Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."
Автор книги: Юрий Аксютин
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 44 страниц)
С 28 июля по 11 августа в Москве под лозунгом «За мир и дружбу» проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Он должен был продемонстрировать миру новый облик страны: ее открытость, миролюбивость и демократичность. В его программе были встречи делегаций, семинары, дискуссии по насущным проблемам современности, конференции, митинги, манифестации, а также художественные и спортивные мероприятия. И комсомольские, и партийные организации достаточно серьезно отнеслись к его подготовке и проведению. Тщательно подобранная советская делегация включала в себя представителей всех социальных слоев и национальностей. Так же тщательно готовились делегации из стран народной демократии. Сложнее обстояло дело с представителями молодежи из других стран, особенно капиталистических. Среди них были не только молодые коммунисты, но и социалисты, и христианские демократы, и либералы. И предстояло достойно представить им первую страну социализма, а по возможности и убедить их в преимуществах советского строя.
Сложнее обстояло дело с контактами между иностранцами и людьми с улицы. Чтобы свести их к минимуму, не без успеха старались занять зарубежных гостей так, чтобы у них не оставалось свободного времени. А свободный доступ к ним простых советских граждан был до максимума затруднен многочисленной охраной, действовавшей под видом «добровольных бригад содействия милиции». Чекистам было поручено усилить бдительность и на всякий случай «почистить» Москву от неблагонадежных и враждебно настроенных элементов.
В конце июня 1957 г. милиция задержала около гостиницы «Метрополь» подростка, подбрасывавшего в иностранные автомобили листовки с призывом «Долой кремлевских вождей!», и передала его чекистам. А 30 июня у его двоюродного брата В. Бушуева при обыске обнаружили массу таких листовок и программу «Организации освобождения России». В течение последующих пяти-шести дней эта «организация», состоявшая из нескольких юношей преимущественно докомсомольского возраста, наслушавшихся разговоров взрослых о царящей кругом несправедливости и вдохновленных подвигом антифашистской «Молодой гвардии», была ликвидирована{1024}.
Чтобы не подвергать себя излишней опасности, многие оппозиционно настроенные люди предпочитали покинуть на это время столицу. Такое решение, например, приняли члены кружка Краснопевцева. Но соблазн был велик. И самый молодой и горячий его участник, Козовой, не только остался, но и стал пользоваться любым случаем для встреч с западными студентами для обмена информацией.
Но особых неприятностей устроителям фестиваля политические оппоненты советской власти не причинили. Мало того, среди иностранных гостей, особенно из стран Азии и Латинской Америки, у СССР после этого появилось довольно много не просто симпатизирующих ему, но и преданных друзей. Некоторые из них таковыми оставались и впоследствии, делая успешную политическую и государственную карьеру.
Атмосфера фестиваля, несмотря на его заранее предусмотренную регламентированность и заорганизованность, казалась легкой и непринужденной. Весь город был в гирляндах, плакатах, лозунгах, эмблемах, изображениях «Голубя мира» Пикассо. Вечерами улицы освещала праздничная иллюминация. Повсюду из громкоговорителей звучала музыка и песни вроде специально приготовленных к этому событию «Если бы парни всей земли…» и «Мы все за мир, клятву дают народы…». Огромное число запланированных мероприятий разного типа не помешало простому, стихийному и неподконтрольному общению людей на улицах в центре Москвы и в местах проживания гостей на ее окраинах.
На жителей Москвы и тысячи молодых людей, нагрянувших туда в те дни из провинции, фестиваль оказал очень сильное воздействие. Поражал, прежде всего, внешний облик иностранных гостей: все они были одеты по-разному: пестро, удобно, спортивно и нарочито небрежно, но вовсе не так, как это изображалось нашими карикатуристами и как хотели бы выглядеть отечественные «стиляги». Даже «штатник», как он сам себя с гордостью называл за стремление одеваться и обуваться во все американское, джазист А. Козлов признавал: «Чувствовалось, что люди, приехавшие к нам оттуда, вовсе не придают такого значения своей внешности, как это происходило у нас… Ведь в СССР только за узкие брюки, длину волос или толщину подошв ботинок можно было вылететь из комсомола и института, внешность была делом принципа, носила знаковый характер»{1025}. Тогда же в Москве появились и вскоре стали входить в моду джинсы и рок-н-рол. А будущий драматург Э. Радзинский в стенгазете Историко-архивного института высмеивал «штанишников» – студенток, посмевших появляться на занятиях в брюках.
Фестиваль вызвал у москвичей массовое желание общаться, причем не только с иностранцами, но и между собой. Погода в течение этих двух недель стояла отличная, и толпы народа буквально заполонили главные магистрали, по которым проезжали в автобусах и на открытых грузовиках делегации. Ночами люди собирались в центре Москвы, на Манежной площади, у Моссовета и памятника Пушкину и в других местах. В основном это была молодежь, хотя иногда там можно было встретить и пожилых людей, любителей поспорить. А доморощенные дискуссии возникали на каждом шагу и по любому поводу, кроме, пожалуй, политики, потому что и опасались, и (а это, наверное, более существенно) в чистом виде ею не очень-то интересовались. Но политический характер принимал любой спор о литературе, живописи, музыке, моде. Это были не столько споры, сколько первые попытки свободно высказать свое мнение другим, чаще всего незнакомым людям и отстаивать его. Тот же А. Козлов вспоминал позже, как светлыми ночами на мостовой улицы Горького стояли отдельные кучки людей и в центре каждой из них несколько человек горячо обсуждали какую-нибудь тему, а остальные, окружив их плотным кольцом, вслушивались, набирались ума-разума, привыкая к самому этому процессу – свободному обмену мнениями. «То были первые уроки демократии, первый опыт избавления от страха, первые, абсолютно новые переживания неподконтрольного общества»{1026}.
И контакты советских граждан с иностранцами, и их дискуссии между собой не очень-то нравились властям, но, вынужденные «держать марку», они терпели это, пока длился фестиваль. Но сразу же после его окончания стали предприниматься меры по наведению порядка, по ликвидации негативных его последствий. С лицами, замеченными в слишком активных контактах с иностранцами, проводились «профилактические беседы».
Уже 14 августа «за связь с иностранным шпионом» арестовали Козового, а вслед за ним и остальных членов группы Краснопевцева. Их обвинили в антисоветской, контрреволюционной деятельности, направленной на ликвидацию существующего в СССР общественного и экономического строя и на реставрацию капитализма. Они это, естественно, пытались отрицать, ибо тогда страшнее наказание могло последовать разве что за умышленное убийство. Ныне некоторые из них признают, что это была «правильная оценка наших настроений и взглядов», хотя другие придерживаются иного мнения: их выступление было «в рамках данной системы и имело целью ее совершенствовать». Характерно было и поведение следователей, которые говорили им:
– Вам просто повезло. Случись это годика три назад, вас бы просто расстреляли, а человек 300 точно село бы по вашему делу лет на 10 минимум.
Суд огласил такой приговор, заранее согласованный КГБ с Президиумом ЦК КПСС: Краснопевцева, Меньшикова и Ренделя лишить свободы на 10 лет каждого; Козового, Семененко и Чешкова – на 8 лет; Гольдмана, Обушенкова и Покровского – на 6 лет. Чекисты настаивали на привлечении к судебной ответственности еще 12 человек, читавших реферат Краснопевцева. Но санкции на это не получили. Правда, их наказали в партийном и комсомольском порядке. Так, Н.Я. Эйдельмана исключили из ВЛКСМ и выгнали с работы{1027}.
В августе же 1957 г. КГБ арестовал сотрудника отдела писем профсоюзной газеты «Труд» Д. Киселева, 46 лет, члена КПСС с 1942 г., окончившего Московскую областную партийную школу. Он выписывал из газетных отчетов о митингах имена рабочих и служащих, выступавших с одобрением последних мероприятий советского руководства, узнавал их адреса и направлял им анонимные письма, всячески укоряя их за участие в распространении официальной лжи. В этих письмах он, как отмечало руководство КГБ, допускал «злобные выпады по отношению к Коммунистической партии и ее руководителям» и призывал к их отставке. А в случае невыполнения этого требования – к массовому выходу из рядов партии. Всего таких писем в КГБ было учтено 22. Московский городской суд приговорил их автора к 5 годам лишения свободы{1028}.
Усилилась борьба не только против политически инакомыслящих, но и против экономически инакодействующих. Дело в том, что распространившееся уже в течение последних нескольких лет среди части молодых людей, так называемой «золотой молодежи» или «стиляг» стремление и в одежде, и во всем прочем подражать западным образцам превратилось для некоторых из них в профессиональное занятие доставать и перепродавать модную одежду и обувь иностранного происхождения. Так вот, во время фестиваля «фарцовщики» (так они сами себя звали) нашли еще одну, гораздо более доходную нишу, спекулируя на разнице между официальным обменным курсом рубля и неофициальным, незаконным. Вскоре «валютчики» стали своего рода «элитой» теневых предпринимателей, занимавшихся или массовым изготовлением в подпольных цехах («цеховиков») и реализацией трикотажных и других товаров повышенного спроса, или скупкой и перепродажей краденого имущества, или другими незаконными, с точки зрения социалистического государства, делами.
Пришлось тогда же ужесточать и борьбу против проникновения из-за рубежа и последующего воспроизводства на нашей почве различных видов массовой культуры, которые были сочтены за чуждые или даже враждебные. Но было уже поздно. Один из нонконформистов того времени А. Козлов, о воспоминаниях которого уже речь шла, теперь считает, что «Софья Власьевна (так мы называли советскую власть)» совершила роковую ошибку, устроив этот фестиваль, ибо он стал началом краха системы. С одной стороны, «фестиваль породил целое поколение диссидентов разной степени отчаянности и скрытости, от Вадима Делоне и Петра Якира до «внутренне эмигрировавших» интеллигентов с «фигой в кармане»». С другой стороны, «зародилось новое поколение партийно-комсомольских функционеров, приспособленцев с двойным дном, все понимавших изнутри, но внешне преданных системе»{1029}.
В разгар фестиваля, 2 августа 1957 г., было опубликовано постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о развитии жилищного строительства в СССР, в котором Госплану и республиканским органам власти предписывалось «при определении объемов жилищного строительства исходить из необходимости ликвидации в ближайшие 10-12 лет недостатка в жилищах для трудящихся». Предусмотренный пятилетним планом объем государственного жилищного строительства на 1956-1960 гг. увеличивался с 205 до 215 млн. квадратных метров{1030}. Многие расценили это постановление как очередной пропагандистский шаг власти. Ведь из памяти людей еще не стерлись четырехлетней давности обещания накормить, одеть и обуть народ в течение двух-трех лет. Весьма наглядной в этом плане выглядела и личная судьба автора этого обещания – Маленкова. Лишь со временем гигантские масштабы жилищного строительства стали убедительным доказательством серьезности намерения решить, пожалуй, самую острую для городского населения проблему.
С не меньшим скепсисом поначалу было встречено и появившееся в печати 27 августа сообщение ТАСС о том, что в Советском Союзе проведены успешные испытания межконтинентальной баллистической ракеты. «Пройдя в короткое время огромное расстояние, ракета попала в заданный район. Полученные результаты показывают, что имеется возможность пуска ракет в любой район земного шара. Решение проблемы создания межконтинентальной баллистической ракеты позволит достигать удаленных районов, не прибегая к стратегической авиации, которая в настоящее время является уязвимой для современных средств противовоздушной обороны»{1031}.
Но спустя месяц с небольшим страна и мир узнали из нового сообщения ТАСС о том, что в СССР создан первый в мире искусственный спутник Земли диаметром в полметра и весом 86,7 кг, который 4 октября 1957 г. запущен на околоземную орбиту высотой до 900 километров и передает оттуда радиосигналы. Ликованию советских граждан не было предела. Так как в сообщении ТАСС указывалось время пролета этого спутника над Москвой (1 час 46 минут и 6 часов 42 минуты в ночь с 5 на 6 октября), тысячи людей пытались разглядеть это чудо в ночном небе, и многие утверждали, что видели там светящуюся и двигающуюся точку.
Вспоминая это событие, 64% опрошенных в 1998 г. и почти 87% опрошенных в 1999 г. употребляли такие выражения как «испытывали воодушевление, радость, восторг, ликование».
