Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."

Автор книги: Юрий Аксютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 44 страниц)

Утром 25 октября, получив ответ Кеннеди, Хрущев понял из него, что американский президент не отступит от требования «восстановить существовавшее ранее положение», и поручил готовить новое письмо, в коем допускалась бы возможность вывода ракет с Кубы или их уничтожения там при условии, что США возьмут два обязательства: не нападать на Кубу и удалить свои ракеты из Турции и Италии. Проект такого письма был подготовлен и представлен Хрущеву^{1276}.

К концу дня 25 октября в Москву стали поступать сообщения по линии спецслужб, нагнавшие на Хрущева и его коллег еще больше страха. В одном из них, из Вашингтона, например, говорилось о случайно подслушанном разговоре двух известных американских журналистов, из которого явствовало, что в Белом доме уже принято решение о вторжении на Кубу «сегодня или завтра ночью»^{1277}. Был перехвачен и текст переданного накануне приказа о переводе Стратегического воздушного командования США в полную боевую готовность, включая готовность к применению ядерного оружия^{1278}.

Дал на это согласие Кеннеди. На заседании Совета безопасности ООН американский представитель Э. Стивенсон, зачитав ответ президента, приветствовал заявленное Хрущевым в ответе Б. Расселу стремление не допустить катастрофы, но подверг сомнению его утверждение о том, что на Кубе нет наступательного оружия. Советский представитель В.А. Зорин, как писали затем советские газеты, потребовал от него представить «неопровержимые факты». И тогда Стивенсон взял слово вторично, и «по его команде в зале выставили “фальшивки Центрального разведывательного управления США”», а сам он, «как попугай, по бумажке зачитал сфабрикованные американской разведкой пояснения». Зорин напомнил ему, что он уже демонстрировал в ООН «фотофальшивки», разоблаченные потом американской печатью^{1279}.

– Какова же цена этим «фотографиям»? Кто раз соврал, в другой раз ему не поверят. Я был более высокого мнения о вас лично, но к сожалению я ошибался^{1280}.

А Москва была охвачена тревогой и страхом. В Президиуме ЦК были готовы к тому, что роковое сообщение с Кубы может поступить в любую минуту. Поэтому, получив сообщение об очередной встрече Добрынина с Р. Кеннеди и убедившись, что действия американцев не являются блефом и что мир стоит на краю пропасти, Хрущев склонился к тому, чтобы ответить положительно, причем немедленно. Как выразился потом В.В. Кузнецов, Хрущев «наклал в штаны» и в первой половине дня 26 октября сам продиктовал «примирительное» письмо, в котором опускалось требование вывести американские войска из Турции и Италии.

– Главное, – сказал он, – это предотвратить вторжение на Кубу, а к Турции можно будет вернуться потом^{1281}.

Сам Кузнецов во время одного из разговоров с Хрущевым выдвинул, правда в осторожной форме предложение противопоставить американскому нажиму в Карибском море давление на Западный Берлин. Хотя он и не уточнил, что имеет под этим в виду, реакция последовала довольно резкая, если даже не бурная.

– Обойдемся без такого рода советов, – на повышенных тонах заявил Хрущев. – Нам бы выпутаться из одной авантюры, а вы предлагаете влезть в другую^{1282}.

Но кто был автором этой авантюры? Все знали, но помалкивали.

Около 5 часов пополудни 26 октября вернувшийся в Москву из Нью-Йорка Громыко препроводил американскому послу в Москве Ф. Колеру это «примирительное» послание, в котором впервые, хотя и несколько витиевато, но все же в достаточно ясной форме выражалась готовность уничтожить или удалить ракеты с Кубы, если американцы дадут заверения о ненападении на нее и отзовут флот. «Это сразу все изменит… Тогда будет стоять иначе и вопрос об уничтожении не только оружия, которое вы называете наступательным, но и всякого другого… Тогда и отпадет необходимость в пребывании на Кубе наших специалистов». Эти формулировки, при всей эмоциональности и сумбурности письма, вызвали в Белом доме вздох облегчения. Они вполне резонно были истолкованы так, что у Хрущева нервы не выдержали и он пошел на попятную. С точки зрения Корниенко, Рубикон был перейден: «Впереди оставался только торг о конкретных условиях вывода ракет»^{1283}.

Между тем еще в середине дня на стол руководства МИДа поступило от советского посла в Вашингтоне сообщение о том, что решимость американской администрации «покончить с Кастро» вовсе не означает решение начать вторжение «сегодня-завтра». Но хотя информация, по словам Кузнецова, была воспринята с некоторым облегчением, передокладывать сейчас же ее Хрущеву с целью задержать его послание не стали. Ведь информация о приведении вооруженных сил США в состояние боевой готовности оставалась в силе и сохраняла свое зловещее значение^{1284}.

В то же время, продолжая демонстрировать публичное спокойствие, вечером 26 октября Хрущев вместе с Брежневым, Козловым, Косыгиным, Полянским и Шверником присутствовал на концерте кубинского оркестра «Бокукос» в зале им. Чайковского^{1285}.

В субботу утром 27 октября Хрущев направил Кеннеди еще одно послание. Он снова просил Кеннеди проявить сдержанность, ибо, «если разразится война, то остановить ее будет не в нашей власти». И уже не отрицал, что на Кубе имеются советские ракеты. Но раз уж они туда доставлены, полагал он, то и американская блокада не имеет смысла, тем более что они там находятся под контролем советских офицеров и не будут использованы для нападения на США. «В этом отношении вы можете быть спокойны. Мы находимся в здравом уме и прекрасно понимаем, что если нападем на вас, вы ответите нам тем же… Как же мы можем допустить, чтобы произошли те несуразные действия, которые вы нам приписываете? Только сумасшедшие могут так поступать или самоубийцы, желающие и сами погибнуть и весь мир перед тем уничтожить». Хрущев предлагал снять блокаду и дать обязательство не вторгаться на Кубу. В этом случае СССР заберет и уничтожит доставленное туда ракетное оружие. Он убеждал Кеннеди: «Мы с вами не должньГтянуть за концы каната, на котором вы завязали узел войны, потому что, чем крепче мы будем тянуть, тем сильнее стянется узел, и придет время, когда узел будет так туго стянут, что даже тот, кто завязал его, не в силах будет развязать… Давайте не только перестанем тянуть за концы каната, но примем меры к тому, чтобы узел развязать. Мы к этому готовы»^{1286}. Новым здесь было только пожелание того, что «США со своей стороны, учитывая беспокойство и озабоченность со стороны Советского государства, вывезут свои аналогичные средства из Турции». В конце послания содержалось предложение провести в течение 2-3 недель переговоры по всему комплексу возникших проблем^{1287}. И, повторяем, чтобы не терять времени, Хрущев велел отправить это второе послание в Вашингтон открытым текстом по радио.

В ответном послании Хрущеву, озвученном в тот же день в Белом доме, признавая, что «события приблизились к такому положению, когда они могли выйти из-под контроля», Кеннеди приветствовал шаг советской стороны, назвав его «важным вкладом в дело обеспечения мира». Он заявлял о готовности США снять карантин и дать обещание не нападать на Кубу, если Советы под наблюдением ООН уберут наступательное оружие оттуда. И в любом случае он требовал немедленно прекратить все работы по установке там ракет^{1288}.

Но в конце того же дня, 27 октября, Кеннеди принял два важных решения, о которых был осведомлен только узкий круг лиц. Первое – поручить брату Роберту достигнуть конфиденциальной договоренности (arrangement) о выводе ракет из Турции. Второе – поручить госсекретарю Д. Раску предпринять подготовительный шаг (на случай, если Москва не удовлетворится конфиденциальной договоренностью) открытой договоренности с помощью генерального секретаря ООН У Тана^{1289}.

Однако вечером того же дня все могло провалиться в тартарары. Американский самолет-разведчик У-2 вторгся в воздушное пространство СССР в районе Чукотки. Как оказалось, это было сделано непреднамеренно – это знали в Вашингтоне, но не знали в Москве и вполне могли расценить как признак враждебных намерений. Узнав об этом инциденте, Макнамара побледнел как полотно и вскрикнул:

– Это означает войну!

Кеннеди, правда, проявил большее хладнокровие, сказав с досадой:

– Всегда найдется какой-нибудь сукин сын, до которого не дошло нужного слова^{1290}.

Другой разведывательный самолет У-2, летевший на высоте свыше 20 километров, в 10 часов 21 минуту был сбит над Кубой^{1291}. Известие об этом вызвало в Америке панику. Через южную границу в Мексику хлынула лавина беженцев: вереницы машин с прицепными домиками нескончаемо вились по горным дорогам Техаса, Нью-Мексико, Аризоны и Калифорнии. Кляня на чем свет стоит как «вероломных русских», так и своих «балбесов из Вашингтона», люди бежали от, казалось бы, неминуемой ядерной смерти^{1292}. А в Вашингтоне ошибочно предположили, что самолет сбит по приказу из Москвы. И не только военные, но и некоторые гражданские советники президента настоятельно рекомендовали «принять вызов» и разбомбить позиции ПВО на Кубе^{1293}.

Дело действительно могло принять плохой оборот. Узнав о гибели американского летчика, Кеннеди приказал увеличить в несколько раз число самолетов, патрулировавших остров^{1294}.

Суббота 27 октября была потом названа американцами «черной субботой». В беседе с Добрыниным поздно вечером Р. Кеннеди говорил:

– Кубинский кризис продолжает углубляться. Президент полон решимости избавиться от советских баз на Кубе – вплоть до их бомбардировки. Но вы, несомненно, ответите нам тем же где-то в Европе. Начнется самая настоящая война, в которой погибнут миллионы, прежде всего американцев и русских. Мы хотим избежать этого во что бы то ни стало. Однако промедление с нахождением выхода из кризиса связано с большим риском, тем более, что у нас много неразумных голов среди генералов (да и не только среди них), которые так и рвутся «подраться».

Подходящей базой для урегулирования всего кризиса, по его словам, могли бы явиться вчерашнее письмо Хрущева и сегодняшний ответ президента.

– Главное для нас – получить как можно скорее от вас согласие на прекращение работ по возведению ракетных баз на Кубе и на международный контроль над ними. В обмен американская администрация готова отменить карантин и дать заверения, что никакого вторжения на Кубу не будет.

– А как быть в отношении ваших баз в Турции? – спросил Добрынин.

– Президент не видит непреодолимых трудностей в решении и этого вопроса, – последовал четкий ответ. – Главная трудность для него – публичное обсуждение вопроса о Турции. Формально размещение ракет там было оформлено решением НАТО. Объявить сейчас в одностороннем порядке об их закрытии – значит ударить по позициям США, как лидера этого-союза, так и по всей его структуре. С учетом процедуры, существующей в нем, на это потребуется 4-5 месяцев. Однако публично говорить сейчас о таких намерениях президент пока не может^{1295}.

Все это, конечно, не было обойдено вниманием в Москве.

Оба американских ответа – официальный (на письмо Хрущева от 26-го числа) и неофициальный (на письмо от 27-го) в Москве были получены уже утром 28 октября.

Президиум ЦК КПСС заседал в те дни непрерывно. Демонстрируя спокойность и размеренность жизни политической элиты, отсутствие какой-либо чрезвычайности и нервозности, утреннее заседание 28 октября было перенесено за город, в Ново-Огарево. Ведь это было воскресенье, и негоже было демонстрировать американским журналистам, что в Кремле окна светятся всю ночь и в выходные^{1296}. На деле же все собравшиеся с самого начала находились в состоянии «достаточно высокой наэлектризованности». Высказывался практически один Хрущев, отдельные реплики подавали Микоян и Громыко. «Другие предпочитали помалкивать, как бы давая понять: сам нас втянул в эту историю, сам теперь и расхлебывай»^{1297}.

В конце концов утором 28-го было принято окончательное решение: принять предложение Кеннеди. И Громыко, не дожидаясь даже, пока будет готов полный текст ответного послания, телеграфировал Добрынину с просьбой срочно связаться с Р. Кеннеди и передать ему следующий ответ Хрущева: «Соображения, которые Р, Кеннеди высказал по поручению президента, находят понимание в Москве. Сегодня же по радио будет дан ответ на послание президента от 27 октября, и этот ответ будет самый положительный. Главное, что беспокоит президента – а именно вопрос о демонтаже ракетных баз на Кубе под международным контролем, – не встречает возражений»^{1298}. В Вашингтоне эта телеграмма была получена в 8 часов утра по местному времени или в 4 часа дня по московскому. Прочтя ее, Добрынин почувствовал большое облегчение: «Стало ясно, что наиболее критический момент кризиса благополучно пройден. Можно было вздохнуть более спокойно».

– Это – большое облегчение, – непроизвольно вырвалось и у Р. Кеннеди^{1299}.

Тем временем текст обещанного обращения Хрущева в большой спешке был направлен на радио (и в 17. 00 стал транслироваться) и одновременно в американское посольство^{1300}.

В этом письме Хрущев заявлял: «Я отношусь с пониманием к вашей тревоге и тревоге народа США в связи с тем, что оружие, которое вы называете наступательным, действительно является грозным оружием. И вы, и мы понимаем, что это за оружие». И уж коль скоро США обещают не совершать нападения на Кубу, то и мотивы, побудившие СССР поставить Кубе новое оружие, отпадают. Поэтому советское правительство отдает распоряжение о демонтаже, упаковке и возвращении в СССР всего этого оружия^{1301}.

Спешка была такая, что согласия кубинцев спросить не успели. Кастро узнал об этом не от самого Хрущева, а из передачи Московского радио и был страшно разгневан.

Итак, в воскресенье 28 октября самая острая стадия, самая опасная фаза кризиса завершилась. Вечером в этот день в Вашингтоне выступал симфонический оркестр Ленинградской филармонии под управлением Е.А. Мравинского. И работники советского посольства во главе с Добрыниным, как и кое-кто из их американских коллег – членов «пожарной команды по тушению кризиса», смогли уже позволить себе удовольствие присутствовать на этом концерте^{1302}.

Окончательное урегулирование заняло еще 3-4 недели.

Мирному разрешению конфликта способствовало осознание сторонами тех катастрофических последствий, которыми он мог бы обернуться для каждой из них, если бы они вовремя не остановились. Как признавал позже американский министр обороны Р. Макнамара, несмотря на многократное преимущество США над СССР по числу стратегических ядерных боезарядов (примерно 5000 против 300, то есть 17 к 1), известный ядерный паритет между ними тогда уже существовал, и «одно понимание того, что, хотя, подобный удар и разрушит Советский Союз, но ведь десятки его ракет уцелеют и полетят на Соединенные Штаты, удержало нас даже от рассмотрения возможности ядерного нападения на СССР»^{1303}.

И такого рода опасения не были беспочвенными. В ходе исследований, проведенных в 1980 г. под эгидой ООН, был смоделирован конфликт, в котором с обеих сторон против военных целей противникам ход было пущено 1700 ядерных зарядов, в результате немедленно погибли бы 400 тысяч человек военного персонала и 5-6 млн. человек гражданского населения. К тому же еще не менее 1 млн. человек были бы поражены радиацией. Может быть не с такой дотошностью, но о масштабах подобной катастрофы обе стороны определенное представление имели. Так что можно с достаточной уверенностью утверждать, что война в их планы не входила, но возможность атаки как последнего аргумента нельзя было отвергать.

В Советском Союзе тревожные настроения из-за угрозы ядерной войны не достигли таких масштабов, как в Соединенных Штатах. Наша общественность была в меньшей степени посвящена в курс событий.

Как показывают данные опроса, проведенного силами МПУ, о взаимных дипломатических обвинениях Москвы и Вашингтона осенью 1962 г. знали многие, но о причинах введения американцами морского карантина Кубы – всего-навсего 5% опрошенных в 1998 г. и 9% опрошенных в 1999 г.

Мог кое о чем догадываться И.Ф. Пыков, офицер-техник из военного гарнизона Кубинка-1, который еще до десанта на Плайя-Хирон готовил кубинских летчиков к боям, имея чехословацкий паспорт на имя Хуана Петелько^{1304}. «Были утечки» (информации?), признавала К.М. Ежова, рабочая завода № 67 в Москве^{1305}. Был в курсе событий офицер КГБ в ГДР А.И. Носков. Рабочему завода № 30 А.И. Кирьянову была известна и причина морской блокады Кубы – отказ Хрущева признать присутствие там советских ракет и убрать их оттуда. Знал все из радиопередач Би-Би-Си шофер МИДа Г.В. Алексеев. Инженер Ромненского машиностроительного завода Л.Ю. Бронштейн утверждает, будто знал, что из расположенной неподалеку ракетной базы много ракет было вывезено на Кубу. Офицеру инженерно-авиационной службы Северного флота А.Т. Щепкину было известно по слухам, что «СССР разместил на Кубе свои ракеты и что их обнаружил там американский самолет У-2». По его мнению, Хрущев поступил не очень-то умно: с одной стороны, «мы показали силу», а с другой, – «своими действиями поставили мир на грань войны». Хотя очень мало было известно П.С. Окладникову, водителю из подмосковного города Железнодорожный, но все же он «слышал что-то о ракетах»^{1306}. «Америка – великая страна, а мы у нее под носом поставили свои ракеты с атомными боезарядами», – говорил А.И. Митяев, инженер ОРГ «Алмаз» в Москве^{1307}. «Не надо Хрущеву обострять отношения», – думал рабочий Загорского оптико-механического завода А.Г. Андриенко^{1308}. Офицер ПВО Э.В. Живило остро ощущал полеты американских самолетов в советском воздушном пространстве и думал: «Если не пощекотать им селезенку, то нам еще хуже будет. Надеялись, что балансирование на грани удастся»^{1309}.

Не одобряла помощь Кубе колхозница Н.Г. Краснощекова из деревни Ведянцы в Козловском районе Мордовии: «Зачем вводить туда ракеты? И вообще зачем тратить на эти ракеты и Кубу столько денег, когда деньги нужны на собственные нужды?»^{1310}. «Виноват авантюрист Хрущев», – думал офицер М.Г. Филиппов из Ельца^{1311}. Считала виноватым СССР его жена учительница В.В. Филиппова^{1312}.

Не знали, в чем дело, не вникали в подробности или не обратили внимания соответственно 26,5 и 31% опрошенных.

Из газеты «Правда» черпал сведения о развитии событий А.Э. Шинкаренко, офицер из Семипалатинска-21 (ядерного испытательного полигона)^{1313}. «Мало об этом говорили, не освещали», – вспоминает М.Н. Лепинко, радиотехник из Военно-морской академии им. Крылова в Ленинграде^{1314}. Знали только то, что сообщалось в газетах и по радио, секретарь сельского совета в Дубровицах под Подольском 3. Н. Нифонтова, сигнальщица Н.А. Белая с железнодорожной станции Терны в Днепропетровской области, рабочая Звениговской районной типографии в Марийской АССР Ф.И. Артемьева, учительница московской средней школы № 53 Г.С. Лукашенко. Сетовал на скупость освещения событий, связанных с угрозой досмотра наших кораблей, идущих на Кубу, шофер Совмина РСФСР С.П. Воблов. Мало что было известно не только из политинформаций, но и от знакомых военных техслужащему обувной фабрики в поселке Северный Талдомского района Т.Е. Бухтеревой. «Простому народу не было ничего известно», – утверждала продавщица из поселка Октябрьский Люберецкого района Б.Н. Этина^{1315}.

За газетой некогда было следить А.Н. Николаевской, медсестре из детских яслей Водздравотдела в Икше Дмитровского района^{1316}. Не очень интересовалась этим В.Г. Тишкова из центральной научной библиотеки ВАСХНиЛ^{1317}. Политикой не интересовалась московская домохозяйка А.А. Гумилевская^{1318}.

