не верю пленуму ЦК. Пусть Молотов, Каганович и Маленков выступят по радио и признают свои ошибки.

И хотя их поведение было осуждено, они демонстративно воздержались от голосования. При этом Тимофеев вышел к президиуму и сказал:

– Я с решением пленума ЦК не согласен и прошу исключить меня из партии.

Первичная организация и райком так и поступили^{962}.

Председатель профкома в Кедровском строительном управлении города Кемерово Новиков также подверг сомнению постановление ЦК и при голосовании воздержался, а затем, уже после собрания, очевидно продолжая спор с теми, кто пытался убедить его в неправоте, вспомнил действия советского руководства во время венгерских событий и тоже подверг их сомнению. Уже одно это говорит о том, что он отнюдь не был безоглядным сторонником Молотова, Кагановича и Маленкова, и уж во всяком случае, не сталинистом. Его также исключили из партии и освободили от работы председателя профкома^{963}.

Как много было таких «воздержавшихся», то есть осмелившихся открыто не поддержать решение ЦК в отношении Молотова, Маленкова и Кагановича?

В информации Владимирского обкома КПСС приводятся такие данные: за проголосовал 56131 человек, воздержались 6, из них лишь один, председатель цехкома на фабрике им. Абельмана в Коврове Дарьин откровенно признался, что не увидел ни теоретических, ни дипломатических ошибок Молотова; 3 сослались на то, что ничего не понимают, не знают причин и вообще «мы люди темные»; а 2 просто отказались объяснять мотивы такого голосования^{964}.

В Мурманской области воздержались 4 человека из 9768 присутствовавших на партийных собраниях, проведенных 4-7 июля. Обком партии, сообщая в ЦК об этом, не называет их. Зато приводимые в его информации задававшиеся на собраниях вопросы весьма характерны:

– Не поспешил ли пленум ЦК с принятием такого решения?

– Если коммунист будет высказывать свою точку зрения и отстаивать ее, не будут ли это считать фракционностью?

– Не является ли закономерностью в развитии человеческого общества появление и исчезновение антипартийных группировок со дня установления советской власти, а также периодическое объявление врагами народа и затем их посмертная реабилитация? Когда кончится непорядок в управлении страной?

– Как относится товарищ Хрущев к фильмам о своих поездках в разные страны? Не зачатки ли это культа личности?

– Как узнали 53 члена ЦК, что Президиум заседает?^{965}

В Калининской области воздержались 5 членов партии, а 1 проголосовал против^{966}.

Были сомневающиеся коммунисты и в Ставропольском крае. Но все они, в конце концов, «признали ошибочность своих взглядов и вместе со всеми голосовали за одобрение постановления пленума ЦК». Но зато 1 человек там проголосовал против. Им оказался пенсионер, майор запаса, стоявший на партучете в Ессентукском аэроклубе, уже имевший два выговора за растрату государственных средств и систематическое пьянство. На сей раз он назвал неправильной отмену выигрышных тиражей по государственным займам, назвав отсрочку выплаты по ним на 20 лет «присвоением государством народных денег», и высказал мнение, что Хрущев рано выдвинул задачу догнать и перегнать США по молоку, маслу и мясу, ибо страна не готова еще к выполнению этой задачи. Так как вел он себя при этом «вызывающе, никаких разъяснений коммунистов слушать не хотел», его исключили из партии^{967}.

В Сталинградской области тоже нашелся один смельчак. В автоуправлении Сталинградгидростроя токарь Иванников, обосновывая свое голосование против, «клеветал» на Хрущева. Его, естественно, также исключили из партии. Воздержались там 7 человек. И, кроме того, «ряд коммунистов отказался голосовать». В Красноармейском районе ДОСААФ офицер запаса Шабулин сказал:

– Если бы антипартийная группа одержала верх, мы бы тоже говорили: Правильно! Я не знаю существа дела. Дайте мне стенограмму, тогда я сделаю выводы.

На заводе «Баррикады» бригадир слесарей Перепелицын, утверждая, что «Молотов был и есть большевик», жаловался на отсутствие видимых улучшений в снабжении и восклицал:

– У нас нет мяса, молока и иного другого, а мы говорим – правильная политика!

– Из сердца моего вы никогда не вырвете Молотова, Кагановича и Маленкова. А Хрущев затеял это только потому, что его хотели сделать министром сельского хозяйства^{968}.

В Тамбовской области воздержались 3 человека. Кроме того, на заводе поршневых колец им. Ленина в Мичуринске слесарь А.Т. Надцин, после того как четыре оратора резко осудили его выступление с протестом против спешки в обсуждении вопроса и с требованием дать стенографический отчет пленума, подошел к президиуму и заявил:

– Мне никогда не дают высказать свою мысль… Поэтому я не желаю состоять членом в партии. Вот вам мой партбилет!

И покинул собрание^{969}.

В Ленинградской области воздержались 7 членов партии, в том числе 6 из 69 в Колтушском сельсовете. В городе Ленинград таковых оказалось 7 человек, из них 4 на фабрике «Октябрьская»^{970}.

В Ярославской области 3 человека воздержались при одобрении постановления пленума в Берендеевском торфопредприятии, а еще 2 отказались участвовать в голосовании.

– Все услышанное здесь у меня еще не уложилось в голове, мне надо во всем разобраться, – сказал по этому поводу кладовщик кондитерской фабрики «Путь к социализму» в Ярославле Дубровский.

Некоторые, одобряя постановление, отказывались голосовать за предложение исключить Молотова, Кагановича и Маленкова из партии. В Щербаковском медицинском училище, например, за это предложение проголосовали только 24 человека из 138. На некоторых партийных собраниях была низка явка. Так, на заводе дорожных машин в Щербакове из 230 коммунистов присутствовало 139, на сигаретно-махорочной фабрике в Ярославле – 56 из 82.^{971}

В Иркутской областной партийной организации воздержались 4 человека. Но что интересно, среди них не оказалось заместителя начальника цеха завода № 709 Воронина, который позволил себе выразить недовольство некоторыми мероприятиями партии и правительства. Так, касаясь только что принятого решения отменить обязательные поставки с хозяйств колхозников, рабочих и служащих, он спрашивал, зачем тогда в прошлом году был введен налог на горожан, имеющих скот в личном пользовании:

– Нашлись умники среди руководителей, которые решили, что рабочий кормит корову хлебом и спекулирует молоком, а потому приняли постановление о налоге, чем вызвали уничтожение скота.

Неправильным он посчитал и рекомендацию увеличивать посевы кукурузы:

– Когда меня переизбирали с поста председателя колхоза, колхозники говорили: «Любого председателя, но без кукурузы»^{972}.

В Приморском крае воздержался всего лишь 1 коммунист. Зато там, во Владивостокском рыбном порту, произошел такой случай: печник Смольник зашел в партбюро и сказал секретарю, что не пойдет на партийное собрание, так как не согласен с постановлением пленума ЦК^{973}.

В информации других обкомов такие данные присутствуют не всегда. Но отдельные факты «клеветнических» выступлений приводятся. Например, на фабрике «Красная Талка» в Иванове член партии с 1929 г. Козлов утверждал, что «после смерти Ленина в партии идет борьба за власть»^{974}. На заводе «Трансмаш» в Орле мастер М.А. Паршин позволил себе сказать такое: