Текст книги "Хрущевская «оттепель» и общественные настроения в СССР в 1953-1964 гг."

Автор книги: Юрий Аксютин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 44 страниц)

Председатели плановых комиссий на местах обосновывали предложение формировать совнархозы в крупных регионах, охватывающих территорию нескольких областей. Секретари же обкомов, кроме, пожалуй, Иркутского и Львовского, выступали за то, чтобы каждая область имела свой совнархоз. Это и понятно. Если область становилась центром руководства не только сельским хозяйством и местной, то есть мелкой промышленностью, но промышленностью средней и даже крупной, а также всем строительством, то первый секретарь обкома приобретал решающий голос при решении любого вопроса, касающегося всех сфер идейно-политической, культурной и социально-экономической жизни на данной территории, то есть превращался в своего рода феодала. Вот почему они так рьяно поддержали предложение Хрущева. А так как им принадлежало большинство в ЦК, они могли бы заблокировать там любые другие инициативы, исходящие от управленцев-хозяйственников. Их точка зрения, безусловно, заставила и самого первого секретаря ЦК КПСС скорректировать свое первоначальное мнение о создании совнархозов на основе укрупненных административно-экономических районов.

Решимость втиснуть совнархозы в рамки уже существующих административных границ была настолько сильной, что поступали порой вопреки очевидной целесообразности. Если их образование на Сахалине, Колыме и Камчатке еще как-то можно было оправдать изолированностью этих малонаселенных территорий, то что можно было сказать в пользу совнархоза в Амурской области, не обладающей почти никакой промышленностью и представляющей собой нечто вроде анклава между северной частью Хабаровского края и границей с Китаем. Не менее показателен другой пример – отношения между городом Москвой и Московской областью. И в горкоме, и обкоме партии неоднократно обсуждался вопрос о том, стоит ли создавать единый для города и области совнархоз. Первый секретарь МК КПСС И.В. Капитонов, выступая против, ссылался на чрезмерно большой объем выпускаемой в городе и области продукции (70 и 54 млрд. руб. соответственно):

– Если объединить, то управление будет очень сложным. Касаясь же высказываемой некоторыми озабоченности насчет того, как бы не пострадала очень тесная экономическая связь между городом и областью, он, признавая ее правильной, тем не менее заверял, что, и имея два отдельных совнархоза, можно будет «обеспечить четкую работу в смысле кооперирования, координации в работе этих совнархозов». Правда, не очень-то полагаясь на то, что такого рода аргумент способен развеять сомнения, не исключал, что «в будущем, когда… будет накоплен определенный опыт руководства хозяйством, можно будет вернуться к рассмотрению этого вопроса»^{873}. Признавал задним числом, что «есть много доказательств за то, чтобы был объединенный совнархоз», и возглавивший городской совнархоз К.Д. Петухов. Как и Капитонов, он вопрос о целесообразности объединения откладывал на будущее, «когда все будет налажено», но в то же время приоткрывал завесу над тем, почему осложнилась бы работа, если бы это было сделано сейчас:

– Объединение двух совнархозов потребовало бы изменения структуры партийного руководства, так как Мосгорсовнархоз тес-но связан с городским комитетом партии, а предприятия, расположенные в области, должны быть связаны с областным комитетом партии^{874}.

Вот где была «зарыта собака». Ведь партия была ядром всей советской системы, а ее аппарат – становым хребтом. Чтобы формировать совнархозы по экономико-географическим регионам, надо было проводить новую реорганизацию административно-территориального деления страны. Предпочли же поступить наоборот.

Лишь в самом конце «всенародного обсуждения», 4 мая в «Правде» решили опубликовать выступление в защиту министерств со стороны академика П.Я. Капицы. Ссылаясь на опыт Запада, где как раз тяжелая промышленность организована в виде крупных централизованных предприятий, которые именно поэтому добились заметных успехов (например, при решении технико-экономических проблем в принадлежащих им лабораториях), да и наших министерств, он делал такой вывод: «Не следует скрывать от себя, что при районировании промышленности эти преимущества в значительной степени будут потеряны»^{875}.

Итоги этого «всенародного обсуждения» можно в какой-то мере откорректировать с помощью исследования тогдашних общественных настроений, проведенного в МПУ.

Отнеслись положительно к этой реформе 14% опрошенных в 1998 г. и 11,5% опрошенных в 1999 г.

Офицер из ближнего Подмосковья В.Я. Самойлов в подобной децентрализации видел не только экономическую целесообразность, но и военно-стратегическую: «В условиях реальной угрозы развязывания ядерной войны поражение Москвы двумя-тремя ядерными боеприпасами большой мощности означало бы конец централизованного управления производственным потенциалом государства. Многие офицеры в звене рота – батальон – полк (доморощенные стратеги и я в том числе) именно так и понимали образование совнархозов как пунктов управления производством на случай войны. В войсках распространялись слухи о подземном убежище для центрального правительства в районе Куйбышева и о строительстве таких же убежищ в Казани, Свердловске, Кемерово и Красноярске… Одновременно Хрущев решал и еще одну задачу – без забот и хлопот удалить из Москвы неугодных ему сталинских министров». «Была возможность разобраться с проблемами на местах», – верила сотрудница НИИ искусственного шелка А.И. Коншина. Соглашался, что эта мера необходима, студент МВТУ Е.В. Шишков^{876}. «Образование совнархозов было в интересах правительства, а значит и народа», – рассуждала В.Г. Левина из военного гарнизона Остафьево в Подмосковье. Из принципа: «Жираф большой, ему видней», – исходила инженер-строитель из Лыткарина Л.И. Олейник^{877}.

Не верили в полезность реформы, не понимали ее необходимости, посчитали непродуманной соответственно 9 и 20% опрошенных.

«Считали, что это регресс, что все изменится к худшему», – сообщал рабочий завода № 17 в Подольске А.Д. Арвачев^{878}. «Самой настоящей чехардой в экономике» назвал ликвидацию министерств юрист из Тюменской области И.Н. Шаров^{879}.

«Ослабляло центральную власть» и потому не нравилось это технику станкостроительного завода «Красный пролетарий» в Москве В.В. Токареву^{880}.

«Совнархозы – это чушь, они были лишним звеном», – утверждает Д.И. Авдеев, сотрудник НИИ стекла в Москве^{881}. Разделяла опасения, что нарушатся отлаженные связи между предприятиями, библиотекарша из Астрахани А.М. Вавилова. По мнению инженера Московского нефтеперерабатывающего завода в Капотне А.С. Шуровой, Министерство нефтяной промышленности только-только начало более или менее работать, а теперь предстояло все заново, «не знали, к кому обращаться, запутались». Как «шаг назад по сравнению с достигнутым при Сталине» и как «первый шаг к разделению единой страны на части» расценил реформу выпускник одной из харьковских военных академий Е.Д. Монюшко, распределенный на работу в Москву, на автомобильный завод им. Сталина^{882}. «Безобразий стало больше», – задним числом судит учительница Н.Ф. Иванова из поселка Онуфриево в Истринском районе^{883}. «Крестьяне считали, что это ошибка», – утверждает зоотехник И.А. Емашов из совхоза «Лермонтовский» в Пензенской области^{884}.

Не понимали смысла, не видели разницы 4% опрошенных в 1998 г.

«Было одно ведомство, стало другое», – говорил М.Я. Шепелев, снабженец с завода «Красный пролетарий» в Москве^{885}. Не понимали смысла реорганизации, не видели разницы между министерствами и совнархозами, а просто воспринимали это как должное, по словам работницы Московской вышивальной фабрики М.Я. Расторгуевой^{886}. «Зачем это было сделано, мы не понимали, да и не стремились разобраться», – вспоминал А.А. Налимов из Ивантеевки, работавший на одном из заводов в Москве, в Сокольниках^{887}. «От перестановки слагаемых сумма не меняется», – говорил военный инженер из Крас-ноярска-26 П.А. Писарев. «Хрен редьки не слаще», – поговаривал курсант Чкаловского авиационного летного училища В.С. Безбородое. «Перевешивание порток на новый гвоздок!» – еще хлеще выражалась учительница М.М. Крылова из деревни Ключевая в Калининской области^{888}.

Двойственно, неоднозначно отнеслись к реформе соответственно 2 и 2,5% опрошенных.

Своего мнения не имели, остались безразличными соответственно 19,5 и 24% опрошенных.

«Эта тема не представляла интереса» для А.П. Петровой, технолога предприятия п/я 429 в Москве^{889}. Не очень затронула реорганизация К.Н. Глухову, диспетчера на одном из московских заводов^{890}. Не волновало это К.Г. Кудрявцеву, работницу завода оптического стекла в подмосковном Лыткарине^{891}. Никаких эмоций не было у О.В. Фоменковой, работницы Дрезненской фаянсовой фабрики^{892}.

«Простому человеку трудно разобраться и понять такое решение», – говорила медсестра из железнодорожной больницы в Коломне Т.Ф. Ремезова. Не задумывалась над этим работница керамического комбината в Железнодорожном Е.А. Клименкова. Не интересовала эта реорганизация военного техника Н.Е. Чепралова из поселка Насосный в Азербайджане и рабочую Раменского текстильного комбината «Красное знамя» Т.П. Евсееву. Не очень интересовала она и А.А. Чуркина, строителя из Новосибирска. Не коснулась она и рабочей 1-го часового завода О.Н. Гуськовой, занимавшую, по ее словам, «отнюдь не руководящую должность», и рабочего завода № 30 С.С. Глазунова, который тоже «участия в управлении не принимал», и лаборантки завода «Электросталь» Л.И. Есиповой, и рабочей Ногинского завода топливной аппаратуры М.В. Есиной, и многих других респондентов. Не придала ей внимания техник завода № 500 М.С. Севастьянова. «Эти изменения затронули лишь начальство», – подмечала рабочая Клинской лыжной фабрики Л.Я. Титова^{893}.

Не знали о реформе, не слышали о ней соответственно 7 и 2,5% опрошенных.

Не знала доярка Т.Ю. Пшеницына из совхоза «Коробовский» в Шатурском районе^{894}. Утверждает, что не слышала рабочая Московского электрозавода им. Куйбышева Л.П. Агеева, кстати, член КПСС^{895}. «В то время не работала и не следила за событиями» учительница Е.А. Петрова из поселка Осинки в Куйбышевской области^{896}. Ничего не слышали о реформе не только работница Перхушковской больницы в Подмосковье Е.И. Сиротинина, но и ее брат, рабочий завода № 23 в Филях Н.И. Сиротинин^{897}.

Затруднились с ответом соответственно 3 и 10% опрошенных.

Не помнят или помнят плохо соответственно 8,5 и почти 14% опрошенных.

Понятно, почему не может вспомнить о ликвидации промышленных и строительных министерств колхозница А.А. Комарова из деревни Захарово Малоярославецкого района: «Наверно не слышала», ибо ее это никак не касалось. Труднее объяснить, почему не запомнила это фельдшерица А.М. Глушкова, работавшая в Министерстве легкой промышленности, которое подлежало ликвидации^{898}.

Нет ответа или он не поддается толкованию еще у соответственно 21 и почти 13% опрошенных.

«Никаких изменений не было», – говорил шофер автобазы Центросоюза Н.В. Рыков. «Все развалили и ничего не создали», – задним числом судила рабочая Московской хлопчатобумажной фабрики им. Фрунзе Ф.С. Никитина. По мнению М.Т. Широковой с Реутовской хлопкопрядильной фабрики, «это ничего не дало, просто поменялось название»^{899}. И таких высказываний, когда оценка 1957 г. подменяется оценкой гораздо более поздней, – масса.

Итак, несмотря на широкую «дискуссию», большинство населения не проявило интереса к проблеме «совершенствования управления промышленностью и строительством» и отнеслось к ней равнодушно, или так, что она не осталась у них в памяти, они затрудняются с ответом или вовсе не отвечают на вопрос. Определенную заинтересованность проявило явное меньшинство, причем в нем превалировали те, кто не проявил доверчивости к предлагавшимся Хрущевым радикальным изменениям в системе управления промышленностью и строительством.

Да, противников хрущевского плана было немало. Но оппозиция оказалась бессильной перед его напористостью, подкрепленной поддержкой партийного аппарата, перед его изворотливостью и хитростью, способностью внести раздор в стан своих потенциальных противников. Так, он вначале обещал оставить 6 министерств, обеспечивающих нужды военно-промышленного комплекса.

7-11 мая состоялась сессия Верховного Совета СССР. На ней по докладу Хрущева был принят закон «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством» и внесены изменения в Конституцию СССР, зафиксировавшие изменения в управленческих структурах. Перестройка заключалась в ликвидации 25 отраслевых министерств и в создании на местах советов народного хозяйства (совнархозов). Их председатели формально назначались правительствами союзных республик (после соответствующего решения ЦК КПСС), но так как входили в бюро региональных парткомов, то на деле больше подчинялись первым секретарям этих парткомов. На сессии раздавались голоса в пользу того, чтобы расширить права и директоров предприятий. Но предложение это показалось чрезмерно радикальным и отклика не нашло. Сохранены были (но об этом не сообщалось в печати) только те министерства (авиационной, оборонной, радиотехнической и судостроительной промышленности, а также среднего машиностроения) и ведомства (Специальный комитет по реактивной технике и Главатом), которые обслуживали нужды вооруженных сил^{900}.

Сразу же после окончания сессии Верховного Совета собрался президиум Совета министров СССР, чтобы обсудить, как приступить к реализации только что принятого закона. И тут выяснилось, что никто этого не знает, что никаких предложений подготовлено не было. Один лишь А.Н. Косыгин представил проект ликвидации аппарата министерств, им курируемых^{901}.

Между тем перестановки в правительстве, начавшиеся в связи с ликвидацией отраслевых министерств, стали принимать непонятный для некоторых членов коллективного руководства, а потому подозрительный характер. Из 12 членов президиума Совета министров 4 представляли Госплан (его новый председатель И.И. Кузьмин, его первый заместитель А.Н. Косыгин, а также заместители М.В. Хруничев и В.В. Мацкевич, отвечавшие соответственно за промышленность и сельское хозяйство) и были связаны, как отмечал Молотов, корпоративной дисциплиной^{902}. И поэтому перед ним, а также перед Маленковым, Кагановичем и Первухиным вполне реальной могла встать перспектива лишиться того круга дел, которые они до сих пор курировали в качестве заместителей главы правительства.

На заседании Президиума ЦК 31 мая 1957 г. обсуждался представленный Молотовым проект положения о возглавляемом им министерстве государственного контроля. Было признано необходимым поручить Молотову переработать его предложения с учетом высказанных во время обмена мнениями замечаний^{903}. А замечания эти были довольно критическими. Брежнев, например, сказал:

– После декабрьского и февральского пленумов ЦК некоторые члены ЦК и другие партийные работники в беседах высказывали мнения о нецелесообразности иметь Госконтроль в таком виде и с такими функциями, которые он выполняет.

– Нам в ЦК неизвестно, с кем вы ведете разговоры, – неожиданно вскочил и чуть ли не взревел Маленков. – Доложите нам, с кем вы ведете подобные разговоры.

«Казалось бы по пустяку, – рассказывал месяц спустя Аристов. – Раньше этого за Маленковым не замечалось». Но навряд ли это был пустяк. И Молотов, и Маленков, вполне возможно, увидели в этом определенную интригу. Но если Молотов сумел сохранить невозмутимость, то Маленков сорвался. Брежнев же продолжал:

– Такие предложения высказывали, в частности, товарищи Игнатов, Яковлев и другие. Вот есть статья Игнатова в «Правде» (от 6 мая. – Ю. А.), в которой написано, надо ли это министерство иметь.

Один из упомянутых был первым секретарем Горьковского обкома и было известно, как к нему благоволит Хрущев. Другой после отъезда Брежнева в Москву возглавил Казахстанскую партийную организацию. И каждому было понятно, что подобные мнения в центральном партийном органе могут выражаться только с согласия первого секретаря ЦК. Это, естественно, не могло оставить безразличными ни Молотова, ни вставшего на его защиту Маленкова. Но нападать на самого Хрущева сейчас, по этому именно поводу, они, очевидно, не решились. И Маленков, почувствовав, что зарвался, затих^{904}.

В том, что первые секретари республиканских и областных партийных комитетов, а они составляли большинство из 133 членов ЦК, поддержали только что проведенную реформу управления промышленностью и строительством, нет ничего удивительного. Ведь она делала их более независимыми от центра, отныне отпала необходимость клянчить у союзных министров деньги, стройматериалы и оборудование для возведения того или иного объекта: ведь председатель совнархоза теперь будет под боком, во многом завися от первого секретаря и его людей, фактически он становится одним из них, наряду со вторым секретарем и председателем облисполкома. Вот почему все региональные партийные руководители, как один, горою встали за Хрущева, когда его вскоре попытались снять, и единодушно ополчились на его противников.

Что же касается самих совнархозов, из-за которых так сильно разгорелись разногласия в высшем руководстве, то они в первые два-три года вроде бы неплохо справлялись со своей главной обязанностью: мобилизовывали местные ресурсы и координировали деятельность расположенных в данном экономико-административном районе предприятий, направленную на выполнение плановых заданий, спускаемых, как и раньше, из центра.

Но со временем все очевиднее становилось, что прежнюю ведомственную раздробленность сменила не меньшая раздробленность, местническая. Особенно страдала связь промышленности с наукой, сосредоточенной в основном в Москве, Ленинграде и нескольких других крупных городах. Пришлось изымать научно-исследовательские институты и конструкторские бюро из ведения совнархозов и создавать государственные комитеты по отдельным отраслям науки и техники. Однако и этого оказалось недостаточно. Стали укрупнять экономико-административные районы и совнархозы. В результате их число сократилось со 105 до 47. А после того как в 1964 г. был отправлен в отставку Хрущев, приказало долго жить и его детище. Эксперимент с совнархозами был признан неудавшимся.

2.3.2. Кампания против «нигилизма» и «ревизионизма»

Противоречивые тенденции в состоянии и развитии общества продолжали существовать и после 1956 г. Наиболее наглядно они проявились в среде литераторов.

С одной стороны, в январе – феврале 1957 г. в Союзе писателей были восстановлены поэты Б.А. Слуцкий и (посмертно) П.Н. Васильев, а военная коллегия Верховного суда реабилитировала еще никому не известного А.И. Солженицына. Вышел первый номер литературно-художественного журнала «Москва» довольно либерального содержания. 8 апреля премьерой спектакля по пьесе В. Розова «Вечно живые» в помещении МХАТа открылась Студия молодых актеров, вскоре получившая статус театра «Современник».

С другой стороны, продолжалась резкая критика романа Дудинцева «Не хлебом единым», поэмы Кирсанова «Семь дней недели», рассказов Гранина «Собственное мнение» и А. Яшина «Рычаги», стихотворения Евтушенко «И другие», а также выступления О. Берггольц, в которых «ревизовались постановления ЦК по идеологическим вопросам»^{905}. Досталось и ни в чем себя не проявившему Б. Пастернаку. Но именно за то, что он продолжает «жить как бы в башне из слоновой кости».

– Он предпочитает четыре стены своей комнаты общению с людьми, – сетовал, например Л. Ошанин. – Жалко крупного художника, обрекающего себя на одиночество, ушедшего в своеобразную «внутреннюю эмиграцию»^{906}.

Несмотря на открытые попятные движения власти в отношении либерализации, в литературно-художественной среде надежды на эту либерализацию отнюдь не иссякли.

– Мы всерьез приняли призыв XX съезда к критике недостатков и убеждены, что правильно его поняли, – говорил на правлении Московской организации Союза писателей в марте 1957 г. поэт С. Кирсанов.

На борьбу в литературе и вокруг нее «между разными приятия-ми XX съезда» указывала там же М. Алигер, сетуя на то, что «есть силы, которые хотят заглушить те прямые указания, которые дал нам съезд»^{907}.

14-17 мая проходил пленум правления Союза писателей СССР, на котором присутствовали руководители партии и правительства. Накануне, в понедельник 13 мая главный редактор «Литературной газеты» В.А. Кочетов разговаривал с Хрущевым:

– За последний год положение в литературе складывается просто, я бы сказал, трагически, – жаловался он. – Я товарищу Поспелову говорил, что советская литература уходит из рук партии. Появляются один за другим романы вроде романа Дудинцева, рассказы. Театры наводняются спектаклями черт знает какими. Это волнует нас, писателей-коммунистов.

Это был, как потом рассказывал Кочетов, решающий разговор. «Потому что ходили всякого рода слухи по поводу позиции тов. Хрущева по отношению к литературе, якобы, он сказал, не надо вмешиваться в писательские дела и т. д. Всякие подобные слухи деморализовали и тормозили работу среди писателей».

– Подавляющее большинство писателей стоит на правильных позициях, – заверял он. – Только какая-то кучка, до крайности активная, создает массовидность протеста против партийности нашей литературы и умелыми, объединяющими действиями создает угрожающее положение в нашей писательской организации. Она за размагничивание нашей советской литературы^{908}.

Сориентированный таким образом Хрущев и пришел к писателям, собранным в ЦК КПСС. Как впоследствии вспоминал В. Каверин, у многих участников этой встречи была надежда, что первый секретарь ЦК КПСС поддержит «либеральное» направление в литературе. «В кулуарах до заседания и на самом заседании в любой речи чувствовалась неуверенность: никто не знал, зачем нас созвали и что скажут члены правительства, сидевшие за столом в полном составе».

Первый секретарь союза А.А. Сурков говорил о себе, причем, как это ни странно, в каком-то прощальном, подводящем итоге тоне:

– Я исполнял гражданский долг и готов всегда освободить свое место.

Ясно было, что он был не в курсе, зачем устроено это внеочередное собрание. Украинский поэт М. Бажан почему-то упомянул недоброй памяти «Серапионовых братьев» и, как бы отпуская им грехи, отметил, что из их рядов вышли Федин, Тихонов и Вс. Иванов. С ним в скрытую полемику вступил ленинградец А. Прокофьев:

– Если бы кому-нибудь пришло в голову делить писателей на левых и правых, то я посчитал бы своим партийным долгом заявить, что принадлежу ко вторым^{909}.

Когда все речи были произнесены, слово взял Хрущев. Говорил он два часа. Начал он с заявления:

– Вас много, а я один. Вы написали много книг, но я их не читал, потому что, если бы стал читать их, меня бы выгнали из Центрального комитета.

Затем заговорил о мятеже в Венгрии, рассказав, как он приказал Жукову покончить с контрреволюционерами в три дня, а тот покончил в два.

– Мятежа в Венгрии не было бы, – уверял он, – если бы своевременно посадили бы двух-трех горлопанов.

И упомянул в связи с этим «кружок Петефи», подражая которому, некоторые наши писатели пытаются «подбить ноги» советской литературе.

– Они хотели устроить у нас «кружок Петефи». И совершенно правильно, по-государственному поступили те, кто ударил их по рукам^{910}.

– Некоторые товарищи односторонне, неправильно поняли существо партийной критики культа личности Сталина, – говорил он. – Они попытались истолковать эту критику как огульное отрицание положительной роли Иосифа Виссарионовича Сталина в жизни нашей партии и страны и встали на ложный путь предвзятого выискивания только теневых сторон и ошибок в истории борьбы нашего народа за победу социализма, игнорируя всемирно-исторические успехи Советской страны в строительстве социализма^{911}. О романе Дудинцева он говорил:

– В его книжке, которую сейчас пытаются использовать против нас реакционные силы за рубежом, предвзято надерганы отрицательные факты и тенденциозно освещены с недружественных нам позиций… У читателя создается впечатление, что автор не проникнут заботой об устранении увиденных им недостатков в нашей жизни, а умышленно сгущает краски, злорадствует по поводу недостатков^{912}.

Касаясь же сборника «Литературная Москва», первый секретарь ЦК КПСС сослался на то, что опубликованные в нем «порочные в идейном отношении произведения и статьи» уже вызвали «резкое осуждение со стороны нашей общественности, и прежде всего самих писателей».

– Между тем члены редколлегии альманаха продемонстрировали свое неуважение к критике их ошибок, к мнению своих товарищей по перу и уклонились от прямого и честного выступления по поводу занятой ими позиции. Особенно следует сказать об Алигер, она берет под защиту опубликованные в альманахе произведения, в которых протаскиваются чуждые нам идеи^{913}.

Выразив сожаление, что среди работников литературы и искусства встречаются еще такие люди, поборники «свободы творчества», которые «хотят, чтобы мы проходили мимо, не замечали, не давали своей принципиальной оценки и не критиковали подобные произведения», в которых «в извращенном виде» рисуется жизнь советского общества, Хрущев заключил:

– Мы открыто заявляем, что такие взгляды противоречат ленинским принципам отношения партии и государства к вопросам литературы и искусства^{914}.

В то же время он взял под защиту тех писателей и художников, против которых, называя их презрительной кличкой «лакировщик», ополчились «носители ошибочных и вредных взглядов и настроений». Ведь в произведениях таких писателей, как Грибачев и некоторые другие, «даются правдивые и яркие примеры поступательного развития советского общества, положительные образы наших современников»^{915}.

«Как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был ясен», – замечал Каверин: «Пахло арестами»^{916}. Ясен он был и для тех, кто его сюда пригласил. «Мы радовались ей, это был для нас праздник, – рассказывал Кочетов. – Никто из этой кучки, которая только что сотрясала основы социалистического реализма и партийности в литературе, – никто из этой кучки на пленуме не сказал ни слова»^{917}.

Оказавшийся в «этой кучке» А.Т. Твардовский заносил свои впечатления в дневник: «Речь Хрущева – она многими благоговейно и дословно записана – рассеяние последних иллюзий. Все то же, только хуже, мельче. Рады одни лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку… Вечером после совещания поехали на могилу Фадеева. «С поминок на поминки», как сказал очень удрученный Овечкин». По его убеждению, таких удрученных было процентов 70 участников совещания. И среди них, как ему показалось, оказался сам Сурков. Но тот уже на следующее утро излагает партгруппе правления Союза писателей содержание речи Хрущева по своей записи и говорит об «огромном значении» и «принципиальной постановке вопроса» и т. д. и т. п. А уже вечером того же дня в течение полутора часов держит вступительную речь к докладу секретариата на пленуме правления в Доме кино. «И все пошло своим чередом – никому не нужное, слышанное и надоевшее»^{918}.

– Мы не можем мириться с тем, что у нас появляются произведения, в которых возводится клевета на нашу действительность, – заявил П. Бровка.