«Все были в диком восторге, ликовала вся Москва», – вспоминала инженер нефтеперегонного завода в Капотне А.С. Шурова. Вместе с другими разделяла ликование на Красной площади рабочая СУ-19 Мосстроя А.Т. Булычева. «Мы все радовались и поздравляли друг друга», – вспоминал новосибирский строитель А.А. Чуркин. Смотрели в ночное небо и искали двигающуюся по нему точку казахстанский геолог М.И. Тухтин и рабочий Красногорского оптико-механического завода В.Д. Бакин. Утверждал, что «видел сам», шофер из деревни Аксеново Раменского района Ю.И. Чумаров. «Все выходили на улицу, ждали, когда пролетит спутник», и в Петрозаводске. Праздничное гулянье было в тюменской деревушке Буреевка. На железнодорожной станции Чаплыгин «мужики все напились, но в милицию, по случаю такого праздника, никого не забирали», – вспоминала нормировщица 22-й дистанции пути А.А. Орлова{1032}. У ликующего студента Старо-Оскольского геологоразведочного техникума В.Р. Червяченко это событие укрепило мнение, что «нам все по силам!»{1033}
Упомянули, что испытывали гордость за страну, 49% опрошенных в 1998 г. и 34, 5% опрошенных в 1999 г.
«Мы первые!» – вместе с другими восклицал рабочий Мосстроя М.М. Гурешов. «Не кто-нибудь, а мы первые!» – вторил ему рабочий завода № 30 А.И. Кирьянов. «Народ ликовал: «СССР снова первый!»» – свидетельствовал шофер автобазы Центросоюза Н.В. Рыков. «СССР вышел вперед!» – ликовали, по свидетельству доярки Е, П. Соколовой, в селе Солодилово Воловского района Тульской области. «Утерли нос всему загнивающему Западу!» – говорила В.Г. Левина из военного гарнизона Остафьево в Подольском районе. «Это доказывает преимущество СССР над США!» – соглашался шофер из деревни Аксеново Раменского района Ю.И. Чумаров. «Значит, мы лучше и умнее всех!» – думал рабочий Хмельницкой МТС Н.А. Бондарук. «Встряску национальной гордости» испытал студент Рязанского радиотехнического института В.В. Карпецкий{1034}.
И вот на фоне такого всеобщего ликования и патриотического подъема прозвучало известие о том, что человек, олицетворявшийся в массовом сознании с Великой Победой, маршал Г.К. Жуков обвинен в бонапартистских намерениях, удален из Президиума ЦК КПСС, снят с поста министра обороны и отправлен в отставку.
Историки, вроде бы, едины во мнении, что Хрущев пошел на такой шаг, видя в решительном и популярном маршале возможного конкурента. Причем сам маршал давал ему для этого повод. Став членом Президиума ЦК, начал давать советы и наставления по всем вопросам. Вопрос еще не до конца обсужден, а он уже пишет резолюцию. На партсобрании штаба сухопутных войск на одном из командных пунктов Главкомата в Белоруссии, рассказывая об июньском пленуме ЦК КПСС, Жуков поведал о том, как в самый решающий момент пригрозил, что если будет вынесено решение о смене руководства, то будет действовать через голову заговорщиков и обратится непосредственно к армии и народу, сообщив, как и что на самом деле есть. И добавил:
– И через голову армейских и местных партийных организаций!{1035}
Главком сухопутных войск и первый заместитель министра обороны Р.Я. Малиновский поспешил сообщить об этом самому Хрущеву:
– Меня как удар грома ошеломило такое заявление товарища Жукова.
Автора попросили объясниться. Он ответил:
– Верно, я говорил так на партийных собраниях. Но что же здесь такого? Я ведь правильно говорил, как с антипартийной группой бо-ролся{1036}.
Еще в конце лета 1957 г. Хрущев находился на отдыхе в Крыму. По какому-то случаю, вероятнее всего в связи с очередными испытаниями ядерного и термоядерного оружия и успешного запуска первой межконтинентальной баллистической ракеты, к нему туда приехали почти все его соратники. За застольем произносились тосты за всех присутствующих. Дошла очередь и до председателя КГБ И.А. Серова. Но когда были высказаны обычные пожелания здоровья и успехов в работе, неожиданно встал Хрущев и, обращаясь к нему, заявил:
– КГБ – это наши глаза и уши. Но если они будут смотреть не в ту сторону, то мы их выколем, а уши отрежем и сделаем так, как сказал Тарас Бульба: «Я тебя породил, я тебя и убью».
Сам Серов принял эти слова на свой личный счет, как намек на какую-то нелояльность и может быть даже интриги. Очевидно, точно так же понял этот выпад и сидевший рядом с ним министр культуры Н.А. Михайлов, сказавший ему:
– Ну, Иван, я тебе не завидую{1037}.