Практически ничего не знала, но «болела за Кубу» и «политику правительства одобряла» продавщица из подмосковной Фирсановки Н.В. Овсянникова. Была возмущена тем, что «американцы обвиняют нас несправедливо», шлифовщица с завода «Фрезер» Н.В. Подколзина. Была довольна тем, что «Хрущев смог урезонить США», – нормировщица 22-й дистанции пути на железнодорожной станции Чаплыгин в Липецкой области А.А. Орлова. Была «довольна, что Хрущев не идет на поклон, защищает Кубу, не предает друзей», официантка одного из московских кафе Н.Н. Сныткова. М.И. Исковой, работавшей в в/ч Щелково-3, было известно только то, что «американцы всячески стараются задушить революцию на Кубе». Стюардессе международных линий Аэрофлота Л.В. Кузнецовой было известно, что «США хотят оккупировать Кубу». В «распространении американского, то есть капиталистического влияния на весь мир» видел первопричину кризиса сотрудник узла связи в Долинске на Сахалине В.А. Куприн. «Нам, военным, – вспоминал В.В. Деев, – представляли американцев как зверей». И тогда и сейчас виной всему был «американский фашизм, перенявший у Гитлера идею мирового господства», убежден военпред на Московском автозаводе им. Лихачева Е.Д. Монюшко. «Молодежь была на стороне Кубы и осуждала Америку», – свидетельствовала 18-летняя работница предприятия п/я 565 М.А. Харитонова. «Мы считали Кубу своей частью», – признавалась Г.В. Свердлова из Минска^{1319}.

Не знали вообще о таком международном кризисе 8% опрошенных. Ничего не слышала 3. Г. Евграфова, работница Измайловской прядильно-ткацкой фабрики в Москве^{1320}. «Не слышали», – утверждает А.А. Гаранина из деревни Дерюзино (колхоз «Заря») около Загорска^{1321}, Жила «в глуши» колхозная доярка Р.А. Сиухина из села Димитрове в Новокузнецком районе Кемеровской области^{1322}. «Не тем жили», по словам 24-летней медицинской сестры из Ярославля 3. С. Сергачевой: «Внешние вопросы не очень интересовали, да и не разбиралась особо»^{1323}.

Не помнят или помнят смутно еще 10 опрошенных.

Соответственно 38,5 и 52,5% опрошенных ощущали тогда, что мир находится на грани новой, третьей мировой войны.

Всегда «боялась войны с Америкой» К.С. Белкина, рабочая Долгопрудненского механического завода^{1324}. Везде обсуждалась эта тема, вспоминал рабочий МЗМА С.И. Виктюк: «Все боялись, что США развяжут ядерный конфликт»^{1325}. Боялись, что начнется война, но и испытывали гордость за помощь Кубе, по словам Н.П. Живулиной, учительницы из Можайска^{1326}. Войны боялись и по словам рабочей Московского электрозавода им, Куйбышева Л.П. Агеевой, «но знали, что если она начнется, то американцам больше достанется»^{1327}. Боялась, что «Америка пойдет на СССР войной», рабочая станции Черкизово Московской Окружной железной дороги А.С. Белякова^{1328}. Слово «боялись» употребили еще 11 респондентов 1998 г.^{1329}

«Всю ночь слушали радио», – вспоминает студентка Ярославского пединститута Р.Г. Мелихова, жених которой заканчивал тогда военное училище^{1330}. «Все ждали: вот-вот война», – утверждает колхозный механизатор В.А. Егоров из села Мишенка в Гжатском районе Смоленской области^{1331}.

«В вооруженных силах была объявлена боевая готовность», и В.И. Пастушков, офицер одной из частей береговой артиллерии Балтийского флота, понимал, что «мир на грани войны»^{1332}. По тревоге подняли и посадили в танки (не на один день), а для поддержания боеготовности имитировали обстрел с вертолетов ту воинскую часть в ГДР, где тогда служил А.Г. Гришин^{1333}. На космодроме Тюратам (Байконур), свидетельствовал офицер В.М. Мензульский, «объявили повышенную боевую готовность на “семерках” и подготовили ядерные боеголовки»^{1334}. О том, что в военкоматах дежурили автобусы на случай мобилизации, а в совхозах и колхозах готовились неприкосновенные запасы питания и топлива, помнит зоотехник совхоза «Лермонтовский» в Пензенской области И.А. Емашов^{1335}. Проводил занятия по защите от оружия массового поражения в Онуфриевской школе Истринского района военрук А.А. Рыбаков, во время Великой Отечественной войны служивший в химических войсках^{1336}. Слесарю завода взрывчатых веществ в Краснозаводске запомнились учения «о ядерной опасности»,т. е. по гражданской обороне. Лекции по защите от атомного оружия читались и на Томилинской птицефабрике^{1337}.