По мнению С. Михалкова, «путанные статьи, двусмысленные рассказы, странные стихи» вызывают, мягко говоря, недоумение и тревогу:

– Авторы этих произведений, скажем, Яшин или Дудинцев, метя в противника, попадают в своих. Не хотели, но попали.

«Ослабление высокого чувства социальной и общественной ответственности писателя» увидел в таких произведениях Л. Новиченко:

– Как бы ни отстаивал Крон в своих «заметках писателя» право на «писательскую свободу», как бы ни живописал об этом, такие высказывания и писания идут лишь на потребу мещанства и наших идейных врагов.

В. Закруткина интересовало, почему те, о ком сейчас говорят, не отстаивают свою точку зрения:

– Мы ждем, чтобы эти московские товарищи вышли сюда и сказали, что они думают, чего они хотят, какие позиции они отстаивают в литературе, что они намерены делать завтра и послезавтра.

А. Дымшица огорчило то, что поэт Антокольский на недавней дискуссии о поэзии в Ленинграде расхваливал творчество Пастернака:

– Я думаю, что такими стихами, какие печатает Пастернак сейчас, он расплачивается за отход от жизни, за позицию, которую он занял. И неверно его возносить перед лицом молодежи, для части которой он становится знаменем эстетства и жречества в литературе.

– Пройдет еще год-два, и начисто забудутся эти «гениальные», «непонятные» рассказы, романы, стихи, – выражал уверенность Л. Соболев. – Это пена на волне, прокатившейся по нашей стране после XX съезда партии. А пена, как известно, лопается.

Что-то пытались объяснить М. Шагинян, В. Овечкин и К. Федин. Но Сурков в своем заключительном слове назвал их выступления «половинчатыми» и «уводящими от спора». Странной показалась ему и позиция редакторов «Литературной Москвы», которые предпочли здесь отмалчиваться:

– «Подвиг молчания» в наших условиях – ширма, прикрывающая мелочность мелкобуржуазного фрондерства. Замкнувшись в скворечник молчаливого отсутствия, можно очень легко оказаться в стороне от жизни. Надо набраться мужества и переоценить свои ложные позиции^{919}.

Иного мнения по этому поводу придерживался Твардовский, записывая в свою рабочую тетрадь: «И хорошо сделал, что не выступал, – молчание поистине золото»^{920}.

Наверное, чувствуя себя не очень удобно перед лицом «молчунов», с некоторыми из которых его связывали неплохие товарищеские отношения, а может быть и заручившись соответствующим одобрением на Старой площади, Сурков завершил свое выступление следующими словами:

– Было бы крайне вредно, если бы мы сочли деятельность нашего пленума, проходившего на большом накале политической страсти, какимто сигналом к стрельбе по инакомыслящим в литературно творческих вопросах. Задача убеждения, задача перевоспитания была и остается для нас главной задачей и базой для настоящей консолидации. Но осуществлять сплочение нужно на четкой идейной платформе, объединяя все живые силы литературы и отметая все, что мешает ее развитию^{921}.

Пять дней спустя, 19 мая на подмосковной правительственной даче в Семеновском (бывшей «дальней» Сталина) руководители партии и правительства встретились «в неформальной обстановке» с писателями, художниками, скульпторами и композиторами^{922}.

Перед этим, рассказывал потом на пленуме ЦК Каганович, члены Президиума ЦК, заслушав сообщение Хрущева «и еще кого-то» о делах в Союзе писателей, одобрили предложенную «линию борьбы с извращениями в литературе, с уклонами, которые имеются, в особенности в Московской писательской организации». Собралось там человек 300-400. С женами. Начался обед, пошли речи. Хрущев выступал 4 раза^{923}. Говорил об успехах СССР. О необходимости догнать и перегнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения^{924}. Но в основном критиковал писателей. Говоря о том, что случилось в прошлом году в Польше и Венгрии, сказал, что, если кто собирается пойти по тому же пути, пойти против линии партии, того «в порошок сотрем»^{925}.