Что стояло за этой вспышкой гнева первого человека в партии и стране? Действительное недовольство, подогреваемое интригами других членов Президиума ЦК (в первую очередь Брежневым), или намеренное стремление убедить кое-кого (например, Жукова) в том, что вовсе не он, а кто-то иной является объектом подозрений и может быть скоро принесен в жертву. Не исключено, что Хрущев руководствовался при этом и тем и другим мотивом, стремился одним выстрелом убить двух зайцев: лишний раз показать его настоящее место одному и одновременно усыпить бдительность другого. Если так, то это ему прекрасно удалось.
4 октября 1957 г., в день запуска первого спутника Земли, Жуков поднялся в Севастополе на борт крейсера «Куйбышев» и отплыл с 10-дневным официальным визитом в Югославию, после которого направился еще и в Албанию.
6 октября в Советском Союзе на большой высоте было произведено испытание мощного водородного заряда новой конструкции. 7 октября атомный взрыв на испытательном полигоне в Неваде совершили американцы. Принимая в этот день корреспондента газеты «Нью-Йорк таймс» Дж. Б. Рестона, Хрущев заверял его, что не видел ни испытания ядерного оружия, ни запуска спутника:
– Мне позвонили и сообщили, что ракета легла на заданный курс и что спутник уже вращается вокруг Земли. Я поздравил весь инженерно-технический коллектив и пошел спать.
Интересовался Рестон и тем, как советский лидер мыслит себе победу советского блока в случае, если вдруг разразится новая мировая война. Останется ли на Земле что-нибудь живое?
– Потери, конечно, будут колоссальными, – последовал ответ. – Человечество не только сохранится, но и будет развиваться дальше. И мы убеждены, что социализм будет жить, а капитализм не сохранится. Народы сделают вывод, что нельзя больше терпеть такую систему, которая порождает войны, и установят в своих странах социалистические порядки{1038}.
Хрущев последовательно пытался внушить Америке и всему миру, что СССР первым войну не начнет, что ее могут развязать только империалисты. Была ли на самом деле такой наша военно-стратегическая концепция, неизвестно. Но именно тогда некоторым студентам, проходившим офицерские сборы в вооруженных силах, приходилось слышать от своих командиров предостережения против излишних пацифистских иллюзий в отношении намерений советского руководства:
– В случае чего мы ударим первыми! 1941 год не повторится!
После ряда сообщений о происках американцев на Ближнем Востоке, 23 октября 1957 г. в тбилисской газете «Правда Востока» было опубликовано сообщение о том, что маршал К.К. Рокоссовский назначен командующим войсками Закавказского военного округа. 25 октября в разделе «Хроника» это сообщение перепечатала «Правда»{1039}. На следующий день в Москву из Тираны прилетел Жуков{1040}. Кто-то подумал было, что все это звенья одной цепи, связанные с очередным обострением международной обстановки. Оказалось, что дело не в этом.
17 октября начальник Главного политического управления СА и ВМФ С.Л. Желтов, докладывая Президиуму ЦК КПСС о состоянии политической работы в армии, сетовал на то, что эта работа принижена, причем по вине министра обороны.
– Товарищ Жуков мне говорил, что добьется того, чтобы военные советы стали совещательными органами при командующем. А однажды, в перерыве совещания политработников, за столом в присутствии Малиновского, Баграмяна, Золотухина (заведующего административным отделом ЦК КПСС. – Ю. А.), меня и Бирюзова заявил, что если бы политработникам рыжие бороды привесить и кинжалы дать, они всех бы командиров прирезали. Главпур ограничивается им в своей деятельности. Мне, как начальнику ПУРа, не разрешено выезжать в войска без его разрешения. И вообще он неприязненно относится ко мне из-за того, что будто бы я был против назначения его министром. А самого себя позволяет возвеличивать. Посмотрите, например, кинофильм «Сталинградская битва» или картину художника Васильева, где товарищ Жуков изображен на белом коне на фоне горящего рейхстага{1041}.
Ему довольно резко стал возражать заместитель министра и главнокомандующий сухопутными войсками маршал Р.Я. Малиновский:
– Сложилось впечатление, что только товарищу Желтову политорганы близки, а нам чужды. Но это неверно. Другое дело, как сложились отношения у начальника ПУРа с министром. Больно слышать, что военные, маршалы зазнались. Но они этого упрека не заслужили. Есть натянутость, но надо все излагать объективно. Обижаются низовые работники на Желтова, не попасть на прием{1042}.