«Сушили сухари, готовили бомбоубежище», – вспоминала инженер-строитель из Лыткарино Л, И. Олейник^{1338}. «Думали, что завтра дадут автоматы и пойдем на войну», – вспоминал рязанский землеустроитель А.С. Косткин^{1339}. Химик-технолог Л.В. Борзова с Красноярского машиностроительного завода (филиала КБ-1 Королева) вспоминает: «Была нервность, ведь были на грани войны. Слушали “Голос Америки” и узнавали о КБ-1 такие вещи, которые не знали даже мы, недавно там работавшие. А у нас было уже все для производства ракет. Ужесточили систему производства. Муж был военный: ждали аттестат»^{1340}.

На Симферопольской трикотажной фабрике, вспоминала контролер Е.П. Петрушенко, женщины на работе говорили: «Пусть договариваются. Ну их в баню! Лишь бы войны не было»^{1341}.

По словам московского инженера В.В. Мосолова, переживали и потому, что знали невоздержанность Хрущева^{1342}. «Нахальство и наглость Хрущева, натолкнувшись на стойкость Кеннеди, могли привести к ядерной войне», – полагал и сотрудник Внуковской таможни Ю.Н. Шубников^{1343}.

Не ощущали такой угрозы соответственно 18 и 17, 5% опрошенных.

«В то, что начнется война, никто не верил», – была убеждена нормировщица 22-й дистанции пути на станции Чаплыгин в Липецкой области А.А. Орлова. «Все это происходит слишком далеко», – полагал техник предприятия п/я 41 в Подольске А.Д. Арвачев, проживавший в селе Покровское. И потому ему казалось, что «нас это не коснется». Чувствовала «определенное напряжение», но не ощущала какой бы то ни было угрозы М.И. Гончарова из подмосковного поселка Костино. Была уверена, что войны не будет, колхозный бухгалтер 3. А. Яненкова из деревни Ключики в Спас-Деменском районе Смоленской области, ибо полагала, что «Хрущев пойдет на все, чтобы это было решено без кровопролития». Не ощущала и 47-летняя колхозница Е.А. Грибкова из деревни Городенки в Малоярославецком районе Калужской области и, может быть, поэтому была «за немедленную помощь Кубе»^{1344}. «Мы верили в нашу военную мощь и потому считали, что все закончится благополучно», – говорил инженер МЭИ А.В. Митрофанов. «Абсолютно был убежден, что американцы не той породы вояки, чтобы воевать за капиталистическую идею, за барыш», инженер ЦАГИ в Жуковском Е.Н. Дубинин^{1345}.

С удовлетворением восприняли, положительно расценили компромисс между Хрущевым и Кеннеди, позволивший двум сверхдержавам остановить эскалацию кризиса, соответственно 38,5 и 55,5% опрошенных.

«Компромисс между Хрущевым и Кеннеди все, в том числе и я, оценили положительно», – свидетельствовал офицер из Подмосковья И.В. Зотов. Чувство облегчения испытал рабочий завода текстильных машин в Климовске В.Ф. Поляков. С облегчением восприняла договоренность между Хрущевым и Кеннеди техник Томилинской птицефабрики А.М. Васильева и инженер Мосгорпроекта Л.А. Любешкина. «Хорошо, что все так закончилось», – говорил тракторист Р.В. Ванягин из совхоза «Коробовский» в Шатурском районе. «Возобладало благоразумие», – полагала учительница Т.П. Воронина из Константиновской школы в Загорском районе. Был рад, что нашли мирный выход, водитель из подмосковного города Железнодорожный П.С. Окладников. «Войны не хотел никто», – уверена рабочая Поронайского рыбокомбината на Сахалине Т.С. Зайцева^{1346}.

Одобрила компромисс, хотя ей было «жаль, что не помогли Кубе», колхозница Е.А. Грибкова из деревни Городенки в Малоярославецком районе. Указывая наверх, она говорила: «Им там видней». Была рада, что «проучили американцев», продавщица из Фирсановки Н.В. Овсянникова. Радовалась, что «устрашили американцев и они испугались», московская домохозяйка (жена писателя) В.П. Стрековская^{1347}.

«Хрущев проявил себя дипломатом», – хвалит его А.А. Табурина из Ивантеевки, работавшая медсестрой в институте им. Склифосовского^{1348}. «Мы не хотели опять войны и на Хрущева надеялись, вот он и не подвел», – вспоминала А.Т. Столярова, прораб-строитель из Можайска^{1349}. Восхищался Хрущевым офицер КГБ в ГДР А.И. Носков. Считала Хрущева молодцом работница жилищного управления в городе Лыткарино М.С. Ширкулова. «Хрущев молодец, не дал развязаться войне!» – говорил рабочий трамвайного депо им. Баумана В.А. Васильев. Отдавал должное Хрущеву и техник этого депо А.И. Харитонов: по его мнению, он «спас мир от катастрофы». В то, что «его действия спасли мир», верил и Е.В. Шишков, служивший тогда в армии. Преподаватель физики из Москвы Е.И. Прохорова заслугу Хрущева видела в том, что он «сумел США поставить на место, чего не сделал Ельцин во время Югославского кризиса». «Восхищались светлым умом Хрущева», – свидетельствовала санитарка из Овручской больницы в Белоруссии М.Ф. Сидорчук^{1350}.

Сотрудник Внуковской таможни Ю.Н. Шубников, напротив, полагал, что никакой заслуги тут Хрущева не было: «Никиту в ЦК убедили, что СССР проиграет войну, что лучше мир»^{1351}.

«Политическую мудрость проявили и Кеннеди и Хрущев» – считает М.А. Семенов, офицер из Раменского^{1352}. «Умные мужики», – говорила о Хрущеве и Кеннеди А.Н. Николаевская, медсестра из детских яслей водздравотдела в Икше Дмитровского района^{1353}. В.И. Пастушков, офицер одной из частей береговой артиллерии Балтийского флота, считал, что мир был сохранен благодаря Кеннеди, который оказался умнее Хрущева^{1354}. Полностью отнесла заслуги в пользу Кеннеди М.Г. Никольская из поселка Икша в Дмитровском районе^{1355}. Благодарен Кеннеди и Ануфриев Б. Г., строгальщик ВНИИ легких сплавов^{1356}. Хорошее отношение к Кеннеди (в отличие от Хрущева) было у инженера ВЭТИ им. Кржижановского Л.П. Смирновой^{1357}. Хорошее мнение о Кеннеди и мнение о Кубе как еще одном прихлебателе сложилось у учительницы биологии и химии В.В. Базаровой из города Таш-Кумыр в Киргизии^{1358}.

Не одобрило компромисс от 1 до 1,5% опрошенных.

«Кризис должен был закончиться нашей победой», – хотел бы инженер Московского завода “Красный Октябрь” В.В. Токарев^{1359}. «Можно было идти до конца», – считал Н.И. Юдашкин, рабочий завода «Серп и молот» в Москве, не веря, что США будут воевать^{1360}. «США нахальны, и нужно было договориться иначе об обеспечении безопасности СССР, Кубы и США, а Хрущев уступил, и все покатилось к распаду СССР», – рассуждает Л.С. Найда, тогда работавший в одном из номерных НИИ МО СССР^{1361}. Учителю из Реутово М.М. Панкратову казалось, что «вдоль наших границ у американцев есть все, чтобы напасть на нас». Поэтому он полагал, почему бы и нам не заиметь базы неподалеку от США? «Им нужно было не уступать». Вывоз советских ракет с Кубы, причем без каких-либо компенсаций показался слесарю завода ОКБ-2 О.В. Шефферу очень большой уступкой: «Хрущев показал свою слабость». «Мы могли тогда показать свою великую мощь», – чуть ли не с сожалением констатировал известный футболист-спартаковец Н.П. Симонян. «Мы считали, что Хрущев пошел на поводу у Америки», – делилась жена военного моряка А.П. Абрамова из Севастополя. Уступкой «с нечестивыми последствиями» назвал этот компромисс работник узла связи в Долинске на Сахалине В.А. Куприн. «Аферизм Хрущева закончился фактической капитуляцией и ухудшением отношений с Кастро», – таков был приговор бывшего военнослужащего, а после демобилизации – инженера Кореневского завода строительных материалов в Люберецком районе И.И. Назарова^{1362}.