В том же духе выступил первый заместитель министра, главнокомандующий объединенными вооруженными силами государств-членов организации Варшавского договора маршал И.С. Конев:
– Не могу согласиться с оценкой политработы в армии, которую дал товарищ Желтов. Нельзя противопоставлять политработника командиру. Не соответствует истине, что военачальник, что хочет, то и делает. Кадры армии преданы партии. А вот личные отношения между министром и начпуром ненормальные.
Член Президиума и секретарь ЦК КПСС М.А. Суслов согласился, что политическое состояние армии высокое, но согласился и с тем, что роль политорганов ослаблена.
– Один командующий передал, что на одном совещании товарищ Жуков заявил, что политработники привыкли за 40 лет болтать и потеряли нюх, словно старые коты.
– Товарищ Желтов не охаивал состояние армии и не противопоставлял командиров политработникам. Но если начальник ПУРа не может без разрешения [поехать] в войска, это не может не вызвать тревоги, – сказал еще один член Президиума и секретарь ЦК КПСС Н.И. Беляев.
И предложил усилить административный отдел ЦК, ведающий всеми силовыми структурами.
«Не понял» Малиновского и Конева Н.Г. Игнатов. А ведь «они должны помочь ЦК».
Призвал серьезно отнестись к сигналам о неблагополучии О.В. Куусинен:
– Разве презрительное отношение со стороны министра к политработникам не объективный факт? Монополии у министра на связь армии с партией не может быть.
Виноватым видел Жукова и Н.М. Шверник:
– Взял линию осадить политорганы и сделать их ручными, подмять их под себя, все время мордует Желтова. Предупредить надо серьезно его{1043}.
Непонятно было и Микояну, от кого Конев и Малиновский защищают армию:
– Товарищ Желтов отразил наболевшее – то, что нарочито принижают политработников. Начальник ПУРа не подчинен министру{1044}.
Согласился с тем, что вопрос поставлен правильно, и Н.А. Булганин:
– Не о противопоставлении идет речь. Вопрос поставлен о принижении политорганов в армии. Это линия руководства, министра – превратить их в совещательный орган при командующем. Товарищ Жуков предложил ликвидировать Главный военный совет при министерстве, он его и не созывал.
– Многое не знали мы, – посетовал А.И. Кириченко. – С руководством армии мы связаны через одно лицо.
– Товарищ Желтов ничего обидного для руководства министерства не сказал, – взяла слово Е.А. Фурцева. – Меня поэтому поразили заключения товарищей Малиновского и Конева, Давайте объективно разбираться. Ликвидация военных советов – это стремление к неограниченной власти.
– Товарищ Желтов может быть недобрал, говоря о ненормальностях, – сказал Ворошилов. – А сгусток ненормальностей довольно сильный. Товарищ Жуков взял совершенно неправильную линию. У товарища Желтова тоже много упущений: почему он молчал?
Подводя итоги обсуждения, Хрущев сказал, что доклад сделан, конечно, только «с позиции кричащих недостатков», но и реакция на него Малиновского и Конева «тоже однобокая».
– Но если мы поставим вопрос об усилении партийной работы, никто не может говорить против. Сила в партии. Нельзя чтобы, если Жукова подняли, он захотел у нас на шее сидеть. Придется объезживать{1045}.
Для выработки проекта постановления об улучшении партийно-политической работы в СА и ВМФ была выделена комиссия во главе с Сусловым и с включением в нее Малиновского и Конева.
Машина закрутилась. 19 октября Президиум ЦК принял этот документ, постановив разослать его по телеграфу в войска, а 22 октября провести гарнизонные активы в Москве, Ленинграде и других крупных городах с участием членов Президиума ЦК{1046}. Партийный актив центральных управлений Министерства обороны, Московского военного округа и Московского округа ПВО с членами военных советов заграничных групп войск собрали в Кремле. После доклада Желтова слово взял сам Хрущев. Он говорил много – о спутнике, о том, кто разрабатывал Сталинградскую операцию, о других сражениях Великой Отечественной войны, о спорах с адмиралом Кузнецовым, о новой военной технике, которая идет на смену бомбардировщикам и пушкам, не спеша подбираясь к главному:
– Товарищи, члены Президиума обменивались мнениями, я их спросил сейчас, могу ли я сказать на этом активе. Они говорят: нужно сказать. Такой напрашивается вопрос: может быть, министра обороны не следует держать в составе членов Президиума ЦК, чтобы маршалы, генералы могли поспорить, а без спора ни одно разумное дело не решается. Правильно это будет?
Если верить стенограмме, с мест раздались голоса «Правильно!» и бурные аплодисменты{1047}.
В тот же день подобные собрания состоялись в 9 военных округах, а также в Горьком. И наиболее характерными вопросами из числа поступивших в президиумы собраний всюду были такие: «Был ли товарищ Жуков при вынесении этого постановления и как он расценивает его? Почему этот вопрос обсуждался без министра обороны?». В Риге, например, последний вопрос содержался в 20 записках{1048}.
В одной из записок, поданных в Кремле, также спрашивалось: «Принимал ли участие в разработке решения ЦК, которое нам зачитали, маршал Жуков?». Хрущев разъяснял этот вопрос так:
– Естественно, он не мог принимать. Потому что его сейчас нет в стране, он находится в командировке… Если это опять же вопрос в какой-то степени имеет какую-то подковырку, что я прямо отвечаю: был бы Жуков или его не было – от этого решение не изменилось бы, потому что вопрос не в персонах, а в политике… Я не знаю, как будет реагировать товарищ Жуков, но решение все равно было бы таким, каким оно принято{1049}.
Другой вопрос касался Желтова: почему он не был избран ни в ЦК, ни в ЦРК на XX съезде партии?
– Это было наше упущение, – признал Хрущев. – Не попал только лишь по большому недоверию. Ставился вопрос о том, чтобы освободить его от этого дела и что его не стоит избирать. Вы спросите, кто ставил? Об этом говорил Жуков. Мы советовались в Президиуме. Мы доверяли Жукову как коммунисту, но нужно было иметь свой разум. Это была ошибка{1050}.
О том что в Москве происходит совещание актива и было заседание Президиума, где разбирались обвинения в его адрес, Жукову кто-то сказал еще до отлета из Тираны. А вот в Москве на аэродроме ему сразу предложили поехать на заседание Президиума ЦК. Он приехал, доложил об итогах своей поездки и сразу почувствовал, что дело «не в итогах, а совсем в другом». Его поездку одобрили, признав «полезной для сближения советского народа с югославским и албанским народами». Но в то же время отметили «поспешные и не совсем правильные выводы в оценке положения в Югославии»{1051}.
Но то был только зачин. Потом Суслов зачитал постановление о состоянии партийно-политической работы в советской армии и состоянии руководства Министерства обороны. Пораженный Жуков заявил:
– Готов признать критику и поправить ошибки. Но не считаю правильным, что без меня собирали такое совещание и обсуждали вопрос. Вывод считаю диким – что я стремился отгородить вооруженные силы от партии. Отметаю, что запретил кому-то информировать ЦК. Прошу расследовать, что я принижаю партийно-политическую работу в армии. Я не признаю, что это делал. О товарище Желтове: я считаю его как руководителя политической работы в армии слабым. О культе личности: слава мне не нужна, но есть, видимо, ляпсусы. Прошу назначить комиссию для расследования.
Все было напрасно. Члены и кандидаты в члены Президиума один за другим предъявляли ему широкий спектр обвинений, дополнявших главное{1052}. Ему сказали:
– В Президиуме создалась тревога, как бы Жуков своим характером и авторитетом не заставил нас плясать под свою дудку. Члены Президиума боятся тебя и потому не доверяют{1053}.
Решено было освободить Жукова от обязанностей министра обороны, назначив на этот пост Малиновского{1054}.
В ту же субботу 26 октября Жуков позвонил Хрущеву и в ходе часового разговора сказал ему:
– Ты лишаешься лучшего друга{1055}.
А потом был пленум ЦК КПСС, оформивший это решение. Итак, его обвинили в том, что он не хочет, чтобы Центральный комитет ближе знал жизнь вооруженных сил, деятельность министра и командующих.
Выступавшие (а всего их было 25 человек, в том числе 16 военных), не только одобряли отстранение Жукова от обязанностей министра обороны, но и предлагали вывести его из Президиума ЦК и из членов ЦК. 29 октября все члены ЦК, кандидаты в члены ЦК, члены Центральной ревизионной комиссии и приглашенные (командующие видами войск и военными округами) проголосовали за это, после чего Жуков покидает зал, а председательствовавший на заседании Хрущев сказал вслед ему:
– Это хорошая демонстрация силы, единства нашей партии{1056}.
